Разовая акция или как ситуация выходит из-под контроля

Виктор смотрел на потёртый корешок книги о ядах и не видел перед собой ничего, кроме неоново-малинового свечения. Труд Синджеда, написанный кровью невинных подопытных. Кровью его нерождённого ребёнка. Виктор с трепетом коснулся пожелтевших страниц — шершавая бумага застыла под пальцами размывающимся отпечатком прошлого. Он огладил ломаные закорючки давно знакомого почерка; въевшийся нажим, с которым Синджед давил на лист, и сухость тыльной стороны его ладони — Виктор чувствовал её на губах, эфемерную, тающую, жгучую. Он помнил, как стоял позади, наблюдая за тем, как его дорогой Син не разгибаясь исписывает четвёртый лист, как плавно движется его рука, как скрипит ручка и тяжелеет бумага. Виктор чувствовал клокочущую внутри нерешительность и плавящееся на языке предвкушение, подходил ближе и опускал руки на ссутулившиеся плечи. — Передохнём? — он потирался носом об изгиб шеи и вдыхал болезненно впивающийся в лёгкие запах сырости. — Я соскучился, Син. Виктор смотрел на абзац с резко скакнувшими буквами и изменившимся цветом чернил — он помнил, как Викки скучал, помнил, как в тот самый момент Синджед отложил бумагу и ручку, как повернулся к нему и бегло прошёлся по телу покрасневшими глазами. Руки Синджеда неизменно подрагивали и тёрлись о нежную кожу рёбер: Викки был безнадёжно пьян этим медленно разъедающим органы чёрствым внутренним зудом, а Синджеда вело от науки — так вышло, что их дороги оказались тесно переплетены. Так бывает. Виктор это не выбирал. Голос Джейса доносился издалека и смазывался о щёку вместе с фантомным прикосновением мертвенно сухих губ. Виктор чувствовал, как костлявые пальцы Синджеда сдавливали его и поднимались к горлу мучительным комом вновь накатившей тошноты. Он захлопнул книгу и всмотрелся в невидимый узор пушистого ковра. Когда-нибудь он обязательно решится поговорить с Джейсом, когда-нибудь точно настанет подходящее время и он выскажет всё наболевшее, выльет на него поток бессвязных мыслей и, может быть, позорно расплачется, уткнувшись в плечо. Может быть, в ответ Джейс разозлится, может быть, никогда не сможет простить Синджеду того, что случилось, и, может быть, попросту убьёт его. Может быть, Виктор выдохнет с облегчением. Может быть, он не будет оплакивать смерть своего дорогого наставника. Может быть, где-то в глубине души он и вправду хочет, чтобы жизнь Синджеда преждевременно оборвалась, чтобы он заплатил за содеянное и больше никогда и никому не вредил. Может быть, беспокойство о нём не было одной из главных причин его опасений насчёт разгоревшейся в Нижнем городе войны. Может быть, Виктор и вправду забыл всё светлое, что связывало их долгие годы. Может быть, внутри него действительно осталась лишь плещущаяся в груди едкая темнота. Может быть. Но пока что-то внутри каждый раз болезненно вздрагивало при упоминании его имени — и Виктору негде было спрятаться.

***

Он открыл глаза, когда стрелки часов давно перевалили за полдень. Последним воспоминанием прошлого вечера был Джейс, замотанный в шарф и натягиваюший ботинки. Кажется, Виктор отправил его за лаймами. Кажется, лаймы Джейс нашёл, потому что сейчас Виктор сжимал в руке записку с едва читаемым: «Лаймы на кухне, там же завтрак, который пригорел, но я очень старался и очень обижусь, если ты не поешь. Люблю, твой- Виктор поморщился, спрятав краснеющие щёки в согнутых коленях. –Джейс <3» Виктор потянулся в кровати, вдруг осознав, что проспал больше двенадцати часов. Он чувствовал себя совершенно разбитым и в глубине души злился на Джейса, потому что тот его не разбудил и теперь даже при хорошем самочувствии на работу останется в два раза меньше времени. Записку писал, шкафами гремел, в воде плескался, а пару раз ткнуть в бок не смог — жалко. Виктор в его глазах жалкий. Нога предательски ныла — то ли из-за долгого лежания, то ли из-за того, что в последнее время ныла каждая клеточка тела — и гудела. Поднявшись с кровати, Виктор отметил, что не может стоять даже с опорой на костыль. То, что за эти несколько недель ему стало труднее ходить, он принял: растущий живот смещал центр тяжести, а поврежденный опорно-двигательный аппарат не успевал перестроиться — всё естественно настолько, насколько может быть в его положении. — Утром это нормально, — вслух проговорил он, — утром даже Джейс хрустит суставами, а я вообще должен ссыпаться себе в трусы. Виктор вдруг понял, что совершенно точно не был готов к тому, что вообще не сможет ходить. Захотелось связаться с Джейсом. Захотелось ткнуться в выемку на груди и глубоко вдохнуть, а потом уснуть ещё на двенадцать часов — и повторять так до тех пор, пока ребёнок внутри не вырастет достаточно, чтобы появиться на свет. Виктор вдохнул — и вдруг закашлялся, почувствовав на языке знакомый солоноватый вкус. В груди распустилось тягостное стеснение, ладонь окрасилась алым, и несколько капель скользнули вниз, упав на пушистый светлый ковёр. Он кашлял так мучительно долго и громко, что перед глазами замигали цветные искры, а горло сократилось в рвотном позыве. Ему было страшно. Страшно случайно и нелепо задохнуться в собственной крови, страшно накашлять отслойку плаценты и страшно, что прогрессирующее заболевание может негативно повлиять на ребёнка. Приёма, назначенного через неделю, Виктор ждал с мокрыми ладонями и трепещущим сердцем. Ему должны будут сообщить пол их ребёнка, а вместо желаемой радости Виктор будет с ужасом ждать вердикта врача. Вердикта, который скажет, как долго он сможет наслаждаться отцовством. И, естественно, он не расскажет Джейсу, если ему пообещают меньше двух лет. Джейс наверняка закатит истерику, если ребёнок окажется «вторым, который не мальчик» или будет прыгать от счастья, вырядившись во всё голубое, если они ждут сына. Это отвлечёт его достаточно, чтобы не заметить, как тухнет взгляд Виктора. По крайней мере, ему оставалось надеяться. Виктор с трудом перевёл дыхание и, когда приступ отступил, бросил взгляд на испачканный ковёр. Он крепче вцепился в костыль и вяло зашагал в ванную. Умывшись и приведя себя в порядок, он подобрал влажную тряпку, моющее средство и поковылял обратно. Виктор бы ни за что не стал этим заниматься, если бы знал, что именно в момент, когда он неловко ползал на карачках, — ещё нелепее и кривее, чем любой здоровый — Джейс решит вернуться домой. — Дубак-то какой! — стук его зубов слышался из коридора отчётливее речи. — Так и помереть можно. Вик, ты тут читаешь или– Виктор, монотонно водящий тряпкой по ковру, поднял взгляд и встретился с растерянным лицом Джейса. Его приподнятая бровь таила в себе столько едва сдерживаемого смеха, что в следующую секунду тряпка полетела в довольную раскрасневшуюся от мороза морду. — Ты чего тут генералишь, солнце? — тряпку Джейс словил, перехватил и покрутил в пальцах. — Сейчас опять живот разболится. — Нет, — Виктор жестом потребовал вернуть тряпку. Тот факт, что в прошлый раз низ живота начало тянуть из-за слишком долгого сидения в одной — и очень удобной — позе, он предпочёл проигнорировать. — Чего у тебя тут? — Джейс уставился на потемневшие пятна. Просьба Виктора поискать в необъятных шкафах перекись ввела его в панику. — Ви, ты поранился? Надо было самому порезать эти грёбанные лаймы. — Талис, просто найди мне перекись, — Виктор подобрал упавшую тряпку и продолжил тереть. — Я в порядке. Я не поранился. — Но это кровь. Не делай из меня дурака, я знаю, как выглядит кровь, я, вообще-то, учёный и– — В говне мочёный, Джейс, — Виктор начинал закипать — сейчас это выходило гораздо проще, чем пять месяцев назад. Джейс сел рядом, поднял его лицо в своих — да какие же они огромные! — ладонях и приблизился к губам. Виктор прикрыл глаза в ожидании долгого и плавного поцелуя, — как бывало всегда, когда Джейс чувствовал малейший укол вины — но спустя несколько секунд ничего не произошло, и он нахмурился, недовольно посмотрев исподлобья. — Приступ? Виктор молчал. Как бы он ни отшучивался, Джейс и правда был умным и очень наблюдательным — разумеется, ровно настолько, чтобы не заметить пролетевшие мимо него четыре месяца беременности. Мягкий палец несколько раз с нажимом прошёлся от уголка губ к подбородку. — Да сдался тебе этот ковёр! От вкуса крови, оставшегося на языке, мутило. От запаха сырости, исходящего от тряпки, тоже, и соблазн Виктора улечься обратно в кровать был слишком велик, чтобы позволить себе так просто отступить. — Просто. Найди. Мне. В этом. Доме. Перекись. Я хочу быстрее закончить, Джейс, имей совесть. — Вик, — позвал Джейс. Большой палец огладил кожу приятной шершавостью — Виктор не понимал, что было жёстче, палец Джейса или его щека, но прикосновение отпечаталось встрепенувшейся в груди нежностью. — Солнце, — Джейс поцеловал его в кончик предательски зачесавшегося носа — Виктор отвернулся и чихнул. Малыш в животе предупредительно толкнулся. — Ну испачкал ты ковёр, бывает. Я на него миллион раз проливал что-то. Оставь. Виктор не заметил, как пальцы разжались и тряпка безжизненно расстелилась по полу. Джейс подхватил её ловким движением руки и спрятал у себя за спиной. Виктор рефлекторно потянулся к нему и неуклюже завалился на бок, подогнув запястье. Он болезненно шикнул, и лицо Джейса тут же взволнованно исказилось. — Так, Ви, я объявляю внеочередной постельный режим, — заявил он, поцеловав покрывшуюся мурашками кожу. — Мне твой кашель не нравится. — И на том спасибо, — ответил Виктор, лениво перебираясь обратно на кровать. Идея пойти в лабораторию уже не казалась такой заманчивой: приступ оставил после себя неприятную ломоту и слабость. — Я в порядке. — Себя успокаиваешь, — констатировал Джейс. — Ничего не болит? — Нет. — Не тошнит? — Пока ты не надоедаешь с расспросами. В ответ Джейс хохотнул, плюхнувшись рядом и зарывшись носом Виктору в волосы. — После метки ты стал пахнуть иначе. — Я не мылся со вчерашнего утра, — фыркнул Виктор, подопнув к себе одеяло. — Да нет же, — Джейс цокнул и закатил глаза, — просто…теплее. Мягче, что ли. — Мягче, — повторил Виктор, осознавая. — Сделаю себе парфюм с твоими феромонами, — мечтательно вздохнул он, чмокнув макушку. — Я и так почти всегда рядом, тебе будет меня много. — Вик, — Джейс вздохнул — прямо в ухо и издевательски громко — и потрепал его по затылку, — не привык ещё? — К чему? — К тому, что я ужасно тебя люблю и не могу тобой надышаться. Виктор отвернулся к стене и уткнулся лицом в подушку — на периферии сознания украдкой проскользнуло чистосердечное: возможно, он и сам был бы не против всегда иметь под рукой запах Джейса и пропитаться им от сердца до спутавшихся кончиков волос. Как и много дней до этого, Джейс бормотал что-то про будущее, про то, что малышу, «вообще-то, нужно купить коляску, кроватку и пеленальный столик и вообще-Виктор-нам-надо-походить-на-курсы-для-будущих-родителей-я-не-справлюсь», а уже спустя несколько минут сопел ему в шею. Каждый раз одинаково и каждый раз по-особенному интимно и чутко — так, что Виктор почти готов был растаять. И так, что проснувшаяся в теплоте размеренного дыхания совесть начинала скрестись где-то под рёбрами от осознания того, как сильно и трепетно сильный и трепетный Джейс оберегал их будущего ребёнка — ребёнка, которого Виктор скрывал от него долгих четыре месяца. Он чмокнул тёмную макушку, надеясь, что Джейс не проснётся от неловкого прикосновения губ. Время шло беспощадно медленно и уныло: день переливался в ночь, цеплял на себя новое утро и умиротворяющую тоску вечера, а затем исчезал, собираясь в комок протекающих мимо недель. Виктор стал видеть всё больше плюсов в том, что Джейс редко появлялся в лаборатории: он мог хромать и массировать ноющую спину, не боясь, что в ту же секунду под костлявый зад ткнётся страховочная подушка. До приёма врача оставалось всего ничего, и Виктор никак не мог сосредоточиться на работе. Он хлопнул кулаком по столу, когда несчастный винтик со слизанной шляпкой в третий раз закатился под тумбу. В третий раз Виктор наклонился, чтобы его достать, — боль в пояснице прострелила до холодного пота, а малыш в животе предупредительно толкнулся, наверняка имея в виду нетривиальное «папа, ты идиот». — Сиди спокойно, — придерживая живот и кряхтя, сказал Виктор. Наконец он нащупал винтик среди комков пыли и липкой паутины. — Ну ты смотри, справились, папа у тебя не беспомощный. Теперь вылезти, да? — Виктор, — Виктор поёжился, услышав приближающийся голос Скай. Сейчас она застанет его в таком виде, поймёт, что разогнуться бывает гораздо сложнее, чем согнуться, и начнёт волноваться. Неоправданно волноваться. С волнением Виктор прекрасно справлялся сам, поэтому кое-как махнул рукой: — Я в порядке, мне нужно время. С шумным выдохом он выпрямился — в спине что-то хрустнуло и принесло облегчение. Скай водрузила на стол контейнер с плескающейся в нём жижей. — Наш Джейс, — она шутливо прокашлялась, — простите, Глава Совета попросил передать тебе. — А это..? — Виктор приподнял крышку и принюхался. В желудке предательски заурчало. — Бульон куриный, сказал, — Скай оперлась на край стола и отвела взгляд. — Как ты? Давно мы… по душам не говорили. — А когда бы нам говорить, — Виктор хлопнул крышкой, выпуская наружу приятный аромат ещё горячего бульона. — То я по больницам, то тебя нет. Ты не против? — он кивнул на контейнер. — Ешь, конечно. У меня, — она ненадолго замялась, — семейные неурядицы. Брат заболел — ничего серьёзного, но родителям нужна была помощь. — От меня что-то нужно? — Виктор жадно втянул в себя первую ложку бульона, разлившуюся внутри приятным теплом. Соли Джейс не пожалел — сильно не пожалел. Но мысль о том, что он судорожно пытался запомнить рецепт, заботливо надиктованный Хименой, делала вкус не таким уж невыносимым — скорее, интересным. Пикантным. — Нет-нет, Виктор, спасибо, — Скай, очевидно, смутилась, — лучше скажи, как у вас с Джейсом, как твоё здоровье? Прости, если я вдруг лезу не в своё дело, но- — Пора привыкнуть, что в этой лаборатории ни у кого нет своих дел. Всё в порядке. Джейс не отлипает от моего живота — в следующей жизни у меня там будет одно большое родимое пятно. А в этой — синяки от его натираний. В ответ на это Скай как-то загадочно и мечтательно улыбнулась — Виктор не понял. — А сам малыш как? — К врачу вот скоро, — ложка плюхнулась в контейнер, подняв ворох брызг, часть из которых неприятно приземлилась Виктору на рубашку. — Уже знаешь, кого ждёте? — Скай улыбнулась, и на душе у Виктора чуть потеплело. Однако вопрос уколол прямиком в больное место. — Да хоть кого-то дождаться бы, — он отодвинул контейнер и потёр гудящие виски, — Джейсу скажешь, что я доел. — Волнуешься? — заметила Скай. Виктор бы возразил, но не хотел ставить себя в неловкое положение. Скай потянулась к его руке, но отпрянула, потупив взгляд. Наверное, ребёнок в его утробе воспринимался больнее золотого кольца на безымянном пальце Медарды. — Есть, — он перепробовал на вкус все пришедшие на ум слова, но на языке не осталось ничего, кроме солёного привкуса бульона, — некоторые трудности. Тот случай меня подкосил, признаю. Во всех смыслах. — Ты про..? — Да. Я, на самом деле, многим тебе обязан. — Брось, — отмахнулась Скай, и Виктор увидел, как покраснело её лицо. Малыш легонько толкнулся, и он рефлекторно прижал ладонь к животу. Каждый раз это ощущалось чудом: сколько бы дней ни прошло, Виктор не мог привыкнуть к тому, что мог осязать своего ребёнка. — А профессор знает, что его лучший ассистент вот-вот в декрет отправится? — Скай посмотрела хитро, и Виктор мысленно хлопнул себя по лбу. — Это одна из причин, по которой я всё-таки дошёл до Академии. Разумеется, в его планах ничего подобного не было и быть не могло, однако… Сегодня — хороший день, чтобы выслушать пару ласковых? — думал Виктор, стоя перед дверью в кабинет Хеймердингера. Костяшки пальцев готовились стучать, а сердце — остановиться в торопливом ритме. Малыш стучал тоже, и Виктор прислонился спиной к стене, пережидая активный поток шевелений. От долгого стояния нога ныла, а ломота в спине усиливалась — Виктор чувствовал себя стремительно увядающим хекс-кустом, напичканным неверными рунами. В голове пронеслась туманная мысль, но он откинул её подальше: влияние хекстека на органику было слишком мало изучено, чтобы рисковать. Сейчас Виктор, привыкший к авантюрам и безумным экспериментам в науке, боялся менять даже производителя витаминов и по пять раз перечитывал инструкции к лекарствам, ища в них заветное «разрешено при беременности и лактации». Когда онемение начало стремительно расползаться по подогнувшимся пальцам ног, дверь резко распахнулась, и он выпрямился по струнке, увидев в проёме Хеймердингера. Вся решительность поговорить мгновенно испарилась: сейчас Виктор не был уверен даже в том, что когда-нибудь вообще собирался в декрет. — Добрый день, мой мальчик! — профессор подошёл ближе и оглядел его с ног до головы. Под просторной рубашкой даже с его — Виктор подавил беззлобный смешок — точки зрения не было видно никаких изменений в фигуре, кроме, разве что, едва округлившихся бёдер. — Добрый, профессор. — Проходи, проходи, — он шире открыл дверь и кивнул в сторону кабинета. — Ты же ко мне? Не стой в дверях как чужой, присаживайся! «Как чужой», — мысленно повторил Виктор. Хеймердингер не считал его чужим. — Я скоро вернусь, ты посиди, — зайдя в кабинет, Виктор услышал мелкие отдаляющиеся шаги. Он осмотрел давно знакомые стены: висящие на поржавевших гвоздиках фотографии первых пилтоверских конференций, фотографии со дня открытия Академии, где Хеймердингер с гордостью представлял главные достижения науки, фотографии из зала Совета и запечатленные на них первые заседания — всё выглядело ровно так же, как одиннадцать лет назад, когда Виктор впервые зашёл сюда семнадцатилетним мальчишкой. Здание Академии ему, не видившему ничего, кроме заунских трущоб и крохотной лаборатории Синджеда, казалось огромным и до дискомфорта просторным — только здесь, в этой уютной маленькой комнатушке, доверху забитой книгами и воспоминаниями, он мог чувствовать себя в безопасности. Чувствовать себя так, будто ему никогда больше не придётся вернуться в кишащий токсинами родной Заун. — Я тут, мой мальчик, — Хеймердингер бодро прошагал к своему столу и забрался на стул. — Совсем с ума посходили: решили срочно переиздавать учебник по физике. А то, что текущее издание зарекомендовало себя на высшем уровне — это пустяки, кого это интересует? Ты рассказывай, рассказывай, теперь я весь внимание! Виктор вытер об штаны вспотевшие ладони. — Они будут вносить правки в текст или только иллюстрации? Может, формат поменяют? Ему не было никакого дела до нового учебника. — Их этот новый текст я поручу тебе ещё раз вычитать — опыт подсказывает, что опечаток и несостыковок там будет непозволительно много! Никому, кроме тебя, редактуру не доверю, мой мальчик! — Спасибо за доверие, профессор, — Виктор вымученно улыбнулся. Нет, он совершенно точно не собирался говорить ни о чём больше. Учебники, иллюстрации, редактура — от мысли, что ему каждый день придётся проводить несколько часов, согнувшись над чьими-то рукописями, спина заболела так сильно, что он едва сдержал рвущийся наружу вздох. Прилечь бы. Хотя бы на койку в лаборатории. — Я тогда принесу их работы сюда, а ты уже как удобно распределишь. Подразделов всего девять, быстро управишься! Виктор кивнул, зажмурившись. — Тебе нехорошо? — забеспокоился Хеймердингер. — Вот эти твои переработки мне поперёк горла, Виктор! Наука, прогресс — я всё понимаю, но запрещаю тебе неоправданно жертвовать собой! Действуй на дистанции, будь же ты немного попрагматичнее! Ещё и учебники эти… Ну как же так, мой дорогой? — Я в порядке, — Виктор выпрямился, как мог. До звездочек перед глазами. — Нет, голубчик, отправляйся-ка домой, — Хеймердингер покачал головой — отец Виктора делал точно так же, когда он снова использовал полезные в быту вещи в своих детских экспериментах. Хеймердингер и вправду относился к Виктору по-отцовски — с такой отдачей, что невольно хотелось прислушаться. — Сейчас же попроси Талиса или мисс Янг тебе помочь! И никакой работы сегодня, с учебниками потом разберёмся, ты не переживай. — Только не Талиса, — попросил Виктор. Он не хотел представлять перепуганное лицо врывающегося в кабинет и сносящего всё на своём пути Джейса. А колкая правда тем временем упрямо подступала к горлу и вертелась на языке. — Ей-богу, что он опять натворил?! — Я жду от него ребёнка, — Виктор пожал плечами, — это считается? Вздох Хеймердингера выбил его из колеи. — Виктор… — Именно об этом я и пришёл поговорить, — признался Виктор. — Я очень не хочу подводить Вас, профессор, но- — Не городи глупости, ни о каких «но» не может идти и речи! Ради Таргона, мой мальчик, как ты себя чувствуешь? — Сносно. — Врать ты, юноша, до сих пор не научился, — Хеймердингер погрозил ему пальцем. Виктор в ответ усмехнулся: профессор знал его как облупленного. — Как сердце чувствовало, что не стоило прощать Джейсу его выходки! — Хеймердингер слез со стула и засеменил по кабинету. Его ворчание терялось в шелесте ветхих книжных страниц и звуках торопливых шагов — в голове Виктора всплыли избитые разговоры о топоте маленьких ножек. — Чуть не выставили, а ему мало всё, полез он — на лучшего моего ассистента полез, подлец эдакий! Виктор наблюдал за Хеймердингером… Удивленно. Он ожидал, что профессор немного поворчит, может быть, расстроится, что придётся на время пристроить к себе кого-то менее проверенного, но никак не мог подумать, что Хеймердингер будет так отчаянно сетовать на судьбу и ругать Джейса. — Профессор, — осторожно позвал Виктор. Хеймердингер обернулся и шумно захлопнул книгу. — Ох, Виктор, — он сочувственно покачал головой, подошёл ближе и дотронулся до колена Виктора — прикосновение пробрало до костей и осело в груди комом, мешающим говорить, — непросто, непросто… Хеймердингер тяжело вздохнул — Виктору показалось, что в его глазах блеснули крошечные бусинки влаги. — Ты не думай сейчас о работе и лаборатории, ты это очень зря, — его маленькая рука поглаживала напряжённые мышцы, — и о Джейсе не думай, если он чего вдруг натворит. Тут уже как случилось, мой мальчик, тут уже ничего не поделаешь. Спокойно носи дитя и не переживай о пустяках; себя береги, а остальное уж как-нибудь. За годик твоего отдыха наука никуда не убежит: вернёшься, и мы вместе ещё десятки исследований проведём! От слов Хеймердингера по телу Виктора пробежала волна мурашек: он звучал так трепетно и нежно, что хотелось выть. Хотелось как можно крепче прижаться к оплоту безопасности и не отлипать от него, пока ситуация вокруг не уляжется и пока на сердце не расцветёт долгожданный покой. Сейчас, тая под бережными и трепетными прикосновениями Хеймердингера, Виктор понимал, что единственным, чего ему долгое время не хватало в почти наладившихся отношениях с Джейсом, была стабильность. Надёжность. Уверенность в завтрашнем дне и в том, что кто-то до дрожи близкий и находящийся рядом, сможет защитить его и ещё не рожденного малыша. Виктора грубо ткнули лицом в реальность — в ту реальность, которую было так тяжело признать и принять: он был уязвим. Уязвим из-за болезни, из-за груза прошлого, из-за тяжело протекающей беременности и из-за предательских чувств, которые не получалось заглушить временем. — Ты так вырос, Виктор. Я помню, как ты впервые пришёл сюда. Твои измученные глаза смотрели на мир науки с настоящим голодом — о мой мальчик, я больше никогда и ни у кого не видел таких глаз! — прошептал Хеймердингер. Когда-то то же сказал ему поверивший в него Синджед — и сейчас говорили вновь. — Я так горжусь тобой, мой мальчик, — брови Хеймердингера восторженно подпрыгнули, — и очень надеюсь, что малыш унаследует твою золотую голову. — Мне не говорить Джейсу, что вы его дурачком назвали? — усмехнулся Виктор. — Можешь сказать, — поддержал Хеймердингер. — И обязательно добавь, что он будет лично передо мной отвечать за каждый волосок, упавший с золотой головы моего лучшего ассистента! — Скажу, что вы пожелали ребёнку унаследовать его золотые руки, и он заплачет от радости. Когда Виктор вышел из кабинета Хеймердингера, он, наконец, почувствовал, как колени дрожали от волнения и как приятно по сердцу растекалось чувство безусловного принятия. Близящийся приём врача больше не казался таким пугающим — Виктору вдруг показалось, что он может справиться. Показалось, что он всегда мог.