The Promised Queen

      Рослин внезапно ощутила странное, почти нестерпимое желание увидеть рассвет после беспокойной ночи. Шатры застыли в предрассветном полумраке. Рядом с ней на перине всё ещё спала её мать, золотые пряди её волос раскинулись по подушке. Леди Кассана Эстермонт славилась своей густой, сиящей шевелюрой, и в юности вызывали зависть у подруг. Рослин унаследовала отцовские черты – чёрные волосы и голубые глаза, как у большинства Баратеонов, – но текстура волос, несомненно, достались от матери.       Почти всю прошлую ночь Рослин провела в объятиях матери, ища утешение, когда сон никак не приходил. Она слышала, что оба пострадали на дуэли, но подробностей не знала. Отец накануне отправился в покои Рейгара, и она даже не была уверена, вернулся ли он обратно.       Тревога поселилась с того момента, как вчера отец застал её у оружейной.       — Ты отдала своё благоволения Его Величеству? – спросил лорд Стеффон с глубокой обеспокоенностью. Он, конечно, заметил её распущенные волосы после того, как она повязала ленту на руку Рейгару.       Она могла лишь молча кивнуть. Отец больше не сказал ни слова, но это молчание тяготило её. Он велел стражнику проводить её обратно в шатёр. Было решено заранее: на поединок дочь не пойдёт. И Рослин даже благодарила отца за это – зрелище стало бы для неё невыносимым испытанием.       Правда, и сама она толком не понимала, зачем тогда обвила лентой руку кузена после его поступка. Слишком много всего произошло за такой короткий промежуток времени, мир её перевернулся с ног на голову. Ещё две недели назад она готовилась к свадьбе с Брандоном Старком и представила себе жизнь в Винтерфелле в качестве леди Старк. Но теперь всё изменилось: Лианна исчезла, Брандон успел обзавестись бастардом от Барбри Рисвелл, и та злополучная ночь с Рейгаром…       С самого начала всё пошло наперекосяк.       Она должна была оттолкнуть его без раздумий, когда Рейгар поцеловал её, но вино лишило её рассудка, оставив беззащитной перед собственными порывами. Её ошибка оказалась горькой смесью мщения за предательство Брандона: он завёл сына от Барбри, так почему же ей нельзя отдаться другому? – и неожиданной жадной ревности, желанием вернуть то, что когда-то было её, особенно после того, как Серсея открыто разгуливала по округе.       Но, убеждала себя Рослин, глупость той ночи ещё можно стереть. Чаша лунного чая решила бы такие проблемы. Рослин не была чужда подобным средствам; каждая придворная дама знала, как уберечься от последствий своих неблагоразумных поступков. Пока не было доказательств, тайна может быть похоронена.       Она ожидала, что Рейгар это поймёт. Он был наследным принцем, а не простым лордом, и ему следовало быть умнее, чем оставлять этот вопрос нерешённым. Королевский бастард ввергнет королевство в куда больший хаос, чем любовные скандалы знати. Но когда он отказался предпринять необходимые меры, её охватила паника. Если их раскроют, её судьба будет решена: либо Рейгар обязан будет жениться на ней, что было невозможно с Серсеей Ланнистер у всех на виду, – либо ей предстоит остаток жизни провести в материнском доме, затворницей в рясе септы, принесённой в жертву ради будущего короля.       Отец её любил, но Рослин прекрасно знала пределы этой любви. Лорд Стеффон Баратеон никогда бы не позволил своей дочери стать любовницей короля. Если бы его интересовали только свои амбиции, он бы оставил её в Королевской Гавани, а не увез в Штормовой Предел в тот же миг, как король принял решение.       Тем утром, когда рассвет медленно пробивался сквозь сумрак, её будущее казалось ей мрачным и безнадежным. Или оно всегда было таким? Никогда прежде Рослин не ощущала такой острой потребности заплакать, как сейчас. Шестнадцать лет её жизнь текла в довольстве – корона, красота, все привелегии высокородной дамы. Но что толку от этих вещей, если они лишь обостряли слухи, добавляли остроту рассказам для чужих пересудов? Бедная леди Рослин, – шептали они, – некогда самая прелестная дева в королевстве, дважды унижена позором. Какой прок от её красоты, если женихи отворачивались один за другим?       Её взгляд упал на венок из синих роз, лежавший на письменном столе рядом с чернильницей. Прошло всего два дня с тех пор, как Рейгар короновал её этим венком, но лепестки уже начали вянуть, края подсыхали и скручивались. Она по прежнему ясно помнила тот миг – как Рейгар возложил его ей на колени своим серебряным копьём, с осторожной, почти льстивой улыбкой под шлемом. Улыбкой, которую она никогда раньше не видела у него.       Компенсация ли это? – с горечью подумала она. В юности, в Староместе и Ланниспорте, Рослин не раз мечтала о таком моменте, как её жених коронует её после турнира, как она снимет с него шлем, коснется губами его щеки и будет купаться в восхищении толпы. Но во времена их помолвки Рейгар ни разу не короновал её. Победы на турнирах всегда одерживал сир Эртур.       Первый венок, украсивший её чело, увенчал Брандон – золотой венец из утесника.       Если бы не этот венок, возможно, она ещё тянула бы время, прежде чем принять предложение Брандона. Возможно, она бы продолжила ждать Рейгара, цепляясь за давно угасшую надежду. Но этот венок появился в тот момент, когда ей нужно было что-то – всё, что угодно – за что можно было бы ухватиться после трёх лет разочарований. Когда пылкие серые глаза Брандона встретились с её, она решила, что пора отпустить прошлое.       Позднее оказалось, что его страсть увядает столь же быстро, как цветы.       Рослин тихо поднялась с кровати и облачилась в тунику из пурпурного шёлка, обула позолоченные сандали и тихонько прошла по шатру, касаясь пальцами по синим лепесткам венка. Увядающие цветы были ещё мягкими на ощупь, их тонкий аромат едва витал в утреннем воздухе. Она стояла у шатра, вдыхая аромат трав и полевых цветов Речных земель. Неожиданно ей случайно сорвался один лепесток.       Венок прибыл слишком поздно.       Толпа встретила её не восхищением, а недоумением и тихими вздохами. Ропот лордов, хоть и приглушённый, был достаточно ясен, чтобы уловить его смысл. По нескольким разрозненным словам, которые уловила Рослин, стало очевидно, что некоторые считают её честолюбивой обольстительницей, соблазнившей принца после того, как её помолвка с наследником великого дома рухнула. Венок не принёс ей ничего, кроме шёпотов и бесконечных неприятностей.       Её родители, не ведая о том, что произошло той ночью, говорили о своих тревогах шепотом. Существовало множество причин, по которым принц Драконьего Камня мог короновать леди как королеву любви и красоты, но ни одно из объяснений не приводило к благополучному результату.       В отчаянии Рослин хотелось разорвать венок, разметать лепестки по земле. Но мать удержала её.       — В конце концов, это от принца, – вздохнула леди Кассана, поправляя голубые розы в волосах дочери. – Они подходят к твоим глазам, – добавила она, и в её голосе послышалось тихая печаль. Рослин прекрасно понимала, о чём думала её мать: если бы король Эйрис не расторг помолвку…       Ещё больше слухов возникло бы, если бы кто-нибудь увидел, как она выбрасывает венок, потому он остался лежать на столе её матери – словно ненужный символ будущего, которому не суждено было сбыться.       И мысли её вернулись к тому вечеру после финального заезда, к оранжевому шатру Мартеллов, где Оберин говорил с ней и заверил её о многообещающем будущем их вместе; покой вдали от всех этих пересудов, в Волантисе, где они могли бы жить без чужого осуждения и вечных сплетен.       — У меня есть дом в пределах Чёрной Стены Волантиса, – с улыбкой сказал он. – Неподалёку от второго по величине храма древних богов Валирии. Благодаря связи с триархом и капле валирийской крови принцессы Дейнейрис, я сумел купить его у одного торговца. Она перебралась в Мир по делам, и мне, чужестранцу, позволили поселиться за стенами.       То была и вправду капля валирийской крови. Рослин вгляделась в его лицо. Дом Мартелл носили черты просоленных дорнийцев. Ройнары были стройными людьми с оливковой кожей, и Оберин являл собой их лучший образец. Он был высок и строен, с длинными блестящими чёрными волосами и глазами тёмными, как обсидиан. Обычно его черты казались мрачноватыми, но когда он смеялся, становился почти неотразим. Никаких черт драконьих владык в нём не было, и всё же он был по своему красив.       — Она? – удивилась Рослин. – Купец – женщина?       Для Вестероса это не было внове, но и привычным не назовёшь. На улицах Королевской Гавани простой люд следовал своим правилам: жены и дочери нередко помогали своим мужьям за прилавками – торговали хлебом, цветами, мелочью. Но всегда лишь как помощницы. Лавки всегда принадлежали мужчинам, их мужьям или сыновьям.       — Да, – ответил Оберин. – Женщины благородного происхождения, живущие в древних дворцах Чёрной Стены, обладают правами, о которых прочие в Эссосе могут лишь мечтать. Они наследуют и владеют землями, а некоторые даже вмешиваются в управление городом, почти как у нас в Дорне. Трианна из партии Слонов четыре раза избиралась триархом три века назад. – Он многозначительно посмотрел на неё. – Жаль, что ты не родилась в Дорне, миледи. Из тебя вышел бы куда лучший правитель, чем из твоего брата. И уж точно более любимой. В Волантисе, если ты купишь землю, она будет записана на твоё имя, а не мужа.       — Мне следовало больше внимания уделять истории Вольных городов, – вздохнула Рослин, разглаживая складки на юбке. – На каком языке говорят волантийцы?       — У каждого города своя речь, и чем дальше, тем сильнее они расходятся. Но Высокий Валирийский выручает меня везде. – Он приподнял бровь, и голос его зазвучал мягко, как шёлк: – Kostagon ao ȳzaldrīzes valyrio eglie, issa riñnykeā?       Эти слова, текучие и певучие, словно вода, не сразу сложились в её разуме.       Ты владеешь высоким валирийским, миледи?       По правде говоря, она понимала его, хоть и большинство дворяне Вестероса давно перестали учить этот язык. Детей высокородных по прежнему учили древнему языку в знак их благородного воспитания.       Особенно тем, кого прочили в супруги Таргариенам.       Архимейстер Каэрион, рождённый бастардом на Дрифтмарке шестьдесят лет назад, поднявшийся до высочайших учёных высот, три года обучал её и Рейгара высокому валирийскому языку. Больше всего, он, конечно, уделял внимание Рейгару, восхищаясь его жаждой знаний и лёгкостью, с какой тот усваивал древнюю речь. Рейгар, конечно, преуспевал во всём. Он опережал её по валирийскому языку минимум на год, движимый своим увлечением пророчествами, написанными на древних свитках на том же языке. Каэрион часто говорил, что в Цитадели принц мог бы за год получить пять звеньев цепи быстрее, чем самые одарённые ученики.       Рослин же никогда не разделяла этой жажды. Она запомнила ровно столько, чтобы поддержать простую беседу, например, в детстве, когда торговцы из Эссоса приносили товары ко двору. Теперь же ей пришлось в памяти выискивать слова, чтобы вспомнить их.       — Mirrī, issa āeksio, – ответила она, прикусив губу. – Я немного учила, когда была воспитанницей королевы Рейллы.       Оберин кивнул.       — Тогда самое время начинать практику. Я с удовольствием стану твоим собеседником. Общего языка в Волантисе вполне хватит, но за Чёрной Стеной… лучше говорить на валирийском. И ещё, – добавил он, коснувшись её плеча, – твой отец обдумал моё предложение?       Взгляд Рослин дрогнул.       — Если он не говорил «нет» прямо, то это обычно значит «да».       Она знала своего отца. С тех пор как они покинули двор, лорд Стеффон словно пытался загладить вину перед дочерью – исполнял почти все её прихоти. Он подготовил щедрое приданое: дорогие гобелены из Мира, тонкие шёлка и товары для Винтерфелла, а золото должно было быть уплачено только после свадьбы – слава Семерым за это.       После скандала с Брандоном отец станет ещё уступчивее. Он уверял её, что она вольна сама выбрать жениха среди знатных, и её приданое останется за ней, кем бы он не оказался. Вскоре она и Оберин могли оказаться далеко от Вестероса, в доме за Чёрной Стеной Волантиса.       На эти деньги Рослин намеревалась купить дом, или, возможно, даже землю – ей не хотелось полностью зависеть от Оберина, не после всего, что довелось пережить. И всё же муж ей был нужен – без этого не обойтись. Тайна той ночи известна лишь троим, но лунного чая она так и не получила вовремя. Ей предстояло выйти замуж, и чем скорее, тем лучше. А кто мог быть лучшей партией, чем дорнийский принц, знакомый ей многие годы? Даже если их союз не сложится, в Волантисе она обретёт свободу, вдали от чужой воли.       Но не прошло и дня покоя с тех пор, как она задумала свой план, когда Рейгар объявил на Великом совете, что намерен восстановить их разорванную помолвку и вызовет Брандона Старка на поединок.       Рослин потерла глаза, её пальцы слегка дрожали. Неужели всё это действительно ради неё? Она боялась, что обманывает себя. Скорее уж это был политический манёвр – способ наследного принца сгладить оскорбление, которое Эйрис нанёс дому Баратеонов. А дуэль? Глупо было бы воображать её как романтический жест, будто двое мужчин готовы сражаться за сердце женщины. На деле же всё обстояло иначе. Рейгар хотел встретиться с Брандоном, чтобы продемонстрировать силу, заявить о своей власти перед всем королевством. Это был не акт любви – это была политика, чистой воды.       А Брандон? Его побуждения читались ещё яснее. Он, вероятно, верил, что победа могла смыть позор и вернуть гордость. Он делал это не ради неё, а ради себя.       Её мысли вихрем кружились в голове. Рейгар стремился возобновить помолвку, но она уже приняла предложение Оберина…       Блуждая по лагерю, она шла медленно и неуверенно. Взгляд её был рассеян, мысли лихорадочно метались. Шатёр Станниса стоял тёмным и безмолвным, а вот у шатра отца она уловила слабые перешёптывания. Тёплый свет ламп просачивался сквозь швы жёлтого шелка, отбрасывая длинные тени на траву. С замиранием сердца Рослин шагнула внутрь.       В шатре её отца было тихо, если не считать тихого шороха ткани. Меха, которыми они спали, были аккуратно застелены на кровати, нетронутые. Лорд Стеффон Баратеон сидел, сгорбившись, в кресле, его широкие плечи сникли, словно отягощённые невидимой ношей. Он расстегивал сюрко, и лицо его было мрачным, испещрённым морщинами тревоги, которых она никогда раньше не видела.       — Отец? – раздался голос Рослин, горло перехватило. – Ты только что вернулся?       Отец вскинул голову на звук её голоса, и на мгновение его взгляд стал отстранённым, будто он даже не заметил её присутствия. Затем его взгляд остановился на ней, и проблеск облегчения оказался кратким – слишком кратким, чтобы принести ей утешение. Его лицо быстро вернулось к тому серому, усталому выражению, которое было на нём, когда она вошла.       Небо за шатром уже начинало светлеть от первых предрассветных лучей. Что могло так долго задержать её отца в королевских покоях? Тревога, терзавшая её сердце, теперь вспыхнула острее, болезненнее. Она прижала руки к бокам, пытаясь замедлить бешеный ритм сердца.       Все говорили, что Рейгар – великий рыцарь, искусный мечник… с ним ничего не случится.       — Клянусь Семеркой, ты пришла как раз вовремя, – пробормотал Стеффон хриплым, словно измученным многочасовым напряжённым разговором. Он медленно, осторожными движениями потёр виски, словно пытаясь отогнать боль и бушующие мысли. – Я как раз собирался тебя будить.       Страх всё глубже сжимал грудь Рослин, сжимая её в тисках. Она открыла рот, чтобы заговорить, но слова застряли на языке. Вид отца – его сгорбленная поза, бледное лицо, дрожащие руки, когда он тянулся к кубку на столе, – заставил её похолодеть. Его руки, обычно такие уверенные, повозились с кубком, прежде чем со вздохом отставить его в сторону.       — Прости, Рослин. Я вынужден нарушить обещание, данное тебе, – сказал Стеффон, его голос слегка дрогнул, хоть и пытался держаться. Он нервно барабанил пальцами по подлокотнику, нахмурив брови.       Она видела, как отец машинально провёл пальцами по броши на дублете, словно ища в её холодном металле опору.       Затем, тяжело вздохнув, будто вместе с воздухом из него выходили силы, он сказал:       — Его Величество… нездоров.       У Рослин перехватило дыхание. Она смотрела на отца, её губы были приоткрыты в ожидании спасения, но не слышалось ни звука. Лицо отца, искажённое усталостью и тревогой, не приносило ей утешения. Он стиснул челюсти, а брови нахмурились ещё сильнее. Она видела это – страх в его глазах, беспомощность.       — Что сказали мейстеры? – Голос её дрогнул. Пальцы её вцепились в ткань туники, будто это могло удержать её от падения.       Стеффон закрыл глаза и долго молчал. Его губы сжались, а грудь вздымалась и опускалась в такт медленному, размеренному дыханию, словно он заставлял себя сохранять спокойствие. Когда он снова открыл глаза, в них плескалась отстранённость, будто мысли его были далеко от комнаты, далеко от неё.       — Рейгар просил вызвать септона, – наконец сказал он отрывисто и кратко. Прежде чем Рослин успела полностью осознать смысл этих слов, Стеффон рывком поднялся со стула, схватив сброшенную накидку.       — Надень плащ, – приказал он хриплым голосом, словно напряжение наконец-то сломило его. Он едва взглянул ей в глаза. – Мы идём в башню Королевского Костра.       Рослин замерла, наблюдая за скованными движениями отца. Его плечи были напряжены, пальцы дрожали, когда он застегивал сюрко; его обычная собранность полностью исчезла. Казалось, вся тяжесть мира придавила его к земле.       Что-то было ужасно не так.