B-612

Ещё один спокойный вечер в больнице. Мы сидели в холле, раскинувшись на старом диване, который раньше стоял в зале ожидания. Чимин смотрел что-то в телефоне, Юнги возился с настройками синтезатора, а Тэхён, растянувшись на подлокотнике, что-то рассказывал и жестикулировал, как будто именно его движения могли изменить ход истории. — Так вот, – сказал он с загадочной улыбкой, немного наклоняя голову. — Вчера мне звонил кто-то, знаете кто? Я, не отрывая взгляда от плитки на полу, просто наклонился, подождав продолжения. — Кто? – спросил я, не очень заинтересованный. Тэхён с хитрой улыбкой ответил: — Твой брат, Хосок. В воздухе сразу повисло напряжение. Я замер, не зная, что думать. — Он звонил тебе? – я взглянул на Тэхёна, как будто пытался понять, что он имеет в виду. — Ну да, – Тэхён кивнул, сдерживая улыбку. — Ты не брал трубку, так он позвонил мне. Прямо так и сказал: “Почему Гук не отвечает?”. Я ему говорю: “У Чонгука всё нормально, просто немного занят”. Чимин поднял голову и с лёгкой улыбкой добавил: — Ну, брат же. Это нормально, когда переживают. Семья всё-таки. Я хмыкнул, не решая ничего отвечать. Чимин всегда был оптимистом, но по мне, многое оставалось нерешённым. Тэхён, заметив моё молчание, продолжил, его голос стал немного мягче, будто пытаясь разрядить обстановку: — Кстати, Хосок сказал, что скоро приедет. Он же не частый гость в этих больничных краях, да? По-моему, он просто переживает за тебя. Чимин, с улыбкой глядя на меня, поддержал: — Семья и вправду важна, верно? Я снова хмурился, но не сказал ничего. Мы все понимали, что эта ситуация не так проста. Юнги, оторвав взгляд от синтезатора, вдруг добавил, с легким интересом в голосе: — Почему Хосок позвонил именно тебе, Тэхён? Разве у вас такая крепкая дружба? Тэхён немного смутился, его взгляд стал чуть напряжённым, но он сразу взял себя в руки, пытаясь не выдать лишнего. — Ну, знаете, я же друг Чонгука, – Тэхён улыбнулся, слегка потирая затылок. — Просто, когда я попросил у него пару детских фоток Чонгука, он меня видимо добавил в контакты как его друга. Вот и позвонил мне, когда Чонгук не брал трубку. Ну, а потом он сказал, что всё нормально, но скоро приедет. Юнги хмыкнул, и я заметил, как его взгляд на Тэхёне стал немного пристальнее, будто он что-то заподозрил. Тэхён, заметив молчание, поспешил добавить с лёгким смехом: — В общем, не было ничего особенного. Просто, знаете, когда видишь, что друг переживает, надо поддержать. Чимин, наблюдая за ними, как всегда с лёгкой улыбкой, тихо произнёс: — Хосок, правда, переживает за тебя, Чонгук. Не все братья так заботятся. Тэхён, слегка смущённый, но всё-таки довольный, что он оправдал своё присутствие, произнёс: — Ну да, я не могу сказать, что мы с ним прям супер-друзья, – его голос был немного приглушённым, и он отвёл взгляд, как будто это не совсем было то, что он хотел бы обсуждать. — Мы же только дважды созванивались. Один раз, когда я попросил фотки, а второй — когда он понял, что ты трубку не берёшь. Это всё. Но тут его выражение лица немного изменилось, и он добавил уже с шутливым оттенком: — Так что, думаю, всё будет хорошо. Он не такой уж и строгий. Юнги посмотрел на Тэхёна с ещё большим интересом, чем раньше, как будто решая для себя что-то важное. Я тихо вздохнул, снова опустив взгляд. В комнате повисло напряжение, которое мы все чувствовали, но никто не решался озвучить. Брат, о котором я так долго не думал, снова появился в моей жизни, и я не был готов к этому. Тэхён, заметив, что атмосфера изменилась, быстро попытался вернуть разговор к более лёгким темам: — Ну и всё, хватит! Я и так выдал много инфы. Юнги, давай уже что-нибудь весёлое сыграй! А то Чонгук совсем подзадумался. Мы все с ума сойдём, если ты ещё одну печальную мелодию сыграешь. Юнги лишь усмехнулся и начал играть что-то более бодрое, а я попытался улыбнуться, хотя в душе был слишком многократно охвачен тревогой. Хосок приезжает. И я не знал, что с этим делать.

***

Ночью тишина в больнице была особенно густой. Она ложилась на плечи тяжёлым одеялом и заполняла собой всё пространство, узкие коридоры и палаты. Я лежал на спине и смотрел в белый потолок, на котором уже знал каждый изгиб и тень. Всё, что сказал Тэхён, вертелось в голове. “Хосок сказал, что скоро приедет”. Эти слова почему-то давили куда сильнее, чем должны были. Хосок. Я вспомнил его лицо. Улыбка, от которой всегда становилось легче, взгляд, полный уверенности, будто в мире нет ничего, с чем он не мог бы справиться. В детстве он был для меня всем — старшим братом, лучшим другом, почти вторым родителем. Он учил меня кататься на велосипеде, терпеливо объяснял, как складывать кубик Рубика, рассказывал сказки, когда я не мог уснуть. А когда я разбивал колени, всегда говорил: “Всё нормально. Ты же сильный”. И я верил, что действительно был сильным. Потому что у меня был Хосок. А сейчас? Сейчас между нами целая пропасть. Полгода. Шесть месяцев, когда он был где-то там, в своей новой жизни, за сотнями километров отсюда. И я понимал, что он работает ради меня. Что благодаря ему я лежу здесь, в больнице столицы, где есть шанс. И мне следовало бы быть благодарным. Я и был благодарен. Но я не мог перестать злиться. Почему он не здесь? Почему не сидит рядом, как раньше? Почему мне кажется, что я ему обуза, несмотря на все его слова? Хосок отправлял деньги, а не письма. Покупал лечение, но не навещал. Казалось бы, разве я могу упрекнуть его за это? Я ведь уже не ребёнок. Я должен понимать, как всё устроено. Семья — это те, кто жертвуют собой ради нас, кто остаются для нас опорой даже тогда, когда сами рушатся изнутри. Хосок именно такой. Но почему тогда это так больно? Я перевернулся на бок и закрыл глаза, но вместо темноты передо мной стояло его лицо — уставшее, с намечающимися морщинами у глаз. Вспомнился его последний звонок, в котором я не ответил, хотя видел, как экран телефона светился его именем. Я просто не взял трубку. “Семья” — сказал сегодня Чимин. Семья — это что-то такое простое и при этом такое сложное. Мы рождаемся рядом с ними и привыкаем к их присутствию, как к воздуху. И только когда их нет рядом, понимаем, что этот воздух вдруг стал разреженным и дышать стало тяжело. Семья — это те, кого мы часто принимаем как должное. Мы злимся на них, кричим, замыкаемся, не задумываясь о том, что когда-то они могут уйти. Что когда-то их будет не достать ни одним телефонным звонком. Я хотел бы сказать Хосоку, что скучаю. Что мне его не хватает. Но я не мог. Гордость — дурацкая штука. Она создаёт стену между нами и самыми близкими людьми, и мы вместо того, чтобы сломать её, предпочитаем сидеть по разным сторонам, делая вид, что всё нормально. Я вздохнул. — Приезжай уже, – пробормотал я в темноту. — Хватит играть в прятки. Я был решителен в этот раз, был готов к встрече с братом. Но никто меня не услышал. Только ночная тишина.

***

Утро. Я прищурился, переворачиваясь на бок. Внутри ещё чувствовалась какая-то тяжесть, но боль почти исчезла. Я только начал задумывать, стоит ли пытаться снова уснуть, когда в дверь раздался лёгкий стук. — Уже проснулся? Я сразу узнал этот голос. Чимин. Поднявшись на локтях, я повернул голову к двери. — Чимин? – увидев его, я невольно улыбнулся. Он стоял в дверях с пакетом в руках, одетый в серую толстовку, которая была явно больше его размера. — А ты думал, я не приду? — вошёл тот, закрыл дверь и сел на край моей кровати. — Почему ты здесь так рано? — спросил я, хотя был рад его видеть. Чимин достал из пакета что-то, завернутое в фольгу, и протянул мне. — Я принёс тебе рисовые шарики. Всё-таки в больнице не кормят так, как надо. Я взял свёрток, чувствуя, как уголки губ снова поднимаются в улыбке. — Спасибо. Но тебе не стоило утруждаться. Он слегка нахмурился. — Ты не обязан быть сильным всё время, – продолжил он, наклоняясь чуть ближе. — Иногда можно просто позволить себе быть слабым. Он улыбнулся — мягко, чуть грустно, но как-то по-домашнему тепло. — Всё будет хорошо, Чонгук. Ты не один. Я хотел ответить, но не успел. Дверь палаты распахнулась с таким грохотом, что я вздрогнул. — Эй, ну вы серьёзно? Без меня? Я повернул голову и увидел Тэхёна, который снова стоял на пороге с коробкой в руках и самой широкой улыбкой, на какую был способен. В этом мире всё-таки существует стабильность. — Тэхён, – пробормотал я, тяжело вздыхая. Чимин сразу отодвинулся, резко выпрямив спину. — Ты не можешь просто стучаться? — Я стучал! – Тэхён шагнул в комнату, поставив коробку на столик. — Просто вы были слишком заняты, чтобы услышать. Я закатил глаза, а Чимин подхватил подушку и швырнул её в Тэхёна. — Мы не были заняты! — Конечно-конечно, – протянул тот, ловко уклоняясь от подушки. — Ладно, у меня тут кое-что для тебя, Гуки. Тэхён повернулся ко мне с самой невинной улыбкой и с какими-то новыми плакатами. — Ты же любишь мой замечательный вкус в музыке? Я лишь покачал головой, чувствуя, как что-то тёплое разливается внутри. С ними двумя мне всегда становилось легче. Позже когда Тэхён и Чимин наконец ушли, комната наполнилась тишиной. Я задумался, каким же коротким кажется день, когда рядом те, кто тебе дорог. Я только собирался взять книгу, когда услышал стук в дверь. Дверь приоткрылась, и я услышал осторожные шаги. Подняв взгляд, я замер. Передо мной стоял Хосок. Его лицо было уставшим, но взгляд — твёрдым. В руках он держал корзину с фруктами, словно это могло скрасить то, что его не было всё это время. — Привет, Чонгук, – сказал он, натянуто улыбнувшись. Я не ответил сразу, просто сидел, разглядывая его. Сколько времени прошло с нашей последней встречи? Полгода? Больше? — Ты решил, что сегодня подходящий день? – наконец бросил я. Он поморщился, явно ожидая такого приёма, но всё же сделал шаг вперёд. — Можно я зайду? — А смысл? – я отошёл в сторону, жестом указывая на кровать. — Хотя, конечно, заходи. Чем дольше ты здесь, тем больше шансов, что ты опять исчезнешь на месяцы. Он поставил корзину на столик и повернулся ко мне. — Я понимаю, что ты злишься… — Злился, – я скрестил руки на груди. — Это уже прошло. Теперь я просто разочарован. Его глаза дернулись, но он удержал спокойствие. — Я не мог прийти раньше, – сказал он, будто оправдываясь. — Почему? Работа? Учёба? Или, может, друзья или отношения были важнее? — Ты даже не знаешь, о чём говоришь, Чонгук, – перебил он, его голос стал резким. — Ты понятия не имеешь, через что я проходил! — Правда? – я чувствовал, как внутри всё закипает. — Тогда почему я всё время чувствую, что ты просто забыл обо мне?  Он резко выдохнул, опустив взгляд. — Я не забывал. — Тогда почему, Хо? Почему ты не пришёл? Почему ты всё время так далеко, даже когда я здесь, один? Его плечи опустились, как будто я сбросил на него невидимый груз. — Потому что, Чонгук, – наконец начал он, — я устал. Эти слова звучали так просто, но от них что-то внутри меня оборвалось. — Ты устал? – переспросил я. — А как же я? Как думаешь, легко ли мне всё это время? Хосок резко посмотрел мне в глаза. — Знаешь, ты сейчас ведёшь себя как эгоист последний, – он стоял сжимая кулаки. — Я работал на износ, чтобы оплачивать твоё лечение, – продолжил он, глядя мне прямо в глаза. — Я бросил всё, что у меня было, чтобы мама могла быть с тобой. Ты думаешь, мне было легко? Я замолчал, ошарашенный его словами. — Я знаю, что тебе было тяжело, –ответил он, голос дрожал от напряжения. — Но, чёрт возьми, Чонгук, я тоже человек. Хосок остановился и резко выдохнул.  — Я старался, Чонгук, – сказал он тихо. — Старался сделать всё, что в моих силах. — Тебя даже рядом не было! Какое “всё”? — Потому что я не мог быть рядом! Его голос поднялся, и я на секунду замер. Хосок редко повышал голос. Это всегда означало, что он едва держит себя в руках. — Я отказался от всего ради вас, – продолжил он. — Ради тебя. Ради мамы. Ты даже не представляешь, сколько ночей я проводил без сна, думая, как заработать ещё немного денег. И всё это ради того, чтобы ты мог получить это лечение. Его слова ударили меня, как гром. Я стоял, не зная, что сказать. — Я не прошу, чтобы ты понял, – добавил он. — Я просто хочу, чтобы ты знал: я никогда не забывал о тебе. Никогда. Я отвернулся, чувствуя, как на глаза наворачиваются слёзы. — Я просто хотел, чтобы ты был рядом, – прошептал я. Хосок подошёл ко мне, положив руку на плечо. — Я знаю, – сказал он мягко. — И я правда сожалею, что тебя оставил. Я повернулся к нему, не в силах сдерживать слёзы. — Почему ты ничего не сказал? Почему ты всегда молчишь, вместо того чтобы просто… объясниться? Он вздохнул, глядя в сторону. — Потому что думал, что справлюсь. Но я ошибался. Мы стояли в тишине, которую нарушало только моё прерывистое дыхание. Наконец я почувствовал, как его руки обнимают меня, и я сдался. — Прости меня, Чонгук, – сказал он. — Я просто хотел, чтобы ты был счастлив. Я закрыл глаза, позволив его словам заполнить пустоту внутри. — Я не хочу, чтобы ты был таким как я.  После этих слов Хосок замолчал, будто собирался с мыслями. Через минуту он полез в карман куртки и вытащил мятую пачку сигарет. Я невольно нахмурился. — Ты теперь куришь? – спросил я, скорее утверждая, чем ожидая ответа. — Иногда, – коротко отозвался тот. Хосок подошёл к окну, открыв его настежь, и зажёг сигарету. Пламя зажигалки дрогнуло на мгновение, прежде чем уступить огню. Он сделал глубокую затяжку и выдохнул клубок дыма, который медленно тянулся вверх, растворяясь уже где-то в пространстве. Комната наполнилась лёгким запахом табака, смешанным с чем-то горьким, словно его сигареты впитали весь груз его мыслей. Я смотрел, как дым поднимается, исчезает, становясь ничем. Лёгким, бесплотным. Внезапно мне захотелось стать этим дымом. Ощутить ту же мимолётную свободу. Раствориться в воздухе, уйти от груза реальности, от ожиданий и разочарований. Просто быть ничем. Но я не мог. Моё тело — это постоянное напоминание о собственной слабости — держало меня прикованным к кровати. Моя жизнь была цепями. Даже этот момент, такой простой, был ещё одной тяжёлой нитью, связавшей меня с землёй. — Дым, – сказал я шёпотом, глядя на облако, что уже растаяло в воздухе. — Он выглядит свободным. У него нет прошлого, нет будущего. Лишь мгновение. Хосок повернулся ко мне, его взгляд был чуть прищуренным, задумчивым. Он выпустил новый клубок дыма, и на миг мне показалось, что он понял, о чём я говорю. Или почувствовал то же самое. — Ты о чём? Я пожал плечами. — Просто думаю. Иногда хочется быть ничем. — Ты никогда не будешь “ничем”, Чонгук, – сказал он спокойно. — Даже если захочешь, я не позволю. Я усмехнулся, повернувшись к нему. — А ты? Ты не хочешь исчезнуть иногда? Забросить всё? Он отвёл взгляд, словно мои слова были слишком тяжёлыми, чтобы выдержать. Сигарета догорала в его руках, пепел медленно осыпался в пепельницу. — Ты думаешь, мне было легко? – спросил он, уже повысив тон. — Каждый раз, когда приходил домой после смены, смотрел на счета, на твои анализы, на маму, которая, казалось, держалась из последних сил… Иногда я мечтал исчезнуть. Просто раствориться. Быть свободным. Его слова повисли в воздухе, как дым. Я смотрел на него, чувствуя, как пальцы непроизвольно сжимаются в кулаки. — Тогда почему ты остался? – выдавил я, голос сорвался, но в нём всё ещё была сталь. Он усмехнулся, коротко и горько, словно сам не знал ответа до конца. Стряхнул пепел в крошечную пепельницу на подоконнике. — Потому что ты — мой брат. Потому что мама заслуживает лучшего. Потому что я не мог оставить вас, даже если хотел. Эти слова опустились на меня тяжёлым грузом. Они объясняли многое, но оставляли ещё больше вопросов. — Я знаю, ты думаешь, что я мог быть лучшим братом для тебя, – продолжил он, избегая моего взгляда. — Мог быть братом, который рядом, который поддерживает. Но, Чонгук… я пытался. Я хотел, чтобы вы с мамой могли мной гордиться. И в итоге просто выгорел… Я почувствовал, как внутри что-то ломается. — Ты думаешь, мне нужно было уважение? – спросил я, пытаясь удержать голос ровным. — Мне просто нужен был ты. Настоящий. Тот, кто мог бы быть рядом, кто мог бы поговорить со мной, поддержать меня. Его пальцы затушили сигарету в пепельнице. Он не спешил оборачиваться, словно слова, которые он собирался произнести, требовали особой храбрости. — А мне нужен был кто-то, кто скажет, что я могу быть слабым, – тихо ответил он. — Тот, с кем можно обратиться за поддержкой. Но у нас не было такого выбора. Тишина снова поселилась между нами. На этот раз она не была пуста — она казалась наполненной всем, что мы никогда не могли сказать друг другу. — Ты всегда был сильным, – наконец выдохнул я, слова вышли, будто сами по себе. — А я всегда зависел от тебя. — Это нормально, Чонгук, – ответил он, и в его голосе была усталость. — Знаешь, почему я не приходил сюда раньше? Потому что я боялся.  Усмехнулся он.  — Представляешь, я тоже могу чего-то бояться. — Бояться чего? Он посмотрел мне в глаза, и я увидел в них нечто, чего раньше не замечал: усталость, страх и ещё что-то глубоко спрятанное. — Что ты не простишь меня, – сказал он. — Что ты никогда не поймёшь. Я опустил голову, чувствуя, как ком сдавливает горло. — Я не знаю, могу ли я, – честно ответил я. Он кивнул, словно ожидал этого. — Но я здесь, – добавил он. — И если ты захочешь попробовать, я останусь. Я впервые за долгое время увидел не просто своего брата, а человека — несовершенного, но такого реального. И, может быть, это был первый шаг к тому, чтобы простить. Я смотрел на Хосока, и внутри меня будто столкнулись два мира — тот, каким я видел его в детстве, и тот, каким он стал сейчас. Раньше он был моим героем. Не каким-то там супергероем из комиксов, нет. Настоящим. Человеком, который всегда знал, как успокоить, защитить, исправить всё, что шло не так. Он мог поднять меня на руки, когда я падал, обещая, что больше никогда не даст мне упасть. Я помню, как он носил меня на плечах, пока мама ходила по магазинам, как терпеливо объяснял мне математику, хоть сам ненавидел её, как засовывал последние деньги в мой карман и говорил: “Не говори маме”. Для меня он был не просто старшим братом — он был целым миром, надёжным и непоколебимым. Но миры рушатся. Сейчас я видел перед собой не героя, а человека. Усталого, измученного, согнувшегося под весом жизни, которая никогда не была к нему доброй. Его плечи, когда-то такие широкие и сильные, казались ссутуленными. Его глаза, в которых раньше горела решимость, были пустыми, как остывший костёр. Хосок всегда был слишком взрослым. Даже когда ему было двенадцать, он уже выглядел старше своих лет. Он не знал, что такое детство. У него просто не было времени на игры, на мечты, на глупости, которые позволены детям. Он рано понял, что жизнь — это не поле для игр, а арена, где нужно выживать. Я не знал тогда, что каждая его улыбка была маской, а за ней скрывалась боль, усталость и страх. Я думал, что он непобедим. Но разве можно быть непобедимым, если ты никогда не позволял себе проигрывать? — Ты когда-нибудь жалел? – спросил я вдруг. Он посмотрел на меня, слегка нахмурившись. — Жалел о чём? — О том, что пришлось стать таким. О том, что у тебя не было детства. Хосок опёрся на подоконник, устало глядя в окно. Некоторое время он молчал, будто обдумывал, стоит ли вообще отвечать. — Жалел ли я? – повторил он, словно пробуя эти слова на вкус. — Знаешь, я даже не уверен, что понимаю, каково это — жалеть. У меня просто не было времени думать об этом. — Но ты ведь не обязан был тащить всё это. Всё на себе. Он усмехнулся, горько, будто я сказал что-то смешное. — А кто бы тогда это сделал, Чонгук? Мама? Она едва держалась после того, как отец ушёл. А ты? Ты был ребёнком. Как я мог позволить себе быть слабым, когда от меня зависели вы оба? — Но ты же человек, – сказал я тихо. — А не машина. Он снова затянулся, и клуб дыма медленно поднялся вверх, растворяясь в утреннем воздухе. — Ты прав, я человек, – ответил он, не отрывая взгляда от окна. — И это самое сложное. Быть человеком. Потому что люди ломаются. И у меня тоже опускались руки, Чонгук. Много раз. Я молчал, чувствуя, как его слова оседают в груди. — Но я вставал. Всегда вставал, потому что знал, что вы ждёте меня. Что вы надеетесь на меня. Он повернулся ко мне, и в его глазах было что-то, что заставило меня отвезти взгляд. Глубокая усталость, которую я, возможно, видел впервые. — Я не герой, Чонгук. Я никогда им не был. И знаешь… я рад, что ты наконец видишь это. Я снова взглянул на него, и в этот момент понял, что он прав. Он был не героем, а человеком, и, возможно, в этом была его настоящая сила. Герои не ломаются. Люди ломаются, но находят в себе силы собраться заново. Хосок откинулся на стуле, запустив пальцы в свои волосы. Молчание стало почти осязаемым. Оно, как холодный ветер, проникало под кожу, заставляя сердце биться чаще. — Ты знаешь, что самое сложное в том, чтобы быть старшим братом? – спросил он вдруг, не глядя на меня. Я медленно покачал головой, хотя в его голосе уже был ответ. — Это никогда не быть слабым. Никогда не иметь права на ошибку. Никогда не показывать, что тебе тоже страшно. Он повернулся ко мне, и его глаза, обычно закрытые, словно щитом, вдруг открылись. Я увидел там не только усталость, но и боль. Ту боль, которую он так долго прятал. — Когда ты маленький, тебя учат быть сильным. Мол, ты старший, ты должен заботиться, ты должен быть примером. Но никто не говорит тебе, как это сделать, Чонгук. Никто не даёт инструкции, как удержать весь мир на плечах, если он рушится. Я сглотнул, чувствуя, как комок подступает к горлу. — Ты был для меня всем, – сказал я тихо. — Ты до сих пор для меня являешься всем. Но ты никогда ничего не рассказывал. Ты просто исчезал. Я не понимал, почему. — Потому что я не мог позволить тебе это увидеть, – Хосок резко поднялся, взявшись за край подоконника. — Я не мог показать тебе, как я ломаюсь. Я не мог сидеть перед тобой и рассказывать, как мне страшно, как мне больно. Потому что это сделало бы тебя таким, каким стал я. — Каким? – спросил я, стараясь не сорваться на крик. — Слишком взрослым. Слишком рано. Он посмотрел на меня через плечо, и в его глазах было что-то такое, что заставило меня замолчать. — Ты думаешь, я хотел этого? Я хотел, чтобы ты знал, что есть детство, есть радость, есть беззаботность. А вместо этого я дал тебе боль. — Это не ты виноват, – перебил я его. — Это всё обстоятельства. Мы просто оказались не в том месте, не в то время. — Я мог бы сделать больше. Его голос был тихим, но в этой тишине звучала такая тяжесть, что она накрыла меня с головой. — Ты не обязан был… — Но я обязан, – его слова прозвучали резко, как удар. — Потому что я старший. Потому что это моя роль, Чонгук. Это всегда было моей ролью. Я замер, не зная, что ответить. — Знаешь, что ещё было сложным? – продолжил он, отвернувшись к окну. — Не просто быть старшим братом. А быть старшим братом, когда ты сам ещё ребёнок. Он снова достал сигарету, закурил, и дым, как тонкая змейка, потянулся к потолку. — Я был ребёнком, который должен был стать взрослым. Не ради себя. Ради тебя. Ради мамы. Я смотрел, как другие дети играют на улице, а я — считаю мелочь, чтобы потом отдать маме. Я смотрел, как они смеются, а я думаю, как заработать, чтобы помочь маме и тебе. Папа говорил, что после его смерти исполнять его роль для тебя буду тоже я.  — Хосок… — Нет, позволь мне договорить, – он поднял руку, останавливая меня. — Я не жалею об этом. Ни на секунду. Но я хочу, чтобы ты понял, что это не было легко. Чонгук, ты ведь не такой эгоист. Он затянулся, задержал дым в лёгких, а потом медленно выпустил его. Какая же это была по счёту сигарета во время этого разговора? — Когда я смотрел на тебя, всё, чего я хотел, – это чтобы ты никогда не узнал, каково это. Чтобы ты никогда не чувствовал того, что чувствовал я. — Но я чувствую, – прошептал я. Он посмотрел на меня, и его взгляд снова стал мягким, почти извиняющимся. — Ты мой младший брат, Чонгук. И это всегда будет для меня самым важным. Даже если это значит, что мне придётся пожертвовать всем остальным. — Но ты ведь не можешь жить только ради других, – сказал я, голос дрожал. — Ты ведь тоже человек, Хосок. Ты тоже заслуживаешь счастья. — Моё счастье — это знать, что ты и мама живы. Что ты дышишь. Всё остальное неважно. Мы молчали долго. Я пытался подобрать слова, которые могли бы донести до него всё, что крутилось у меня в голове. Но их не было. Я смотрел, как он тушит сигарету, и думал о том, каким невероятным человеком он был. Не героем, нет. Человеком. Человеком, который ломался, который ошибался, который страдал — и всё равно продолжал идти. И в этом была его настоящая сила. — Ты всё равно остаёшься моим братом, – сказал я тихо, и это были, пожалуй, самые честные слова, которые я произносил за долгое время. Хосок усмехнулся, затушил сигарету и вернулся на стул рядом со мной. — А ты навсегда останешься моим младшим и пугливым братом, – ответил он издав смешок, но и что-то ещё. Что-то, похожее на надежду. Я смотрел, как он тушит сигарету, и думал о том, каким невероятным человеком он был. Не героем, нет. Человеком. Человеком, который ломался, который ошибался, который страдал — и всё равно продолжал идти. И в этом была его настоящая сила. Мы сидели в молчании, которое тянулось, как тонкая нить между нами, — тишина была почти осязаемой. Хосок смотрел на свои руки, словно пытался найти в них ответы на вопросы, которые никогда не задавал вслух. Я же наблюдал за ним — за его слегка нахмуренными бровями, за усталым взглядом, который никак не мог стать спокойным. Мой брат вдруг медленно поднялся с места. Его движения были как всегда плавными, но сейчас в них читалась странная нерешительность. Он подошёл ко мне ближе, остановился на секунду, словно собирался что-то сказать, но ничего не произнёс. Вместо этого он просто наклонился и обнял меня. Его объятия были тёплыми, но какими-то болезненно сдержанными. Я почувствовал, как его руки крепче обвили мои плечи, а подбородок едва заметно коснулся моей головы. — Прости… – тихо прошептал он. Эти слова обожгли сильнее, чем я мог ожидать. Я сжал его спину в ответ, стараясь сохранить это мгновение как можно дольше. Но, несмотря на его силу, я чувствовал, как он дрожит. — Не нужно, – выдохнул я, и мой голос едва не сорвался. Хосок резко вдохнул, будто пытаясь подавить что-то внутри себя. Его пальцы сжали моё плечо чуть крепче, а затем я ощутил, как что-то тёплое упало мне на шею. Слёзы. — Хён… – начал я, но он прервал меня, отстранившись. Его глаза были чуть красными, но он всё ещё держался, словно боялся показать мне хоть долю своей слабости, всё оставалось таким же стабильным. — Всё нормально, – сказал он с натянутой улыбкой, явно не желая, чтобы я заметил его состояние. Он шагнул назад, отводя взгляд, и вдруг резко выдохнул, словно этот момент был для него последней каплей. Но больше слёз я не увидел — он снова стал тем, кем я привык его видеть: сильным, уверенным, почти непоколебимым. — Ты будь здесь, ладно? – сказал он. Его голос звучал почти умоляюще. — Я должен идти. Он повернулся к двери, но перед тем как уйти, остановился и добавил: — Я ещё вернусь, Чонгук. Очень скоро вернусь, правда.  Я кивнул, с трудом сдерживая слёзы, будто маленький мальчик, которого все забыли забрать с детсада. — Я буду ждать, хён. Его шаги стихли за дверью, но в комнате всё ещё пахло дымом от его сигареты. А вместе с ним — чем-то болезненно знакомым, чем-то, что казалось мне одновременно тёплым и пустым. Запах табака смешивался с едва уловимым ароматом его пальто, будто напоминание, что он был здесь, совсем недавно, но уже стал недосягаемым. Я смотрел на дверь, словно она могла вернуть его, и чувствовал, как внутри всё рушится. Эти странные, непонятные эмоции накатывали волнами — горечь, страх, злость. Я не мог разобраться, что из этого сильнее. “Почему так?” — думал я. Почему он был тем, кого я больше всего хотел рядом, но кто всегда был так далеко? Это не было его виной, я знал. Но всё равно, что-то в этом разрыве между нами было невыносимым. Я чувствовал, как пустота заполняет грудь, медленно, как вода заливает трюм тонущего корабля. Это была пустота ожидания, надежды, которая так часто обманывала, и воспоминаний, которые резали душу, как осколки разбитого стекла. Я пытался держаться, убедить себя, что должен быть сильным, что его уход не повод для слабости. Но эта мысль звучала фальшиво. Я подумал о его словах: “Моё счастье — это знать, что ты жив. Что ты дышишь”. Они были настоящими, но в них же была вся трагедия нашего существования. Мы всегда были важны друг для друга, но что-то в этой важности всегда приводило к моей разлуке с братом. С самым близким мне человеком на самом деле. И вот теперь, оставшись один, я почувствовал, как эта иллюзорная броня треснула. Сначала тихо, почти незаметно. А затем что-то хлынуло наружу. Я обхватил голову руками, сгорбившись, и всё во мне сорвалось. Я разревелся, как ребёнок. Я остался таким же заплаканным мальчишкой. Рыдания были громкими, судорожными, будто я пытался выплакать всё сразу — боль, обиды, одиночество. Я впервые понял своё одиночество. Как кошмарно оно ощущалось в действительности. Это был не просто плач. Это был тот момент, когда ты понимаешь, что долгое время держал что-то внутри, боясь дать этому выйти наружу. Это было похоже на шторм, который сметал всё на своём пути. Я не знаю, сколько времени прошло. Может, минуты, может, часы. Но когда я наконец успокоился, комната всё ещё пахла им. И этот запах — с привкусом табака и его тепла — вдруг показался мне единственным, что я хочу сохранить.

***

— Гук, с тобой всё в порядке? – раздался тихий голос Юнги от двери, что прервал меня от интересных швов на наволочке одеяла. Я поднял глаза и встретился с его обеспокоенным взглядом. Он стоял, чуть опираясь плечом о дверной косяк, руки были скрещены на груди. Юнги всегда смотрел так, будто его ничем нельзя было удивить, но сейчас в его глазах читалась искренняя тревога. — Ты не выходишь из палаты и давно молчишь, – он шагнул ближе. — Что-то случилось? — Всё нормально, – пробормотал я, не узнавая собственный голос. — Правда? – Юнги склонил голову, прищурившись. — Знаешь, я могу в это поверить. Но только если ты скажешь это ещё раз, и хотя бы чуть более уверенно. Я устало выдохнул, не в силах спорить. — Хосок приходил, – признался я наконец. Юнги кивнул, опускаясь на стул у кровати. — Твой брат? – уточнил он, будто хотел убедиться, что не ошибается. — Да. Он… он редко приходит. Почти никогда. Но он всегда помогает. И когда он оказался здесь, всё стало таким другим. Юнги слушал молча. Он никогда не прерывал меня, когда я говорил, даже если это были сбивчивые, непонятные слова. Я знал, что он просто ждёт, пока я скажу всё, что нужно. — Он как будто смотрел на меня и видел что-то другое, – продолжил я. — Не меня. Не того, кто я есть. Будто видел меня таким, каким я видел его в детстве.  Я сглотнул, чувствуя, как грудь наполняется тяжестью. — А я не знаю, как быть таким, – выдохнул я. Юнги наклонился вперёд, опираясь локтями о колени. — Тебе не нужно быть тем, кем ты не являешься, Гук, – его голос был мягким, но уверенным. — Ты уже есть. И этого достаточно. Я посмотрел на него, пытаясь понять, верит ли он в это на самом деле. — Ты меня приручил, знаешь? – неожиданно сказал он, улыбнувшись уголками губ. — Что? – я нахмурился, не понимая, к чему он клонит. — Да, приручил. Я серьёзно, – пояснил он. — Сначала ты просто был. Наблюдал издалека. Но с каждым разом я подходил ближе, и ближе. И вот, мы здесь. Я не мог удержаться от слабой улыбки. — Это снова одна из твоих метафор? — Может быть, – Юнги пожал плечами. — Но теперь я тут с тобой и я далеко не уйду. — А если я попрошу? – спросил я с долей иронии. — Я всё равно останусь. Пока не перестану быть тебе нужен. Его слова пробили что-то внутри меня. Горечь, накопленная за несколько дней немного ослабла. Я знал, что он не пытался заменить Хосока или сделать вид, будто понимает всё. Но он был здесь. Это всегда было важнее. — Спасибо, – сказал я тихо. Юнги поднялся, окинул меня внимательным взглядом и направился к двери. — Ты приручил меня, Гук, – бросил он, оборачиваясь на пороге. — Придётся теперь мириться с этим. Он остался сидеть на стуле, скрестив ноги, словно ждал, пока я что-то скажу. Его взгляд был терпеливым, и в этой терпеливости было что-то обезоруживающее. — Ты всегда так делаешь, – пробормотал я, чуть нахмурившись. — Как? – Юнги приподнял бровь, явно удивлённый. — Говоришь что-то… что потом остаётся со мной, – я пожал плечами, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Как будто ты специально выбираешь слова. Он усмехнулся, но в этой усмешке было что-то тёплое. — А может, я просто говорю, что думаю? — Может быть, – я попытался изобразить лёгкость, но внутри всё было слишком тяжёлым. — Но иногда это слишком… попадает. Юнги наклонился ближе, положив локти на колени. — Знаешь, Гук, – начал он, его голос стал немного тише, — ты слишком часто думаешь о том, каким должен быть. Каким тебя видят. Но, может быть, стоит просто быть. — Просто быть? – я хмыкнул, опуская взгляд. — Это звучит слишком… просто. — А ты попробуй, – он улыбнулся уголками губ. — Это не так просто, как кажется. Я закусил губу, раздумывая над его словами. — Ты правда так думаешь? – наконец спросил я. — Думаю, да, – его голос был удивительно уверенным. — А если я всё равно не буду достаточно хорош? Юнги нахмурился, будто мой вопрос его расстроил. — Достаточно хорош для кого? Я не сразу нашёл ответ. — Для брата. Юнги выпрямился, разглядывая меня так, словно пытался понять, как далеко зашли мои мысли. — Ты не должен быть “достаточно хорош” для кого-то другого, Гук, – наконец сказал он, его голос был твёрдым. — Ты уже есть. Ты жив. И этого уже достаточно, я уверен, что твой брат такого же мнения. Я молчал, чувствуя, как эти слова раскладываются внутри меня, словно кусочки пазла. — А если мне страшно? – спросил я тихо, почти шёпотом. — Тогда я по-прежнему буду здесь, – ответил Юнги так просто, будто это было очевидным. Я поднял на него глаза, и впервые за весь вечер мне стало немного легче.

***

Осенний вечер мягко касался стен больницы, где на верхнем этаже было тихо и спокойно. Окно, распахнутое настежь, пропускало свежий ветер, который носил с собой запахи из города и легкий хруст опавших листьев. Свет от заходящего солнца мягко ложился на пол, рисуя на нём длинные тени, а за окном всё становилось всё более спокойным и мрачным, как и мысли. Я сидел на краю дивана, изредка бросая взгляд на Тэхёна и Юнги, которые болтали между собой. Но их разговоры, как и всё вокруг, казались мне далёкими, будто я был не здесь. В голове не было ни мыслей, ни ощущений, только холодная тишина и что-то неуловимо тягостное, что было в воздухе. Я ждал. Чимин сидел рядом, его тело, слегка свернувшееся в плед, источало тёплую, почти уютную атмосферу, но его лицо не выражало того же спокойствия. Я видел, как он наблюдал за мной, как, наверное, заметил всё, что происходило внутри меня. Я не знал, что именно меня тяготило. Может, это был холодный осенний воздух, который был слишком похож на то, как я себя чувствовал. Может, это была пустота, которую оставил брат, когда ушёл, не сказав мне ни слова. — Ты что-то задумался, Гук? – его голос, тихий, но искренний, прервал мои мысли. Я чуть встряхнулся и повернулся к нему. — Просто жду, – сказал я, не зная, почему выбрал такие слова. Я не мог объяснить, что именно я ждал. Это было больше, чем просто ожидание. Это было как молчаливое подчинение чему-то, что я не мог контролировать. — Ждёшь? – Чимин снова посмотрел на меня, его глаза полны непонимания. — Что ты ждёшь? Я молчал, не зная, как ответить. Что я ждал? Это было не просто отсутствие его, это было что-то большее, что-то, что не выходило из меня. Я смотрел на осенний город и просто не мог избавиться от ощущения, что брат где-то далеко, в каком-то другом месте, где он был, но не был для меня. Он мог быть рядом, но его не было. — Хосок, – произнёс я, и как-то неожиданно для себя, почувствовал, как моё сердце сжалось. — Он сказал, что ещё придёт. Чимин молчал, но я почувствовал, как его рука легла мне на плечо. Это было так естественно, так спокойно, что я почти не заметил этого жеста. Он просто был рядом, как всегда. — Ты ведь знаешь, что он будет рядом, когда тебе нужно, – сказал он, его голос звучал так, как будто он знал, что мне нужно. — И мы с тобой. Ты не один. Я взглянул на него, и, возможно, впервые за долгое время, почувствовал какое-то облегчение. Без слов, без усилий, он просто рядом. Я просто нуждался в этом молчаливом присутствии. Юнги тихо встал, как-то незаметно, и шагнул в сторону, оставляя нас с Чимином. Я понимал, что он почувствовал, что это личный момент, но я не знал, как ещё это назвать. Иногда молчание было лучшим ответом. Тэхён тоже встал, быстро и легко, и присоединился к Юнги. Теперь остались только мы с Чимином. Мы сидели рядом, на краю этого тёплого вечера, и молчали. Я не мог сказать, что чувствовал. Это было как объятие, как невидимая нить, которая связывала нас. И в какой-то момент я понял, что мне было достаточно просто быть рядом с ним. Не надо было ничего объяснять, не нужно было ничего говорить. Просто быть, как говорил Юнги. И этого мне было достаточно.