B-612

Сколько может вместить одна стена? В больнице — всё. Стены здесь хранят не только запахи и звуки, но и невидимые тяжести, с которыми мы, их обитатели, приходим и уходим. Они поглощают страхи, отчаяние, и, может быть, даже надежду, но в ответ остаются немыми. Иногда мне казалось и кажется, что эти стены живые. Что они дышат, как мы; что их поверхность, словно губка, впитывает каждый шёпот, каждую слезу, каждое молчание. А мы, как незаметные следы на асфальте, оставляем на них свою боль, свою тревогу, свои мечты. И несмотря на то, что больницы полны людей, эти стены знают нас лучше, чем кто-либо. Мы приходим сюда с осознанием, что стены будут всегда, в то время как люди — нет. Сегодня я снова вышел из своей палаты, не ожидая, что что-то изменится. Всё, что происходит здесь, кажется запертым в бесконечном цикле. День начинался без изменений как и всегда: мерный шум шагов по коридорам, обрывки разговоров, порой слишком громкие, порой едва слышимые, запах лекарств, который я уже не ощущал, настолько он впитался мне в кожу и в вены. Я как будто стал частью этого места — частью его серых стен, его холодного воздуха. В больнице всё происходит по расписанию, всё шло по своим привычным часам. Всё было предсказуемо. Но тогда я услышал это. Звук. Лёгкий, едва уловимый, но пробивающийся сквозь повседневный гул больницы, как луч света, пробивающийся через тучи, которые вот-вот затянули бы небо. Это было нечто большее, чем просто звук. Это было как неясное напоминание о чём-то забытом, знакомом и далёким одновременно. Звук, который не требовал объяснений, а просто был. Это было пианино. Мелодия красивая и немного печальная, будто она несла в себе всю боль и надежду этого места. Каждый аккорд был как шаг в незнакомое пространство, словно приглашение. Я замедлил шаги, прислушиваясь. Музыка заполнила пространство, вытолкнув всё остальное на второй план. Она тянула меня, словно невидимая нить, которая мягко влекла меня за собой, уводя в неизвестность, но с такой уверенностью, как будто я давно знал, что должен был оказаться здесь. Как будто она шептала мне: “Иди”.  И я пошёл. Медленно, почти не обращая внимания на происходящее вокруг, я двигался по коридору, пока не оказался перед дверью. Она была не такая, как все остальные. Тихая и неприметная, но в то же время заставляющая сердце учащённо биться. Это была соседняя палата — ещё одна из многих, которые я видел, но о которых никогда не думал. Кто там жил, меня не интересовало. Я никого не знал, да и не хотел знать. Но сейчас, стоя перед этой дверью, я был уверен, что мне именно эту дверь мне и нужно узнать. Я не решался стучать, просто слегка приоткрыл дверь. Это было что-то привычное, но не совсем. Узкая щель открыла мне пространство комнаты: почти такая же, как моя, но в которой было что-то живое, что-то своё. Она была не просто комнатой больного. Она была… оживлённой? Стены украшали фотографии, — не абстрактные картины, а моменты жизни, —наполненные счастьем и светом. На подоконнике громоздились стопки книг, словно здесь кто-то живёт, кто-то изучает этот мир и не сдаётся ему. В центре комнаты стоял синтезатор. И за ним сидел парень. Его волосы, окрашенные в мятный цвет, торчали из-под чёрной шапки. Чёрный свитер и такие же тёмные джинсы делали его похожим на тень, которую оживляла только музыка. Пальцы, длинные и изящные, скользили по клавишам, как будто это было их естественное состояние. Я не помню, сколько времени наблюдал за ним. Музыка, которую он играл, казалась личной, почти интимной. Такое нельзя было прерывать, но когда мелодия оборвалась, я всё-таки постучал. Звук моего стука прозвучал неловко и даже громче, чем я ожидал. Парень обернулся, но не сразу. Он медленно отодвинул синтезатор, не поднимая взгляда, словно ему было неприятно, что кто-то нарушил его момент. — Красиво играешь, – пробормотал я. — Что это за мелодия? — Спасибо. Я сам её придумал, – сказал он, наконец посмотрев на меня. Его голос был низким, но тихим, словно он не хотел, чтобы его слышали.  — Сам? – переспросил я, чувствуя, как мой голос прозвучал неестественно громко на фоне его тишины. Он кивнул, вернув взгляд на синтезатор, словно надеялся, что я исчезну, если просто перестанет замечать. — Это потрясающе, – выдавил я, пытаясь удержать разговор, хотя чувствовал, что вторгаюсь туда, где меня не ждали. — Ты часто играешь? – спросил я, потому что тишина между нами была слишком тяжёлой, чтобы выдержать. — Ты в этом хорошо разбираешься. Он немного покачал головой, отошёл от синтезатора и устремил взгляд на окно, как будто пытаясь спрятаться в этом жесте.  — Достаточно, чтобы надоесть самому себе, – ответил он холодно, но не с грубостью. Это просто его такая манера говорить. Сдержанность. — Музыка помогает забыть. И к тому же, что ещё здесь делать?  Ответ был сухим, но в нём не было злости. Только равнодушие, тонкое и почти неразличимое, как паутина. Всё в его поведении говорило: “Не спрашивай больше”. Но что-то в его мелодии, в его тоне, в том, как он держал себя, подсказывало, что молчание не всегда для него спасение. Иногда это просто ещё одна стена. — Слушать, например, – ответил я, чувствуя, как уголки губ дрогнули в робкой улыбке. Он впервые посмотрел на меня по-настоящему, задержал взгляд, словно пытался понять, о чём я. — Слушать? – переспросил он. — Да, – кивнул я, решившись. — Мне… нравится слушать. Его брови чуть приподнялись, и я успел заметить лёгкое удивление, прежде чем оно снова скрылось за привычной маской. — Странный ты, – сказал он, небрежно, но без насмешки. — Возможно, – согласился я, и это заставило его чуть хмыкнуть. Я всё чаще начал это слышать от других. Можно ли это уже назвать регрессом, а не прогрессом?  Пауза снова повисла между нами, но она уже не была такой тяжёлой. Это уже была пауза, которая позволяла думать. — Чонгук, – представился я, решив, что уже пора это сделать и протянул ему руку. — Из соседней палаты. — Юнги, – коротко бросил тот, пожав мне руку в ответ прямо как на деловой встрече и снова сел за синтезатор. — Но, думаю, ты это уже понял. — Не знал. Только слышал. Не реагируя на мои слова, его пальцы вернулись к клавишам. Я замер, ожидая, что он снова начнёт играть. — Будешь слушать? – спросил он, не поднимая глаз. Я кивнул, хотя он этого не видел. — Да. И он начал. На этот раз мелодия была другой. Более спокойной, но не менее живой. Она звучала так, словно была рассказом без слов, историей, которую он доверял только музыке. Я остался у стены его палаты. Не хотел беспокоить его, но и не мог уйти, оставив его с музыкой, которая словно звала меня. Это было удивительно — звуки были не просто музыкой, они каким-то образом врезались в моё сердце, заставляя забыть обо всем. Я чувствовал, как каждое движение его пальцев на клавишах создаёт атмосферу, о которой я не мог даже подумать раньше. Это был другой мир, мир, в котором не было боли, не было страха, а был только звук, который уводил куда-то далеко. В его игре не было тех волнений и бесконечных попыток скрыть свои чувства, что были у меня. Это было нечто прямое и искреннее. Я понимал, что музыка — это его способ сказать что-то важное, а может, просто уйти в себя, забыться в этой звуке. Он снова закончил играть, и тишина заполнила пространство. Я не мог больше молчать. — Ты хочешь поговорить? – спросил я. — Я могу просто послушать. Парень немного приподнял бровь и усмехнулся, как будто его удивило, что я предложил такую простую вещь. — Я не очень люблю разговаривать, – ответил он. И в этом простом ответе было что-то такое, что заставило меня задуматься. Молчание между нами стало естественным, но я всё равно стоял там, прислушиваясь к его мыслям, стараясь понять, что же на самом деле стоит за его словами. Мне захотелось что-то сказать. Может быть, потому, что я сам нуждался в чем-то подобном, чем-то, что поможет мне пройти этот путь. Но я не знал, что сказать. В голове только мелькали обрывки мыслей. Неожиданно для себя, я почувствовал, что мне стало легче. Эта встреча, пусть и краткая, но каким-то образом заставила меня почувствовать, что здесь, в этой больнице, я не один. Что есть ещё кто-то, кто понимает, что значит скрывать свою боль. И что каждый, даже тот, кто так отчуждён, может, возможно, немного понять другого. Я улыбнулся, чувствуя, что что-то меняется. Это было странно, но на удивление приятно. Его глаза казались уставшими, как будто они видели больше, чем следовало в его возрасте. Я не знал, что ответить. Он выглядел отстранённым, как человек, который привык жить за стеной, но я почему-то хотел услышать эту музыку снова и снова. Может, потому, что она делала стены прозрачными. Я замер на мгновение, наблюдая за его реакцией. Юнги не смотрел на меня прямо, его взгляд был направлен куда-то в сторону, как будто пытался избежать контакта. В воздухе повисла напряжённая тишина, и я вдруг почувствовал, как странно всё это. Необычно, что кто-то так отчужденно ведёт себя в больнице. Но, может быть, я сам выглядел так же, когда был в его положении — замкнутым и закрытым. Я и сейчас в таком положении. Но всё же, это была моя первая встреча с этим парнем, и он каким-то образом привлёк моё внимание. Мне хотелось узнать, кто он, почему его музыка была так странно красива, почему он казался таким закрытым, но в то же время живым. Да, его музыка была живой, несмотря на всю её грусть и отчуждённость. — Никогда не слышал такого вживую, – снова сказал я, пытаясь как-то смягчить обстановку. — Я бы хотел ещё послушать что-нибудь. Он смотрел на меня несколько секунд, как будто оценивая, что делать. В его глазах была некоторая осторожность, и это было ясно, даже несмотря на его хмурую мимику. После короткой паузы, он кивнул и медленно вернулся к синтезатору. — Я не против, – ответил он, снова повернувшись к инструменту и положив руки на клавиши. Юнги закончил мелодию, но не сразу убрал руки с клавиш. Пальцы слегка задержались, будто обдумывая последние ноты, которые растворялись в воздухе. Его тишина была почти осязаемой, словно он ждал, что я скажу, но не хотел торопить. — Это было так… будто ты рассказываешь историю, – тихо сказал я, не желая разрушить момент. Он повернул голову, и в его взгляде мелькнуло что-то, чего я не мог уловить. Может быть, любопытство, а может, просто усталость. — История без слов, – наконец ответил он. — Такие понятны только тем, кто умеет верно слушать. В его тихом голосе голос был чувствовалась особая мудрость, словно он видел больше, чем я мог себе представить. — Ты знаешь, что музыка — это тоже форма привязанности? – вдруг спросил он, наклоняя голову и глядя на меня так, будто пытался разгадать. Я растерялся, не понимая, что он имеет в виду. — Привязанности? Он кивнул, облокотившись на синтезатор. — Да. Когда ты играешь для кого-то или даже просто слушаешь — это как будто протягиваешь руку. Только без слов. Это проще, чем говорить, но в то же время сложнее. Я не знал, что ответить. Юнги говорил так, будто знал об этом всё, но его голос был таким осторожным, будто он сам боялся протянуть руку, чтобы его не ранили. — Ты боишься привязаться? – спросил я, прежде чем успел подумать. Его глаза на мгновение задержались на мне, и я понял, что он слышал гораздо больше в моих словах, чем я сказал. — Привязаться — это дать кому-то власть над тобой, – наконец произнёс он, не улыбаясь, но и не отводя взгляда. — Это всегда риск. — И ты боишься риска? Он снова вернул взгляд к синтезатору, будто игнорируя вопрос, но потом тихо сказал: — Я просто знаю, что однажды всё заканчивается и не очень хорошим концом.  Юнги говорил так, будто уже слишком много раз отпускал кого-то, а может, даже никогда по-настоящему не держал. Его слова напомнили мне что-то из давно забытой книги, где каждое слово Лиса будто предупреждало: “Ты станешь мне другом, а я стану тебе болью”. — Но это ведь того стоит, разве нет? – пробормотал я, всё ещё обдумывая его слова. Он не ответил сразу. Только провёл пальцами по клавишам, словно снова собирался сыграть, но в этот раз музыка не прозвучала. — Иногда стоит. Иногда нет, – сказал он, и в его голосе прозвучала такая грусть, будто он слишком хорошо знал обе стороны этого выбора. Между нами повисла пауза, но она уже не казалась тяжёлой. Это было молчание тех, кто больше не пытался задавать лишних вопросов, а просто слушал друг друга, не требуя объяснений.  — Ты всегда играешь один? – спросил я, стараясь не звучать слишком навязчиво, хотя эта мысль не отпускала. Юнги поднял глаза, и уголки его губ чуть заметно дрогнули, будто в воспоминании. — Не всегда, – сказал он после короткой паузы. — Есть у меня тут один друг. Он тоже слушает. Но он не часто здесь. Я заметил, как его взгляд на мгновение ушёл куда-то вдаль, словно он представил того самого друга. Что-то в его тоне зацепило меня, и это “не часто здесь” прозвучало слишком тяжело, чтобы быть простой отговоркой. — Друг? – переспросил я, стараясь не выдать своего интереса. Юнги кивнул, но на этот раз его взгляд избегал моего. — Да. Он особенный. Понимает, не спрашивая. А это редкость. Сердце ёкнуло, как будто я услышал нечто, что должен был понять, но ещё не успел осознать. В голове всплыло имя — Чимин. Удивительно, но я сразу подумал о нём, хотя не был уверен, почему. Слишком много совпадений: его манера говорить загадками, эта музыкальная связь, и тот взгляд, то как Юнги сказал “особенный”. Я хотел спросить прямо, но что-то остановило меня. В его голосе была такая тихая привязанность, что я почувствовал, как будто это не моя история. И всё же вопрос остался висеть в воздухе, а с ним — странная тяжесть. — Наверное, здорово, когда есть кто-то, кто понимает, – тихо сказал я, пряча свой подозрительный взгляд. Юнги взглянул на меня мимоходом, будто изучая мои слова. — Да. Но это не делает всё легче. Скорее, наоборот. После этих слов он снова уставился на синтезатор, проведя пальцами по клавишам, но не играя. Я не стал больше спрашивать. Внутри всё ещё вертелось имя, но я оставил его при себе. Может быть, это было неважно. Или, наоборот, слишком важно, чтобы сейчас разбирать. — Но ты ведь тоже здесь. Так что, возможно, теперь я не совсем один с этим особенным другом. Его слова звучали почти насмешливо, но я почувствовал в них что-то искреннее. Что-то, что заставило меня остаться у этой стены, дверь словно вела не просто в его палату, а в часть его мира. — Иногда кажется, что музыка — это единственное, что остаётся, когда теряешь людей, – неожиданно сказал он, не поднимая глаз. Я молчал, пытаясь разобраться в своих чувствах. Его слова ударили по какой-то глубинной струнке во мне, и я вспомнил, как сам цеплялся за слова, за письма, за любой знак, что я не один. — Ты боишься их потерять? – спросил я осторожно. Юнги замер, пальцы зависли над клавишами. Потом он обернулся ко мне, и в его глазах было что-то странное — смесь грусти и принятия. — А разве можно не бояться? – тихо ответил он. — Особенно, если ты знаешь, что это неизбежно. Эти слова прозвучали так откровенно, что мне стало неловко. Словно он распахнул передо мной какую-то дверь, а я не знал, как с этим справиться. Я снова столкнулся с этими чувствами.  — Мне кажется, бояться нормально, – наконец выдавил я. — Нормально? – он чуть усмехнулся и в этом было больше горечи, чем веселья. — Знаешь, иногда страх — это не самое сложное. Гораздо труднее — знать, что ты ничего не можешь сделать. Я молча смотрел на него, и тут он снова отвёл взгляд, словно пожалел о своей откровенности. — Извини, я противоречу себе, не люблю разговаривать, но иногда слишком много говорю, – добавил он, снова касаясь клавиш. — Нет, всё в порядке, – быстро ответил я, чтобы он не замкнулся. — Просто спасибо, что сказал. Он кивнул, но больше ничего не ответил. Его пальцы заскользили по клавишам, и мелодия снова наполнила комнату. Но теперь в ней чувствовалось что-то другое — она была как тихий разговор, который он продолжал со мной, только уже без слов. — Я ведь тоже могу быть твоим другом и слушать? – выпалил я, прежде чем успел обдумать свои слова. Юнги обернулся ко мне. В его взгляде читалось что-то непонятное — удивление, смешанное с лёгким подозрением, словно он пытался понять, искренен ли я. — Ты хочешь быть моим другом? – переспросил он, и в его голосе я уловил нотку иронии. Я почувствовал, как покраснел. Это прозвучало так по-детски, но я кивнул: — Ну… да. Юнги посмотрел на меня пристально, словно взвешивал что-то. Потом он слегка усмехнулся, но в этой усмешке не было ни насмешки, ни злобы. — Знаешь, ты очень странный, Чонгук. — Почему? — Просто так не бывает. Люди не становятся друзьями, только потому что хотят. Я замялся, не зная, что ответить. — Но ты ведь сказал, что у тебя есть друг, который слушает. Он на мгновение задумался, а потом тихо ответил: — Этот друг… он другой. Он не похож на тебя. — Чем я хуже? – спросил я почти с вызовом, сам не зная, откуда это взялось. Юнги усмехнулся шире, но снова грустно, и опустил взгляд. — Ты не хуже. Просто ты ещё не знаешь, как это — по-настоящему слушать. Эти слова задели меня. Не потому, что он хотел меня обидеть, а потому, что в них была какая-то правда, которую я пока не мог осознать. — Тогда научи меня, – сказал я, сам удивившись своей уверенности. Юнги посмотрел на меня так, будто услышал что-то неожиданное. Потом он кивнул, но ничего больше не сказал. Вместо этого он снова начал играть. Я остался сидеть, слушая, и понял, что это предложение — быть его другом — я сделал не просто так. Юнги был тем, кого мне хотелось понять.

***

Я приходил к нему утром, чтобы слушать его музыку. А он играл, Юнги просто дышал через клавиши синтезатора. Чудесная мелодия снова заполняла палату, словно возвращая нас обоих к разговору без слов. Каждая его мелодия не была похожа на прошлую, он что-то этим хотел сказать.  Я сидел неподвижно на кресле, которую отодвинул с угла его палаты на место рядом с ним. Слушал и смотрел на его пальцы, которые танцевали по клавишам. В этот момент я чувствовал себя зрителем в театре, где сцена и актёр — это одно целое, а я оказался счастливчиком, которому позволили увидеть что-то настоящее. Когда мелодия закончилась, Юнги снова посмотрел на меня. — Тяжело быть одним, да? – внезапно сказал он, его голос был тихим, но не холодным. Я вздрогнул. Эти слова прозвучали так, будто он видел меня насквозь. — Да, – ответил я после короткой паузы. — Но, знаешь, я ведь не совсем один. — Чимин? – спросил он, легко, но это имя, произнесённое Юнги, прозвучало, как будто он знал больше, чем я. — Откуда ты знаешь о Чимине? – спросил я осторожно, пытаясь скрыть растерянность. Юнги усмехнулся, но не ответил сразу. Он убрал синтезатор в сторону, сел на край кровати и посмотрел на окно, как будто искал в пейзаже за ним что-то важное. — Он часто сидел тут, где ты сейчас. Просто молчал и слушал. Мы с ним даже не говорили особо. Только музыка. — Музыка… – повторил я, чувствуя, как в груди начинает загораться что-то тёплое. — Он умеет слушать. Даже когда молчит, кажется, что слышит всё, – сказал Юнги, не глядя на меня. — Ты можешь понять, что это значит? Я молчал. Как можно ответить на такой вопрос? — Думаю, что могу, – но в глубине души я знал, что это не совсем правда. Юнги взглянул на меня снова. — Если хочешь стать моим другом, как ты сказал, начни с того, чтобы слушать. Не только музыку, но и то, что между нотами. Эти слова прозвучали загадочно, почти как вызов. Я кивнул, не совсем понимая, а скорее чувствуя, что это важно. — Хорошо. Я попробую. Он не стал ничего отвечать. Он просто снова начал играть, а я остался слушать. И в этом слушании я начал понимать, что его слова — это не только о музыке. Это было о людях, о том, как они связаны, даже когда молчат. Юнги был непростым человеком. С первого взгляда казалось, что он отгораживается от мира не только стенами своей палаты, но и чем-то гораздо более глубоким, невидимым. Однако чем дольше я наблюдал за ним, тем больше понимал: это не просто отстранённость, а способ защитить себя. Каждый его жест, каждая пауза в разговоре были выверенными, словно он боялся дать о себе узнать больше, чем считал нужным. В этой его закрытости было что-то странно притягательное. Это была не грубость и не холодность, а, скорее, осторожность — как будто он привык, что любое доверие может обернуться болью. Когда Юнги играл, он становился другим человеком. Словно все стены, что он возводил в разговоре, исчезали, а вместо них появлялась чистая эмоция, необработанная, настоящая. Это открывало его передо мной так, как он, возможно, никогда бы не позволил словами. Я заметил, что он редко смотрит прямо в глаза. Его взгляд часто скользил мимо, прятался в деталях комнаты, за окном или в клавишах синтезатора. Когда я спросил его об этом, он хмыкнул и сказал: — Глаза — это ведь зеркала, да? Только зачем кому-то видеть то, что там внутри? В его голосе звучала усталость, но не обида. Просто факт, как будто он привык, что его не понимают, и даже не ждал, что кто-то попробует. — Ты боишься, что кто-то увидит? – спросил я тогда, осторожно подбирая слова. — Не боюсь, – ответил он после паузы. — Просто не хочу. И в этот момент я осознал, что за его отстранённостью скрывается не холод, а огонь — яркий, жгучий, но спрятанный глубоко внутри. — Ты прячешь это не потому, что тебе всё равно, – тихо сказал я. Он взглянул на меня — коротко, быстро, но в этом взгляде я уловил удивление, как будто мои слова задели что-то важное. — Может быть. А ты что, решил быть здесь психоаналитиком? – ответил он с усмешкой, возвращаясь к синтезатору. Я не стал возражать. Вместо этого просто слушал его музыку. И в тот момент понял, что Юнги — как закрытая на шестьсот двенадцать замков книга. Но если вдруг он позволит её открыть давая ключик от каждого замка с одолжением, то внутри окажется нечто большее, чем просто строки. И, возможно, я хотел быть тем, кому он станет давать эти ключи и кто эту книгу от начала до конца прочитает. 

***

Я не мог избавиться от ощущения, что каждый раз, когда я оставлял палату и уходил по больничным коридорам, моя жизнь становилась чуть более пустой. Эти бесконечные дни, перемешанные с болью и отчуждением, будто сливались в одну однообразную картину. Но сегодня я не хотел возвращаться в свою палату, не хотел быть один. Наверное, я пришёл снова к Юнги по привычке. Хотя это и странно звучит, но когда я думал об этом, то осознавал, что ему можно довериться. Даже если его слова не всегда были такими, будто он желал меня видеть, хотя бы музыка была настоящей. Она не обманывала. Это был единственный способ, который Юнги позволял себе быть открытым, а я — единственным человеком, который мог это услышать. Хотя я вспоминал о том, что не совсем единственный, ведь к нему приходил и Чимин. Постоянно он всплывал в мыслях, но это никак не раздражало как раньше. Я не знал, что ожидать от Юнги, не знал, как он воспримет, что я снова пришёл. И всё же, я не мог побороть желание снова услышать его музыку, снова почувствовать себя немного живым, хотя бы на несколько минут. Когда я подошёл к его палате, то заметил, как из-под двери пробивается слабый свет — и снова та же мелодия. Тихая, почти как шёпот. Без слов, но с такими чувствами, что казалось, она говорила обо всём. О жизни. О боли. О том, что не сказано вслух. Я замер на месте, не решаясь войти, потому что знал — я ведь не просто слушатель для него. Но всё равно постучал. — Зачем? – прозвучал его голос, чуть слышно, словно не желая, чтобы кто-то нарушал эту тишину. Я открыл дверь и не ответил сразу. Я просто стоял, наблюдая за тем, как он продолжает играть, словно не замечая меня. Это снова было как нечто магическое — этот мир между нами, который даже не нуждался в словах. — Я пришёл снова. Хочу послушать, – сказал я, не зная, почему так важно было произнести именно эти слова. Юнги повернулся, слегка вздрагивая от того, что я снова оказался рядом. Он не сказал ничего, только отодвинул синтезатор немного в сторону, освобождая место для меня. Я понял — он пригласил меня, но при этом остался в своей привычной дистанции. Странно. Но я понимал, что он не может быть другим. И, возможно, это было как раз то, что мне нужно. Я не был уверен, что нахожу ответ на этот вопрос, но что-то внутри меня переменилось. Почему я продолжал приходить? Потому что, может, его музыка была тем единственным, что заставляло меня ощущать, что хоть в этом мире есть что-то реальное. А может, потому что это было связано с ним. Юнги был таким же одиноким, как и я, и, может быть, в этом мы и находили друг друга. — Ты сегодня снова один, да? – спросил я его, снова пытаясь пробудить тот разговор, который всё равно не начинался. Он пожал плечами, не глядя в мою сторону, но я знал, что он услышал. Наверное, он ожидал какой-то другой вопрос. Может, даже не хотел, чтобы я задавал его, но всё равно молчал. Сильно сжимаю кулак и терпеливо ждал. — Да, – наконец ответил он, но в его голосе была странная усталость, — но, наверное, мне так лучше. И тебе, наверное, тоже. Я понял, что не стоит пытаться вытаскивать из него больше. Он не хотел открываться. Не сейчас. Но, может, со временем, если я буду продолжать приходить, если я буду просто рядом, он начнёт показывать то, что скрывает. Я сел рядом, слушая, как его пальцы скользят по клавишам, создавая звуки, которые больше походили на чувства, чем на музыку. И на секунду мне показалось, что мы стали немного ближе, чем вчера. 

***

Я вновь стоял у двери палаты Юнги, ощущая, как звук тихой музыки уже почти успокоил меня. Каждый раз, когда я приходил сюда, мне было как-то легче. В этой палате, среди звуков синтезатора и темноты, где всё было словно в другом мире, я мог забыться. Но сегодня мои мысли были далеко не о спокойствии. Сегодня я думал только о Чимине. Я не видел его уже несколько дней, и меня это настораживало. Он исчез — не на долго, но всё-таки исчез. Я не мог не беспокоиться. Всё, что я мог делать — это искать его. Когда музыка затихла, я постучал в дверь. Юнги, как всегда, не сразу откликнулся, но спустя пару секунд, он посмотрел на меня. — Ты опять пришёл, – произнёс он с лёгкой улыбкой, — я уже думал, ты меня забыл. Я не мог скрыть своей беспокойности. Мой взгляд был напряжённым, а внутри что-то беспокойно ёкнуло. Я подошёл к нему и всё же спросил. — Юнги, ты не знаешь, где Чимин? Он… не появляется. Я не видел его уже несколько дней. Юнги на мгновение задумался. В его глазах промелькнула какая-то мысль, но он быстро её спрятал. — Чимин? – он кивнул, словно вспоминая. — Ну, он часто пропадает… Когда его нет в больнице, обычно он в детском отделении. Там он бывает часто. Иногда, если его там нет, он с другом. Но всё это бывает не всегда. Детское отделение. Чимин часто ходил туда, помогал детям. Я знал, что это место было для него особенным. Но “с другом”… Я не мог не задаться вопросом, кто этот “друг”. И что он значил для Чимина. Я почувствовал лёгкое беспокойство. — Друг? – повторил я, хотя и так знал ответ. Но мне было нужно уточнить. — Кто это? Юнги немного скривил губы, как будто он сам не очень рад рассказывать про его друга. В его ответе было что-то неопределённое. — Ну, кто-то, с кем Чимин бывает, когда его нет. Я не помню его имени, но он художник и он очень громкий. Не всегда их вижу вместе. Ты знаешь, Чимин и так не редко один. Но да, этот его друг иногда с ним. Я молчал, переваривая его слова. В голове будто всплыли новые вопросы, но я не стал их задавать. Всё, что я мог сделать сейчас — это найти его. — Может, пойдём в детское отделение? – предложил я, стараясь скрыть свою тревогу. — Может, мы найдём его там? Юнги, похоже, не ожидал, что я предложу такую идею. Он поднялся с места и посмотрел на меня с лёгким удивлением. — Ты хочешь туда идти? – спросил он, чуть поднимая брови. — Ну ладно, если ты так хочешь — пойдём. Может, действительно найдём его. Чимин не любит, когда его ищут, но если ты действительно хочешь… Я почувствовал, как немного легче мне стало. Как бы я ни старался держать себя в руках, всё равно было тяжело. Я переживал за Чимина, и сейчас я не мог позволить себе терять время. — Да, давай, – ответил я, и вместе с Юнги направился в сторону детского отделения. — Надеюсь, мы его найдём. В голове всё звучало как какой-то отголосок, как будто я терял что-то важное, и всё, что мне оставалось — это не отпустить.

***

Я шёл рядом с Юнги, ощущая, как мои шаги становились более быстрыми с каждым метром, когда мы приближались к детскому отделению. Я не мог объяснить, что именно двигало мной. Это было не только желание найти Чимина, но и что-то внутри меня, что не давало покоя. Мы вошли в отделение, и я почувствовал запах этой стерильности, который, казалось, всегда был в воздухе больницы. Тут было тихо и спокойно, за редким исключением – несколько палат были открыты, и внутри можно было увидеть детей, лежащих в кроватях, прикрытых одеялами с узорами. Я посмотрел по сторонам, но не увидел Чимина. Он, как и всегда, был как будто где-то рядом, но всё-таки на расстоянии. И вдруг, как раз когда мы почти подошли к углу коридора, я увидел его. Чимин выходил из одной из палат, слегка усталый, но всё равно с той самой, знакомой улыбкой на лице. Он заметил нас сразу, и его глаза засияли, когда он узнал, кто стоит перед ним. Но вдруг его взгляд немного изменился, и он остановился. Чимин замер на секунду, а затем перевел взгляд на девочку, которая ехала на инвалидной коляске, её сопровождала медсестра. Я не успел понять, что происходит, но его лицо стало мягким, и с улыбкой, уже совсем другой, он подошел к девочке. А медсестра с улыбкой остановила инвалидное кресло с девочкой. — Как ты поживаешь, Луиза? – его голос был теплым, даже ласковым, как будто он был другом этой девочки. Он наклонился, чтобы она могла увидеть его лучше, и взгляд его стал еще более заботливым. — Ох, какие красивые бусы! Ты сама их сделала? Я взглянул на девочку. Она была худенькой, её косточки едва касались одежды, а трубка в носу, казалось, напоминала о её хрупкости и уязвимости. Её волосы были короткими, каре, с торчащими прядями, а лицо было серьёзным, как будто она привыкла к этой обстановке. На ней была розовая пижама с изображением единорога посередине, что придавало ей немного детской милоты, несмотря на её состояние. Она смотрела на Чимина с интересом и немного удивленно, но её глаза были не так безразличны, как я ожидал. Она на секунду застыла, а затем широко улыбнулась. — Ты что, правда думаешь, что я сама сделала? – Луиза тихо засмеялась, а её голос был тихим, но с долей радости. Она как будто приняла его заботу за нечто важное и ценное.  — Такую красоту только ты можешь сделать, Лу, – Чимин смеялся в ответ, не отрывая взгляда от её маленьких рук, которые держали бусины, как будто он искал в её жестах что-то, что могло бы улучшить её день. Всё его внимание было сосредоточено на девочке. Я стоял в стороне, наблюдая за этим моментом. Было странно наблюдать за Чимином в таком состоянии. Он был другим. Это была сторона, о которой я даже не подозревал. Он защищал свои чувства и даже стыдился своих слёз, но здесь, перед этой девочкой, он был как не из этой больницы. Он становился мягче, теплее, живым в том смысле, что его забота о детях была настоящей. Словно сама больница не могла затмить его свет. Юнги стоял рядом, но не говорил ничего. Он, как и я, просто наблюдал за Чимином, который стал как-то особенно близким этим детям, как будто каждый их взгляд, каждый жест был ему дорог. Но при этом мне показалось, что Юнги знал Лу. Когда Чимин снова улыбнулся девочке, похлопав её по руке, он снова повернулся и уже подошёл к нам и, заметив моё молчание, немного удивленно взглянул. — Эй, – сказал Юнги, слегка покраснев, — ты как?  — Хорошо, а ты? Я тут поговорил с Лулу и другими детьми, она ещё не знает, что у тебя есть свой синтезатор. Я обещал, что ты как-нибудь придёшь и сыграешь. Она будет рада. — Ты уже всё за меня решил? – спросил Юнги, ухмыляясь.  — Конечно, а как иначе? – улыбнулся Чимин и уже посмотрел на меня. — Я знал, что вы поладите.  Я, не зная, что ответить, просто кивнул. Внутри меня что-то затрепетало, что-то странное и туманное, но я не мог уловить, что именно. Мы продолжили идти, и я заметил, как Чимин, несмотря на свою усталость, всё равно был живым и полным энергии, как будто его забота о детях в этой больнице не знала усталости. Он был другим — светлее, чем в те моменты, когда мы оставались наедине. Я не мог не заметить, как его глаза всё ещё блестели от разговора с Луизой, как будто этот короткий момент общения с ней что-то внутри него разбудил. — Ты действительно каждый день с ней общаешься? – спросил я, немного теряясь в собственных мыслях. Мне хотелось узнать больше о том, что происходило в этой части его жизни, которая была скрыта от меня. Чимин слегка покачал головой, его взгляд чуть потускнел, но он всё равно не терял той искренней улыбки, которая казалась несоразмерной этому месту. — Не каждый день, но достаточно часто. Луиза и правда очень любит слушать музыку. И, честно говоря, я не могу её оставить. Она же как котёнок сейчас, нуждается в тепле и уязвима. Юнги, который до этого молчал, теперь с любопытством наблюдал за нами. Его голос был тихим, но отчётливым. — Чимин прав, – сказал он, сдержанно и спокойно, как всегда. — Она одна из тех детей, которым очень важно, чтобы кто-то был рядом, чтобы поддерживал. И не только она. Многие здесь так.  Я заметил, как Юнги говорил это без лишних эмоций, но в его голосе всё равно была такая неуловимая мягкость. Он был человеком, который смотрел на всё вокруг, но часто оставался в тени, скрывая всё то, что его волновало. Мне было сложно понять его, но что-то в его словах откликалось в моей душе. Чимин в это время обернулся к Юнги, как бы подтверждая его слова. — Это точно, – добавил он с улыбкой, хотя его глаза были полны какой-то невысказанной тоски. — Иногда я чувствую, что это место похоже на огромную пустую комнату, и только мы с Юнги тут как-то заполняем её. И то Юнги реже стал заглядывать, засранец. Почему?  В шутку оскорбив Юнги, Чимин мягко ударил его по затылку, за такую оплошность.  — Почему сразу засранец? – уже возникал он от этого ругательства.  Я посмотрел на них обоих, и мне стало немного не по себе от того, что я тут казался тут лишним, наблюдая за их псевдо-дракой, разговорами, поглощённый тем, как они говорят о больнице, как об общем доме, полном этих “пустых комнат”. Я не знал, что сказать, как найти слова, чтобы выразить то, что ощущал. Но я вдруг понял, что я был частью этого. Мы были все связаны, пусть и каждый по-своему. — А я могу тоже познакомится с Луизой? – спросил я, сдерживая эмоции, и продолжил, пытаясь сбавить темп разговоров.  Юнги посмотрел на меня, его взгляд стал чуть мягче, как будто он заметил моё намерение сменить тему. — Конечно, – сказал он с лёгким кивком, и его лицо снова стало спокойным, немного отстранённым. — В следующий раз, когда мы придём сюда на мой личный концерт. Но если хочешь на синтезаторе и ты можешь сыграть? Я научу. Я немного удивился. Мы редко говорили о таких вещах, о простых жестах, но это было странно привлекательно в своей простоте. — Звучит хорошо, – сказал я, хотя сам ещё не знал, смогу ли я сделать это. Всё казалось таким чуждым и далёким. Я думал о том, что у меня есть столько вопросов, но не знал, как правильно их задать. Чимин посмотрел на меня с интересом, словно понимая, что мои мысли были в тот момент где-то далеко. — Ты можешь сыграть, – сказал он. — Ты не обязан, но… они все тут любят музыку. Это как общая ниточка, которая нас всех связывает. Я взглянул на него и почувствовал, как внутри меня что-то меняется. Я понимал, что, возможно, и я мог бы стать частью этого. Но сейчас, в этом моменте, я не был готов признать этого.   Мы шли по коридору, и каждый шаг звучал в моей голове как эхо. Было странно ощущать, как этот мир, пропитанный болью и ожиданиями, вдруг стал чуть легче. Чимин и Юнги — они как-то сумели сделать этот мир более настоящим, несмотря на то, что находились в больнице. И я, в свою очередь, начинал ощущать, что становлюсь частью этого странного, но в то же время знакомого и нужного места. Чимин шёл немного впереди, но я заметил, как он иногда оглядывался на нас с Юнги, как будто бы проверяя, всё ли в порядке. А Юнги, с его привычной невозмутимостью, казался немного более открытым, чем обычно, особенно в тот момент, когда предложил мне научиться играть на синтезаторе. Было странно, как такие простые слова, сказанные так легко, могли зацепить. — Ты точно научишь меня? – спросил я, стараясь вернуть разговор к музыке, чтобы не задумываться о том, что творилось в моей голове. Юнги слегка кивнул и подмигнул мне, но не ответил сразу. Он просто продолжал идти, как будто слова были лишними. И, возможно, в этом что-то было. Иногда молчание говорило гораздо больше, чем слова. Когда мы дошли до выхода из отделения, Чимин снова оглянулся, проверяя, не забыли ли мы что-то важное. Я заметил, что он часто так делает — не просто смотрит, а как будто собирает кусочки этого мира вокруг себя, чтобы не упустить ничего важного. — Ну, давайте, – сказал он, остановившись у дверей. — Ты, наверное, уже устал, да? Или хочешь ещё остаться? Я почувствовал лёгкое беспокойство, как будто меня вдруг снова вернули в реальность, в этот больничный мир, который с каждой минутой казался всё более чужим. Но я не хотел уходить. Не хотел, чтобы этот момент завершился. — Нет, – ответил я, чувствуя, как голос немного дрогнул. — Мне нормально. Спасибо. Чимин улыбнулся, и я заметил, как его глаза стали мягче, как будто всё, что произошло здесь, было не случайным. Он и Юнги были здесь, с нами, в этом странном, наполненном ожиданиями месте, где даже малые радости кажутся ценными. — Ладно, – сказал он, — тогда пойдём. Мы шагали в сторону выхода, и я не мог избавиться от ощущения, что что-то важное происходит. Может быть, я всё ещё не понимал, что именно, но эти моменты, эти простые разговоры, они наполняли меня чем-то новым. Что-то, что я раньше не замечал. И, возможно, это было именно то, что мне было нужно. Мы вышли из детского отделения и направились в теплицу. Внутри было тепло, и воздух наполнялся запахом свежих растений. Солнечные лучи сквозь стекло ложились на землю, создавая мягкий свет. Чимин шутил, смеялся, и я не мог не заметить, как его лицо снова стало живым, каким-то светлым, когда он был с нами. В этот момент мне казалось, что всё вокруг стало чуть менее мрачным, чем обычно. Чимин оглянулся на нас с улыбкой, его глаза чуть сузились, когда он сказал: — Извините, но мне нужно встретиться с другом. Я немного почувствовал пустоту, когда он пошёл. Вроде бы не было ничего особенного в этом, но всё равно было что-то странное в том, как он уходил с такой решимостью. Я посмотрел ему вслед с каким-то странным чувством, а потом невольно взгляд упал на Юнги. Он тоже заметил, как Чимин ушел. — Я не знаю, что не так, но его друг мне точно не нравится, — сказал я, глядя на Юнги.  Юнги кивнул, его лицо оставалось спокойным, а взгляд задумчивым. — Он не всегда такой, – ответил Юнги. — Просто его друг — это часть его мира. Как и я с тобой. Чимин не всегда может быть только тем, кем ты его видишь, а я уверен, ты видишь его разным. Я молчал, не зная, что ответить. Мы стояли на фоне зелени, окружённые тишиной теплицы, и я почувствовал, как разговор уходит в сторону, где я не хотел быть. Мы молчали некоторое время, пока Юнги не заговорил снова. — Кстати, о синтезаторе, – начал он, меняя тему. — Я же говорил, что научу. С завтрашнего дня начнём, если хочешь. Я посмотрел на него с удивлением. Он не выглядел человеком, который мог бы серьёзно заняться чем-то вроде этого, но его предложение было искренним. — Ты серьёзно? – спросил я, до сих пор не веря. — Ты готов учить меня? Юнги немного улыбнулся, но в его глазах был какой-то скрытый смысл. — Я могу попробовать, – сказал он. — Это лучше, чем просто сидеть и смотреть, как другие делают то, что им нравится. Я кивнул, и, хотя я не был уверен, что смогу научиться играть, мне стало немного легче от того, что у меня появился шанс попробовать.

***

Юнги сидел рядом, внимательно следя за моими руками на клавишах. Он, казалось, не спешил, всё ещё с тем спокойствием, которое я не мог не заметить, даже если пытался сосредоточиться на чём-то другом. Его голос был мягким, и его указания звучали не как указания, а скорее как мелодия, которую я пытался уловить. — Слушай, Чонгук, играй, не спеши. Почувствуй каждую ноту. Музыка — это не просто звук. Это поток, который ты можешь направить, но не заставить контролировать. Я посмотрел на его руки, которые медленно двигались, показывая мне, как правильно играть. Но мои глаза всё время отвлекались на его лицо. Он был так сосредоточен. Мне становилось немного неловко от того, как я не мог полностью сосредоточиться. Моё внимание постоянно сбивалось. Это было не только из-за мелодий, но и потому, что его слова, казалось, имели большее значение, чем просто уроки игры на пианино. — Я, наверное, ещё скоро не научусь, – пробормотал я, особо не думая о том, что говорю. Юнги, как всегда, не сразу отреагировал. Он просто продолжал сидеть, наблюдая, как я пытался сыграть очередную мелодию. И вдруг, когда я взял паузу, чтобы выдохнуть и сосредоточиться, он сказал: — Ты не должен учиться, Чонгук. Ты уже научился. Ты просто пытаешься понять, как это работает. Я снова посмотрел на него, а он, кажется, заметил, что я отвлёкся. Его глаза были спокойными, но в них было что-то глубокое и скрытное, как будто он говорил что-то большее, чем просто про музыку. В голове мелькнула мысль, и я не смог удержаться от усмешки. “Как я мог бы стать никудышным учеником у Юнги, который, кажется, тоже не всегда понимает, что делает?” Он же, возможно, вообще не знал, как объяснить, как можно научить кого-то играть. Всё выглядело так легко, но, как я понял, это не было таким уж простым процессом. — Ты ведь просто на самом деле говоришь, что я уже все знаю, да? – улыбнулся я, кидая взгляд на его спокойное лицо. Юнги хмыкнул, почти не замечая моей шутки. Он не реагировал, но в его глазах всё равно была какая-то хитрость, словно он что-то скрывал. Он, наверное, знал, что я за человек — и что я слишком много думаю о том, что не имеет смысла. — Ты не слишком часто отвлекаешься, как я предполагал, – сказал он с лёгкой улыбкой. — Просто ты боишься играть в полную силу. Я вздохнул, стараясь побороть смех и раздражение. Мне приходилось признаваться самому себе, что это правда. Музыка для меня была чем-то пугающим, даже если я не мог объяснить почему. — Что если я всё испорчу? – спросил я, уже думая, что это может быть просто не для меня. — Да нормально всё будет, – сказал он, и его голос был таким спокойным, что это казалось настоящим утешением. — Если ты ошибёшься — исправишь. Музыка не боится ошибок. Она только ждёт, когда ты почувствуешь её. И вот, я снова попытался сыграть. Его слова эхом звучали в моей голове. Юнги не говорил многого, но всегда точно попадал в точку, и в этих немногих словах было больше смысла, чем в часах разговора с другими людьми.

***

Юнги слегка вздохнул, опустив голову, а потом поднимал взгляд, наблюдая, как мои пальцы неуверенно скользят по клавишам. Он, казалось, был готов к тому, что я не смогу сразу сыграть что-то стоящее, но всё равно пытался поддержать. Вздох был немного длинным, как у человека, который долго не знал, как подступиться к разговору. — Ты знаешь, Чонгук, – начал он с лёгкой улыбкой, — я иногда думаю, что не вся музыка создана для каждого. Синтезатор, например… он для тех, кто не боится ставить свои чувства на паузу и потом вновь их раскручивать. Ты же, похоже, больше любишь, когда всё получается сразу, без всяких попыток. Я взглянул на его лицо, и оно было спокойным, но в нём читалась лёгкая доля шутки, которую трудно было не заметить. Его глаза не выдали ни малейшего осуждения, но в них была какая-то тайна, словно он давно знал, что я никогда не буду играть так, как он. — Ты всё-таки тоже думаешь, что я не могу научиться? – спросил я, слегка скривив губы. Это было немного обидно и смешно, потому что я знал, что он не имеет в виду ничего плохого. Юнги усмехнулся, пожал плечами, его пальцы аккуратно двигались по клавишам, словно показывая, как всё должно быть. Он не торопился, как будто его руки и мысли были совершенно свободны. — Я не говорю, что ты не сможешь. Я просто думаю, что у каждого есть свой инструмент. И, может быть, твой не здесь. Ты же не пытался стать врачом, например. Или не проводишь время с другими больными. Так почему бы тебе быть хорошим музыкантом? Мы не все предназначены для того, чтобы научиться всему. Кто-то лучше разгадывает загадки, а кто-то даже танцует с ними. Я откинулся назад, чувствуя, как его слова начинают проникать в голову, но, всё равно, не зная, как с ними справиться. Мне не хотелось думать, что музыка — это не моё, но его слова не звучали как обидные. Они были просто правдой. — Значит, это не мой инструмент, да? – я сам усмехнулся, заметив, как он тихо кивает, и в его взгляде была не какая-то жестокая уверенность, а скорее понимание, что иногда мы не выбираем, что у нас получается, а что — нет. — А ты попробуй что-то простое, – сказал он вдруг, снова смотря на меня с тем лёгким, добродушным выражением лица. — Посмотри на это как на игру. Ты, может, не захочешь играть на синтезаторе, но, возможно, найдёшь свой инструмент где-то ещё. Я подумал, что в этих словах было что-то успокаивающее, несмотря на то, что мне всё равно не удавалось сыграть так, как мне хотелось бы. Но я в какой-то момент понял, что это не так важно. Важно было то, что я не один, и что кто-то рядом готов подождать и объяснить мне, что всё можно найти, если не бояться пробовать. Юнги посмотрел на меня с лёгкой улыбкой. — Я не говорю, что ты не сможешь научиться, но если тебе захочется научиться, я буду рядом. Я здесь не для того, чтобы заставить тебя играть. Я просто думаю, что всё должно быть в своём ритме. И если тебе не по душе синтезатор, я буду рад помочь тебе найти что-то другое. Это было неожиданно искренне, но в его словах была такая простота, что мне стало немного легче. Он просто был рядом и давал свободу делать выбор. И это было, наверное, самым лучшим, что я мог получить в тот момент. — Может быть, я просто слишком зациклен на том, чтобы делать всё как надо, – сказал я, глядя на клавиши. — Ты прав, наверное, я не должен так волноваться. Юнги кивнул, снова прервав моё самокопание. — Ты же не так думаешь, когда идёшь по улице, правда? Ты не останавливаешься и не спрашиваешь себя, можешь ли ты сделать каждый шаг идеально. Ты просто идёшь. Я был немного ошарашен его словами. Слова о шаге, как будто о чём-то важном, что я всегда забывал. Может, это и правда был подход — идти, не задумываясь, а не бояться, что не получится. Я задумался на мгновение, прокручивая его слова в голове, как старую песню, которую слышал раньше, но теперь она звучала как нечто новое, словно открытие. Юнги был прав. Мы все обычно идём по жизни, не задумываясь о каждом шаге, а вот с этим синтезатором я пытался быть идеальным, слишком тщательно следить за каждым движением, и из-за этого ничего не получалось. Возможно, я был слишком строг к себе. Юнги пожал плечами, но его взгляд стал мягче. — Не переживай. Всё приходит со временем, если ты готов. Музыка — не исключение. И если хочешь, мы продолжим. Но помни, что не обязательно быть мастером сразу. Я кивнул, немного сбавив темп и улыбаясь. Это была не победа, но мне стало легче. Легче понять, что не всегда важно быть лучшим. Иногда важно просто пробовать и быть рядом с теми, кто не оценивает твои шаги, а просто поддерживает. — Спасибо, Юнги, – сказал я с улыбкой. — Может, в следующий раз я попробую что-то новое. Ты всё-таки меня не отпустишь, да? Юнги улыбнулся в ответ, но это была не та привычная усмешка, а что-то более тёплое, дружеское. — Мы уже стали командой, – сказал он, как будто это было самое очевидное и простое утверждение на свете. — Я буду рядом. Это были не просто слова, и я знал, что в них была искренность. Иногда достаточно просто идти шаг за шагом, не думая о том, что будет дальше. Я кивнул, и, несмотря на свою неуверенность, почувствовал, как внутри меня что-то смягчилось. Юнги был прав. Иногда не нужно сразу быть идеальным, достаточно просто пытаться, ошибаться и учиться на этих ошибках. Я снова посмотрел на синтезатор и подумал, что, возможно, я не буду играть на нём как мастер, но ведь это не главное. — Может, в следующий раз я попробую что-то своё сыграть. Просто так, без правил. Юнги взглянул на меня и усмехнулся. — Это и есть настоящий путь, – ответил он, его взгляд был лёгким и немного игривым. — Когда не думаешь о том, что должно получиться. Просто играешь. Его слова как-то сразу сделали мне легче. Я знал, что путь не всегда будет прямым, но, возможно, это и был самый лучший способ научиться — без страха ошибаться. — Ладно, – сказал я, вставая и отступая от синтезатора, — ты меня убедил. В следующий раз сыграю что-то своё. Но только если ты не будешь смеяться. Юнги хмыкнул, почти не улыбаясь. — Не переживай, – ответил он, в его голосе было что-то утешительное. — Я не такой строгий учитель.

***

Я стоял перед доской в палате Юнги, когда он ненадолго вышел в коридор. Здесь было так много всего. Фотографии, постеры с изображениями любимых музыкантов, даже какие-то старые записи, напоминающие о времени, когда Юнги был частью чего-то большого, важного. Он хранил все эти вещи, как части своей жизни, которые, несмотря на всё, были его, принадлежали только ему. Я наблюдал за тем, как эти вещи заполняют пространство, и в какой-то момент, почти без предупреждения, мои глаза остановились на одной из фотографий. Это было фото, сделанное на сцене. Я мог бы даже сказать, что оно было сделано на каком-то концертном выступлении, потому что Юнги стоял с синтезатором перед собой. Он был в чёрной футболке с каким-то хитом группы, лицо его было выражением полной уверенности. Всё в нём говорило о том, что этот момент был важным, что он был живым, настоящим, полным энергии и желания быть услышанным. На этом снимке Юнги был совсем другим — таким, каким я его никогда не видел в этих стенах больницы. Он был не болезненным, не уставшим от всех процедур и врачей. Он был человеком, который не знал страха перед микрофонами, перед сценой, перед тем, чтобы показать себя. В его взгляде была огненная уверенность, которая заставляла его светиться. В конце концов, в его взгляде был блик счастья. Он был частью своей группы, частью своей музыки, частью того мира, где его называли не “пациентом”, а просто Юнги — музыкантом, другом, человеком. Это было странно для меня. Я не знал, как воспринимать это. Я не знал, как представить его таким. В этой больнице Юнги был совсем другим. Он был закрытым, молчаливым, скрытным, как если бы весь его внутренний мир был укрыт за этими стенами и не предназначен для того, чтобы быть увиденным. И всё же это фото показывало его с другой стороны — с уверенностью, с радостью и лёгкостью, которых мне не хватало в его текущем состоянии. Как только я замер в раздумьях перед фотографией, Юнги вернулся, и я поспешил отвлечься, не желая, чтобы он заметил, как долго я смотрел на эту картину. Но его взгляд, как будто он чувствовал что-то, уже был прикован ко мне. Он тихо сел рядом и, не отводя глаз от фотографии, сказал: — Это было давно. Это наша группа с моими бывшими друзьями, если их так можно назвать. Мы были детьми, все мечтали о большом. Каждый из нас верил, что музыка — это единственное, что имеет значение. Мы были на сцене. Мы пели, писали, создавали. Было много веселья, даже больше, чем я мог бы себе представить тогда. Я смотрел на него, ощущая, как его голос становится немного тише, как если бы эти воспоминания были для него чем-то болезненным, но в то же время важным. Он продолжал, но теперь его слова звучали как тихие признания, как откровения, которые он, возможно, не хотел бы говорить. — Но потом всё поменялось, – продолжал Юнги, его взгляд был направлен куда-то в пустоту, не фиксируя ничего конкретного. — Когда стало известно о моем диагнозе, когда врачи сказали, что у меня не будет много времени, что я не смогу продолжать то, что начал. Многие из тех, с кем я делил эти моменты, просто ушли. Не пережили. Не могли быть рядом, когда стало тяжело. Это как если бы они думали, что музыка и жизнь не могут существовать без того, чтобы не быть целыми. Без того, чтобы не быть нормальными. Юнги не смотрел на меня, его лицо было каким-то отрешённым, но в этом выражении был тоже момент спокойного принятия. Он говорил об этом без злости, без горечи, но с тем чувством, которое, возможно, ощущает человек, когда всё, что он любил, уходит от него. Как будто он уже принял тот факт, что люди приходят и уходят, что все эти отношения — это тоже часть жизни, но не вечные. — Они не могли оставаться, когда я стал тем, кем сейчас являюсь, — продолжал он, его голос был тихим, словно он боялся, что его слова могут быть слишком тяжёлыми для кого-то, кто не пережил того, что он пережил. — Когда мне стало тяжело, они сказали, что это будет слишком для них. Я не знал, что это была их слабость. Может быть, это была их ошибка. Но я не виню их. Я понял, что каждый из нас по-своему слаб. Я молчал, потому что не знал, что сказать. Его слова пронзили меня. Они были одновременно простыми и тяжёлыми. Я не мог поверить, что для Юнги это было настолько болезненно — осознавать, что люди, с которыми он делил мечты, музыку и жизнь — ушли, как только его жизнь пошла на спад. Не потому, что они были плохими людьми. А потому что они боялись того, что не могли контролировать. Они были плохими друзьями. И в этом была большая часть горечи его жизни. — Мы были детьми, – повторил Юнги, как если бы эти слова были манитной, которая всё ещё тянула его к той версии себя, которой он был прежде. — Я не думал, что может произойти что-то, что разрушит мой мир. Мы верили в то, что можем всё. Я думаю, что музыка будет со мной всегда. Я всегда остаюсь один, от меня уходят люди, а музыка — она всё-таки не ушла. И, может быть, в этом есть смысл. Он умолк, и я сидел рядом, не зная, как отреагировать. Мне казалось, что всё это — такой длинный, молчаливый процесс, который унёс его на много шагов вперёд, в какую-то другую реальность, где всё, что оставалось — это его собственная жизнь и музыка. Музыка, которая стала не просто увлечением, а частью его сущности. — Я иногда думаю, что музыка и есть моя жизнь. Либо же я нашёл свой смысл жизни, – сказал он, как бы для себя, но я уловил в его словах больше, чем простое утверждение. Это было признание, которое шло гораздо глубже. — Музыка никогда меня не предавала. И вот, я продолжаю играть. Потому что это то, что остаётся. Всё остальное… ну, оно уходит. Люди уходят, друзья уходят. Но музыка остаётся. И в этом есть что-то своё, такое красивое. Я не знал, что сказать в ответ. Его слова заставили меня задуматься о том, что даже в самом глубоком одиночестве можно найти смысл. И что музыка, хоть и может быть чем-то эфемерным, но для людей, как Юнги, она становится спасением. Она становится единственным, что можно удержать, когда всё вокруг начинает рушиться.

***

Я долго сидел в тишине, обдумывая слова Юнги. Его признание звучало так искренне, что я словно почувствовал часть его боли. Это было странное чувство — не совсем жалость, скорее, нечто глубже, как будто я понял его немного лучше. Музыка для него была всем, и я вдруг осознал, насколько сильно это отличало нас. У меня не было ничего такого, к чему я мог бы прижаться в трудные моменты. Ни страсти, ни якоря, ни смысла. Только пустота. Юнги вернулся к синтезатору, его тонкие пальцы слегка касались клавиш, но он не играл. Он просто сидел, погружённый в свои мысли. Его фигура, освещённая слабым светом из окна, казалась одновременно хрупкой и сильной. Я не мог понять, как в нём умещаются эти противоположности. — Знаешь, Чонгук, – сказал он, не глядя на меня, — мы все приходим в этот мир одни. И уходим тоже одни. Но между этими двумя точками есть жизнь. И то, что ты решишь с ней делать, зависит только от тебя. Ты можешь заполнять её чем угодно: людьми, мечтами, страхами, болью. Главное — найти то, что будет держать тебя на плаву. Для меня это музыка. А для тебя? Вопрос застал меня врасплох. Я никогда об этом не думал. Наверное, потому что боялся. Казалось, что, если я задам себе этот вопрос, то увижу только пустоту, которая разверзнется под ногами. — Не знаю, – признался я. — Может быть, я ещё не нашёл своего. Юнги кивнул, будто понимал это лучше, чем кто-либо другой. — Найдёшь, – сказал он уверенно. — Главное — не бойся искать. Падать, ошибаться, терять. Иногда это единственный способ понять, что для тебя действительно важно. Он повернулся ко мне, его глаза были спокойными, как у человека, который прошёл через многое, но не утратил веры. — А пока у тебя есть время. Не трать его зря. Эти слова остались со мной, даже когда я вернулся в свою палату. Лёжа на кровати, я смотрел в потолок, размышляя о том, что Юнги, несмотря на всё, что он пережил, сохранил в себе этот огонёк. Может быть, и я смогу. Может быть, в этом и был смысл наших случайных встреч. Но что-то другое всё ещё мучило меня. Его фотография с концерта, его рассказ о друзьях, которые ушли. Я видел, что ему было больно, но он это принял. Я не знал, смогу ли я сделать то же самое. Смогу ли принять потерю, одиночество, слабость других людей. Смогу ли быть таким сильным, как он. Когда я закрывал глаза, я всё ещё слышал, как Юнги говорил о музыке. В его словах была какая-то магия, которая заставляла меня чувствовать себя чуть ближе к самому себе. Это было странное, но приятное чувство. И я вдруг понял, что наша дружба, пусть ещё хрупкая и странная, уже начала менять меня. Впереди был ещё один день, и я не знал, что он принесёт. Но теперь, засыпая, я думал о том, что, возможно, всё это не просто так. Может быть, даже у пустых комнат есть своё предназначение. Может быть, и у меня оно есть.