Ловушка искренности

Мы смотрим. Друг на друга. Молча. Время застыло. Кровь колотит в ушах, сознание мечется по замку, истерит, запертое в человеческой оболочке. Не думал, что по дому нужно ходить с оружием, но тут камин, значит, кочерга. По крайней мере, надеюсь на это. — Кай? Голос не дрожит, стараюсь придать ему вопросительную интонацию, хотя мы оба понимаем, что происходит. Его глаза, почти черные, смотрят точно в мои, гипнотизируют на месте. Пахнет стрессом. Каждый его мускул под черным пиджаком напряжен, мое тело — натянутая струна. — Льюис? Его ровный тон — искрящая угроза. Кай у стены, успел от нее развернуться, я — ближе к коридору. Бежать некуда, по крайней мере, не задев меня. — Предположим, я не заметил. Я давно не дрался. Мышцы забыли нагрузку. Кай — все еще телохранитель Джея, высокий и жилистый, быстрый и с блестящим ножом за поясом. Но я сильнее. Только так, и никак иначе. Четче. Резче. Опытнее. Кай ухмыляется. Грустно. И совершенно однозначно. — Я же сказал — лучше бы не приходил. Кай быстрым движением вытаскивает нож. Размеренно и широко на вытянутой руке ведет им от правого своего бока до левого, сгибает руку в плече и поворачивает лезвие ко мне. На изготовке. Листы из правой руки падают на пол поодаль, в самую защищенную Каем часть комнаты. Его стойка, идеальная защита — даром, что учились мы в одной академии. Может, ты дашь мне время вооружиться тоже? Успеваю отпрянуть от траектории его ножа, грубо, непозволительно нечетко, слишком перенеся вес на правую ногу. И это бескомпромиссное заставляет признать: «Все, Льюис». Резкие удары, широкие выпады — моя безоружность позволяет ему оттеснять меня. Присед, уклонение, блок. Две попытки перехвата ножа обжигают болью в предплечье. Подтеки крови уродуют ковер. Каю не нужна моя смерть, а я не могу дать ему выйти из комнаты. Он бросается агрессивно, без пауз, оттесняет к дивану… Слишком близко, Кай. Бью по колену, уклонившись от лезвия. Импульс легкий, вышвырнутый из абсолютной победы Кай мгновение ищет устойчивость, насаживаю наощупь найденную подушку на нож. Удар правой в нос, пока Кай выкидывает оружие, и я толкаю его назад. Кай ловко держит равновесие, огонь в его взгляде полыхает почти безумно. Он перехватывает удар в солнечное сплетение, рычит, и боль расходится от виска. Меньше секунды. Хруст. Ядовитая вспышка отчаянной боли. Правая нога подкашивается, валюсь на пол. Перед глазами — красные пятна. В ушах — звон. Наотмашь. Заставляю себя распахнуть глаза. Кай мечется у листов, пока поднимаюсь, суетливо подбирает их с пола. Пробую перенести часть веса на правую ногу — боль невозможная. Мои отчаянные хрипы заставляют Кая обернуться. Растрепанного, загнанного, с безумной решимостью во взгляде. Вижу подушку с ножом. Перед глазами плывет. Тянусь отчаянно, Кай смертоносной тенью проносится мимо. Глаза в глаза лишь на миг. Оба понимаем, что он уйдет, если не остановится. Или что я выжму из себя все оставшееся, если задержится хоть на секунду. Он победил. Грязно использовал слабость, которую негласно было запрещено. Но от него воняет стрессом. Суетливые шаги по лестнице вниз. С отчаянным рыком вытаскиваю нож из подушки. Быстрый Кай хлопает дверью. Закусив губу от боли, ползу к окну. Из носа капает кровь. От заново сломанной лодыжки острые бестелесные лезвия пронзают икру и голень, но я пожалею себя чуть позже. Вечереет. Сгущаются сумерки. Ели за забором сливаются в мохнатый ковер. Тео на опере, и некому зажечь фонари на лужайке. Еще минут десять, и я не увижу ничего. Выход из дома только один, соображения безопасности. И точно так же, как делал это я в свои глупые семнадцать, Кай играет в контролирующего ситуацию и хочет выйти через главные ворота. И точно так же, как я, дрожит и оглядывается на дом. Он думает, слишком темно, и он прав. Сосредотачиваюсь. Баланс ужасный. Сердце колотится, руки дрожат. Последними силами заставляю себя подняться и с мучительным мычанием облокотиться о подоконник. Дыхание оставляет испарину на холодном окне. Открываю его, застывший воздух бьет разгоряченные щеки пощечинами. Выдох. Кай тянется к замку ворот. Сейчас. «Направьте большой палец правой руки в сторону ручки и положите его сверху. Разверните корпус влево, найдите опору. Выпустите клинок в сторону мишени под углом сорок пять градусов». Болезненное мычание долетает даже до второго этажа замка. Маленькая фигура Кая сгибается пополам, застывает и оборачивается. Клянусь, мы смотрим друг другу в глаза, не видя. Мгновение, и Кай тянет на себя ставни забора. Я стекаю по стене вниз. Я сижу как лицо публичного дома. Застыл с идеально прямой осанкой. Согнул левую ногу в колене, небрежно положил на него левую руку, облокотился о стену и смотрю на мир из-под полузакрытых век сверху вниз. И никому не нужно знать, что я стараюсь не шевелиться, потому что каждое микродвижение отзывается в раздробленной голени, и искренне борюсь со сном. Между тем, чтобы доползти до аптечки, и тем, чтобы позвонить на охранный пункт парка и предупредить, чтобы они задержали Кая любым способом, хороший песик Льюис выбрал второе, а на оба дела сил у него, неудивительно, не нашлось. Но, судя по тому, как целый вечер молчит телефон, можно было смело заботиться в первую очередь о себе. Не слышал, как открылась дверь, но сейчас ухом улавливаю тихие шаги. Пытаясь выглядеть не совсем побитой собакой, набираю полную грудь воздуха и сипло кричу: — Тут никого, кроме меня! За время, пока я разлепляю веки, пришедший успевает подняться по лестнице и включить свет на втором этаже. Когда я открываю глаза, Тео как раз опускает направленный мне в лоб пистолет. Ухмыляюсь его холодности, потому что он не пялится, не бросается ко мне, а со сдержанным непониманием обводит взглядом коридор с испачканным моей кровью ковром, телефон, к тумбе для которого я прислонился, и веко его едва дергается, когда он чувствует сквозняк от снова открывшегося окна в дальней комнате. — Там никого, — отрицательно мотаю головой на его напряженные пальцы на курке. Тео смотрит на меня, вдаль, снова на меня. Сразу видно, у него не такая, как у нас у всех, школа, потому что если бы я работал с кем-то в сговоре, я бы легко всадил ему любой из наполняющих тумбу острых предметов в живот. Неопытный, но старающийся Тео. — Льюис?.. — решившись, он садится на корточки рядом. Пространство рябит от клеток на его костюме. Киваю в ответ. — Ты как? — Мне кажется, на ноже были остатки яда. И у меня отравление. Не смертельное, но буду благодарен, если ты мне принесешь сладкой водички. Тео сглатывает, бегло осматривает четыре уже не кровоточащих пореза на руке и кивает: — Пятипроцентной? Он очень старается. Думаю на время отключиться, но Тео возвращается слишком быстро. Протягивает мне влажное полотенце и одним взглядом спрашивает, справлюсь ли я. Мне не хочется двигаться, но я киваю. Вместе со стаканом противной сладко-соленой воды появляются и звуки. Хлопанье дверей, неразборчивые четкие команды и бьющие по барабанным перепонкам отстукивающие шаги. Рядом с Тео материализуется Ричи, собранный и готовый ко всему, не выпускающий пистолет из рук и одним взглядом спрашивающий у Тео обстановку. — На первом этаже чисто, — долетает отчет Микки. — У ворот кровь, — оповещает Ричи, пока садится рядом. Один взгляд на мою ногу, один — на стакан, и скулы его острятся. — Ее много. Тиосульфат нужен? Хмыкаю, довольный собой. Спасибо, национальная академия права! — Это Кая. Кая Крейли, разумеется. Думаю, хватит сахара. И у нас код Д-тринадцать. — Что украдено? — выдыхает он, оценивая торчащую из-под штанины кость. — Подозреваю, что планы строительства какого-нибудь мелиского завода. Ричард поднимает взгляд. Смотрит пронзительно. И я ухмыляюсь ему откровенно. Видимо, он не думал, что я и теперь могу строить логические связи без необходимости копаться в государственных бумагах. — Льюис?! Костя смотрит на меня с неприкрытым ужасом, и Микки застенчиво держит его под руку, удерживая, чтобы тот не бросился ко мне. Улыбаюсь ему как могу доброжелательно. — Что случилось?! Ты живой там? — Конечно живой. — В голосе господина — мрачная угроза. В глазах — чистая ярость. Он, только что поднявшийся, прожигает меня взглядом. — Он не может сдохнуть, не посоветовавшись со мной. Во всей этой внезапной суматохе и накатывающем понимании, что будет дальше, я цепляюсь за оплот позитива. — Привет, Мэл. И машу его ромашкам на рубашке плохо слушающейся рукой.