Куда причудливее прихотей судьбы

Легко смотреть на кого-то сверху вниз, когда ты выше, но Мария неизменно делает это даже не вставая, лишь поднимая и чуть склоняя голову. Она возвращается из участка уставшей, от неё веет въевшейся за день занятостью, новости про интерес к студентке её тревожат, и Август решает отложит беседу посерьёзнее на более поздний срок. Он и так принял тяжелое решение, он сегодня молодец, он тоже занят – хотя бы попыткой разобраться со студенткой: на камерах похищенный костюм не светится, а аккуратные расспросы людей из города ничего не дают. И у Марии нет ни одного предположения, как та могла пересечься с Дагбаевыми: студентка о них даже не слышала. Гром и Волков на следующий день тоже молча мотают головами, не выказывания ни одной гипотезы, но Олег хотя бы говорит, что охрану девочки теперь возьмет на себя: найдет старых знакомых, которые присмотрят. – Они не сдадут Леру? – Разумовский, кажется, впервые понял, что даже в суперкостюме бегать и наводить справедливость – дело опасное. – Нет, проверенные, – заверяет тот под выразительное хмыканье Грома. Майор точно бы высказался, но ему со стаей очевидно не хочется задерживаться здесь дольше нужного. – Точно? Они хорошие? – Ага, прям волонтёры, – вполголоса фыркает Джессика. Погромче спрашивает: – Мы серьёзное обсуждать будем или на повестке дня только защита блондинок: одной от своих, второй от чужих?.. Вообще не вижу проблемы. У Августа такой особняк, что тут кучу народу можно спрятать. С первой, вон, прокатило. – У меня не общежитие для… русских, – отмечает Август. – И вообще, то, что я тут вас всех терплю… – Мне, кстати, до сих пор интересно, почему. Кроме того, что ты боишься общаться без своих систем безопасности и охраны, конечно. – Гром сказал, что готов пускать в свою квартиру только Марию и только в крайнем случае. Госпожа Пчелкина беспокоилась, что из её квартиры пропадёт вся техника с материалами расследований. У Дмитрия мы бы не поместились, – да и вряд ли мальчик хотел видеть его рядом с Константиной, – а у Марии служебная квартира, ей объясняться за такую компанию не с руки. Не говоря уже о том, что возле особняка всегда движение, если бы собирались на другом адресе, легче было бы отследить. – А на повестке дня обстановка в городе, – переводит тему Мария. – С ревизией пока все ровно, «Махаон» старается сориентироваться и решить, как быть с коррупционером и насколько по ним ударит, если его активы окажутся вне их сферы влияния. Но когда решат, могут начать скалиться, поэтому надо действовать заранее. Явление Рубинштейна как фактор отвлечения нужно было уже вчера. Это к тебе, Олег. – Не торопи, будет, – жмет тот плечами. – Хотя я бы посмотрел, как бы ты выкручивалась без нас. – Взаимно: я бы вовсе не забиралась в клинику на данном этапе, – парирует Мария. – Я вообще думала до января отсидеться без активных телодвижений. Но раз уже начали, то надо закончить. Возможно, у кого-то еще информация, которая что-то меняет по Лере или…  – А возможно, ты все-таки не такая крутая, как думаешь, раз не можешь один раз нормально все расписать, – перебивает Джессика, плюхаясь на соседнее к Марии кресло и жестом кивая англичанину куда-то в сторону экрана с Разумовским и Волковым и стаи. – Есть ещё вопросики к медсестричке и городским делам, а у Артура – к тому, что вы симулировать будем. Август буквально чувствует, что Джессика передислоцировалась не столько для обсуждений, сколько для того, чтобы никто не одергивал её вовремя: англичанин что-то бормочет той на ухе, прежде чем послушно отойти и заговорить с Волковым и Громом. И даже кроткое «Возможно, и не так крута» от Марии вряд ли сильно поможет, так что Август садится рядом, всем своим видом показывая, что грубить он не позволит. Джессика косится презрительно, видимо, пропуская половину реплику от Марии, и лениво бросает: – Извини, подруга, здесь что-то напряженно, повтори ещё разок, что ты там говорила. Я не твои майорчики, шепот генеральский не ловлю. – А у тебя какое звание было до… ухода из войск? – с благожелательностью учительницы, желающей, чтобы ученица сама нашла ошибку, уточняет Мария.   Джессика зыркает так, что даже если бы Август не знал наверняка, он бы и так понял, что не выше капитана, и подбоченивается. Не дождавшись ответа, Мария продолжает: – Так вот, я говорила, что вам с Артуром следует быть потише в городе независимо от ревизоров и «Махаона». Спасибо, что не светитесь, но совершенно не обязательно… – Она и в постели так командует? – фыркает Джессика, и смотрит на Августа так, что руки чешутся от молний. – Да! – рявкает он, прежде чем задуматься, что вообще-то нет, ни разу нет, да и даже если да, стоило бы сначала спросить Марию, хочет ли она, чтобы он что-то говорил, или... Та же только переплетает их пальцы, а в её смешок звенит серебром: – А что? Хочешь взять пару уроков? Джессика фыркает на весь зал, так, что её англичанин первым оборачивается с извиняющим выражением лица, а Отто подходит ближе, интересуясь, нет ли проблем. Мария со все той же благожелательностью мотает головой Отто и кивает Дмитрию, который все же продолжает обсуждение. К счастью, Джессике хватает совести понизить голос: – Это скорее я тебя чему-то научу: и в постели, и в операциях. Мы будем обсуждать, как по этим дебильным планам, нарисованным медичкой, добраться до нужной точки – или, оу, для тебя это слишком сложно, проще хвастать погонами? Улыбка Мария ширится, как у чеширской кошки: – Не сложно, дорогая. Но правильнее говорить «зона»… в обоих случаях. Джессика чуть теряется, и этого времени Марии хватает, чтобы выдохнуть ему на ухо: – Не нервничайте и не реагируйте, потом все объясню, просто смотрите на реакцию Артура, а не Джессики.  Август честно пользуется советом, и когда рядом Мария с Джессикой все же обсуждают чертежи Софьи, и когда подошедший англичанин добавляет свои замечания, и когда уже госпожа Пчелкина заговаривает о медийной стратегии для всех. Поначалу непонятно, что такого в снайпере, но затем Август понимает: ничего. Пока Джессика работает на публику, заставляя злиться Грома («Да не нервничайте, обойдемся тяжкими телесными в твоем стиле») и смущаться Дмитрия («Я бы сказала всё, что думаю, но я все же стараюсь не материться при детях. Серьёзно, белобрысик, тебе есть восемнадцать?»), англичанин лишь гасит её импульсы, когда и на сколько успевает. Он предельно собран за оболочкой спокойствия, но во взгляде не беспокойство – что-то тихое и искреннее, всякий раз, когда он смотрит на Джессику, предлагает ей что-то со стола или переформулирует её фразу приемлемее. Даже… вина. Это из-за него Джессика согласилась на операцию и вернулась после пощечины, отложив неприязнь. А он когда-то смог простить все, что она делала, даже против его же команды МАК. Мария вряд ли это имела в виду, и Август старается не пускать в сумятицу эмоций ещё и зависть – к тому, что шумную, грубую, не видящую границ Джесс её англичанин принял и готов защищать. Хотя, возможно, как раз из-за этого – из-за того, что она не лгала ни себе, ни ему?.. После того, как все посторонние убираются из особняка, Мария берет его лицо в ладони: – Все в порядке? Вы под конец молчали и выглядели грустным. Я… зря я так? – Нет-нет, я… Это мне не стоило снова идти на поводу эмоций. Спасибо за совет: я понял, о чем Вы, и просто задумался… «Давай! Расскажи, о чем думал, а после переведи разговор к себе – не будь трусливее Джессики. Хотя бы начни. Это же Мария, она сможет поддержать в рефлексии, ну а потом уже как пойдет». Но Август все ещё не готов – ни выуживать из себя слова, ни видеть, как заботливый взгляд Марии станет леденеть, ни слышать её ответ после. Не готов понимать, что поверхностная и жесткая Джессика лучше его хотя бы тем, что честнее. Не готов прикидывать что можно рассказать, что негативно скажется на самой же Марии, если её осведомлённость всплывёт, а что он точно унесёт с собой в могилу. Просто – не готов. – …о Джессике. Она… она и раньше была довольно невежливой, но никогда – такой, – сообщает он, хотя не уверен в своих словах. – Я бы подумал, что раньше Джессика просто четко понимала границы, а теперь я больше неё её босс, можно разгуляться, да и счеты у неё есть, но все же. Она будто специально вызывающе себя ведет. – Я тоже так думаю, – неожиданно соглашается Мария. А затем говорит так осторожно, будто её поймали за чем-то предосудительным: – И мне… интересно. Любопытно, что случилось когда-то и что произошло восемь лет назад. Поэтому я, возможно, тоже немного… Вам нормально, если я попробую её расколоть? Я понимаю, это не самое достойное и правильное занятие, и она взрослый человек, но... во мне будто инстинкт какой-то иногда просыпается. – Да, конечно, как хотите. Это будет уж явно достойнее её поведения, – честно заявляет Август, гоня из памяти нечаянное воспоминание, разбуженное словом и тоном. – Понимаю про охотничий инстинкт. «Босс, я извиняюсь, но у меня… инстинкт на людей, которых я не вижу», – встревоженно и опасливо говорит Джессика, сидя перед панелью управления в одном из центров. За две минуты до она за словом в карман не лезла и рассуждала вполне здраво, но сейчас спина Джесс, за которой Август стоит, напряжена так, будто он действительно хочет причинить вред. Храбрая до отчаянности наемница не понимает, что происходит, наверняка инстинкты вопят ей драться и бежать, но в отражении экрана она только облизывает губы, и это… это приятно. Джессика так долго не воспринимала его всерьез, но сейчас не может не признать очевидного – Август куда весомее, чем кажется. Куда сильнее. А он не собирается ничего с ней делать, но чувство контроля над прирожденной хищницей, которая не пасует ни в драке, ни в сексе (по слухам, но Август в них верит) просто шикарно. Хочется больше, и он подзуживает:  «Самосохранения или основной?» Джесс смущенно молчит. Джесс может уложить его в спарринге и подкараулить в спальне, ругается, как пьяная сапожница, и быстро соображает, но сейчас она молчит и дышит тише, и это лучше любых криков боли или удовольствия. Джесс потом, уже когда они начнут спать, признается, что думала – он в тот момент просто её укусит за загривок, по-животному бескомпромиссно и доходчиво. И даже без её признаний он будет знать, что укус в холку она понимает просто прекрасно: ты сильна, Джесси, но сейчас Я сильнее, Я главнее, Я все решу – и тебе понравится столь же инстинктивно, как инстинктивно ты будешь слушаться.  …Марию в первый позвонок можно только целовать и чуть-чуть, намеком, прикасаться зубами, но никаких укусов, никакого послушания. Когда он в запале когда-то назвал её «послушной девочкой» на русском, какое-то время прошло в его извинениях и её уверениях, что да, она прощает, всё в порядке, просто теперь надо заново настраиваться, «давайте немного дистанции пока». С ней нельзя, как с Джессикой, ни восемь лет назад, ни сейчас, он должен объяснится нормально. Но не сейчас! Не сейчас, когда Мария открыто, с облегчением улыбается: – Спасибо за понимание. Но если Вас все же что-то смутит – говорите, даже сразу, на французском. И в целом… если что-то не так, тоже. Не хочу Вас обидеть. Август чувствует заранее обиженной её – глядя, как Мария уходит к себе, пока он не в силах сказать «У меня к Вам тоже разговор». Причем дважды обиженной – ведь уже вечером, после его рабочих дел и её труда у себя, на её поцелуй и тихое «Хотите сегодня?..» понимает, что просто не может, пока чувствует все непроизнесенные слова. И произнести их пока тоже не выходит. – Если Вы не хотите, то всё в порядке, Вы не должны оправдываться, – видимо, подмечая выражение лица, сразу говорит Мария. – Можем заняться чем-то другим – посмотреть фильм, вместе тесты пройти или просто полежать вместе. Или я могу к себе вернуться, если... – Не уходите! – Август невольно умолкает, сам недовольный своим просительным тоном. – В смысле, если захотите, то я не держу… но я бы хотел побыть с Вами. Полежать вместе звучит неплохо. Мария устраивается так, что её удобно приобнять и рассеянно гладить по предплечью. Молчит, хотя в другой момент наверняка спросила бы, всё ли в порядке – но в этот раз, видимо, списывает его неловкость на отказ. Листает что-то в смартфоне, читая, и остается на ночевку, чмокнув его перед сном. Большую часть следующего дня Август очень старается не думать, что это был последний такой вечер. Понятно, что Мария – это не Дмитрий, который и сотрудничать не горел желанием, но… Но вместо графиков перед глазами строчки правдивых репортажей, а кофе с фундуком отдает привкусом пыли со склада, приспособленного для душевных разговоров с теми, кто не желал вовремя убираться с пути его компании. Август близок к тому, чтобы проконсультироваться с антикриз-менеджерами не только по вопросам урегулирования актуального конфликта (и когда люди перестанут покупать подделки и строчить гневные отзывы на «Хольт Интернешнл»?), хоть и без деталей. На планировании совещания с советом директоров он думает о том, что сказал бы отец, узнай, как наследник – уже владелец компании – хочет дать козыри человеку, который и без них может все разрушить. А позже – о том, что вообще думала о рабочих методах отца мама. Да, развелись они не из-за того, что Фердинанд ван дер Хольт связался с Отрядом мертвецов или лоббировал свои интересы взятками. Но мама, нежная и всегда считающая что лучше добиться меньшего, но честно, ведь в какой-то момент вовсе перестала спрашивать отца о работе. Поглядывала на Августа с сожалением, когда тот только пытался взяться за семейный бизнес, слышать не хотела о том, чтобы её малышка-Мико хотя бы заходила на порог здания, где создавалось оружие. Оружие ударило и по самой их семье, могло ли это тоже повлиять?.. Да и чтобы сделала мама, если бы узнала точно обо всём, что делал её муж, отец её детей? Даже если бы смогла, обрекла бы компанию на крах, а имя Хольтов – на втаптывание в грязь? Ведь последствия вскрытия всего будут катастрофой: уже не отмажешься тем, что что-то делал один Хольт, что-то – другой, а к чему-то приложил руку третий, репутация бы рухнула, похоронив всех! Но если бы решилась… – Господин ван дер Хольт! – Николь едва спасает бумагу с набросками речи, выдернув его из-под руки Августа с молниями. Она не понимает, в чем причина его задумчивости: – Это дежурное совещание, всё пройдёт спокойно, я уверена. Все привыкли к смене руководства и новым векторам, прибыль скоро выровняется, совету директоров не в чем вас упрекнуть. – Извини, – буркает он – не за план, за то, что настолько отключился от реальности. – Да, рядовое совещание. Я могу вовсе туда не заявляться, все равно всё будет по-прежнему. Это же формальность. Они уже приняли всё, они не могут передумать теперь. А если и передумают… …то ничего бы не вышло. Никто бы не заметил одинокий голос, даже если бы он прозвучал, найдя достаточно доказательств. Всё объявили бы подделкой, душевным срывом уставшей женщины, конспирологическим влиянием конкурентов, чем угодно другим. Человек и божок, который питается людьми, несопоставимы! – Господин ван дер Хольт? – рядом вырастает Отто с маской. – Да что ты мне эту маску суёшь, она от нервов помогает, а не от проблем!.. Позови лучше юристов. Николь, ты свяжи с теми, кто в Амстердаме. Август вовсе не хочет юлить и выкручиваться, но надо и соизмерять. Мария – не мама, она офицер, и… чёрт, как же это хорошо и как плохо. Маму с компанией по большему счету не надо было бы защищать друг от друга. Но Мария со своей профессией и обязательствами, со своим умом и упорством сможет как нанести сильный удар, так и получить его сама. Август трет виски, обозревая сидящих рядом и видимых на экранах юристов из Амстердама, и думает, как донести им задачу. «Мы защищаем нашу компанию», «Мы думаем, как сделать так, чтобы Мария не пострадала ни от отца, ни от вас же, если решит заговорить, ни от её коллег здесь и вне России, включая МАК, если промолчит»? Скорее «Мы делаем хоть что-то, чтобы у меня не чесалась совесть и было поменьше проблем». Это неправильно, но… «Мы подбираем слова так, чтобы никого не пришлось защищать». Да, вот! В конце концов, о делах в России ему скрывать нечего, это уже неплохо. Наверно… Август перебирает разные продажи и разработки, работу самых разных отделов и его войны с директорами, игры с разведками и МАК, тасует факты и вымысел – юристы знают не всё, так безопаснее – и вспоминает. Как захватывало дух от превышенной скорости и открывающихся перспектив, когда он торопился на встречу с информатором для перехвата сведений о любопытной технологии. Как в глазах напротив презрение сменялось гневом, а то – страхом, стоило писаке понять, что за свою статейку он ответит хорошо если только свободой. Как легко нажимались клавиши, прежде чем людей размазывало красным. Как горчила и отвратно пахла бурда, которую Джессика называла настоящим кофе, в одной из резиденций очередного нефтяного царька, занесенного в список террористов и желающего мощную игрушку, чтобы почувствовать себя круче. Как он приказывал устроить «что-то поярче, знаешь, Джесс, чтобы точно был шум, и мы наконец сбагрили ту партию бомб». Как он накинул пиджак из-за холода в морге, куда привезли одного из директоров на познавательный урок о вреде борьбы с наследником компании. Как ныла спина из-за долгого сидения за столом с инженерами, которые пытались переспорить его и не дать собрать пару особенно мощных моделей. Как липла к телу футболка в той пустыне («Босс, технически, это не пустыня» «У меня все ноги в песке и здесь связь ловит через раз, значит, пустыня!»), где он общался с врагом первого царька. Как он чувствовал тяжесть Мико в руках, возвращаясь, как мысленно говорил себе, что это ведь для неё, для того мира, где и ей, и другим будет безопасно, и старался не думать о том, что пока такие же дети…    К возвращению Марии он становится счастливым обладателем самых аккуратных формулировок о самых неаккуратных кейсах. Никакой конкретики и доказательств, только честные слова о сотрудничестве, приказах и приватных разговорах. Конечно, это не на сегодня, конечно, с этим ещё работать, конечно, даже так это может стать причиной самой худшей из воображаемых реакций. У Марии свои причины для того, чтобы едва отходить от работы спустя час после возвращения в особняк. Она кажется наэлектризованной в плохом смысле слова – будь на ней браслет, точно бы искрило – и Август благоразумно ждет, пока Мария не подаст голос. – Мне сегодня сделали предложение, на которое нельзя соглашаться, – наконец сообщает она, докуривая сигарету. – Не ревизоры, и формально это были только намеки, но по факту… Как в сказке про вершки и корешки, коррупционер может достаться нам безо всяких проблем: мне – слава, вам – активы. – А взамен? – понимающе уточняет Август. – Наша кампания понемногу сходит на нет? Или становится подконтрольной кому-то из предлагающих?        – Знаете, куда меньше. По их мнению, всего ничего. Взамен я лоббирую кои-чьи интересы. Я не могу дать детали, – чуть извиняюще добавляет Мария, – но мне честнее сразу сдать погоны, чем в это погружаться. – А если откажетесь… – А я отказалась. Сразу, как дослушала и поняла, что это не провокация: они действительно думали, что я могу на такое пойти... И теперь у нас сначала проверка дронов, потом внеочередные учения с ними, после у меня встреча касательно финансирования относительно нашей кампании, и явно ещё что-то придумается. Но всё озвученное уже завтра. Это всё неприятно, но не фатально – я просто хочу, чтобы Вы… – Конечно, я с Вами съезжу завтра, – тут же говорит Август, прикидывая, как ловчее сдвинуть совещание. Уж совет директоров побурчит, да и проглотит, а Марию он не хочет оставлять одну. – …чтобы Вы не волновались, если узнаете из других источников. Со мной можно только в участок, но необязательно. Если бы нужна была помощь, я бы сразу прямо попросила, – чуть теплее говорит Мария. – Но спасибо, это в любом случае очень мило. Мило скорее то, как она понемногу расслабляется, с аппетитом ужинает лапшой соба с цыпленком унаги и вспоминает, как впервые попробовала её у него. Августу же немного неловко за поддерживание атмосферы обычного ужина, предложение вместе посидеть и своё ощутимое спокойствие. Ведь очередная сделка с совестью – откладывание разговора на два дня вовсе не из-за его опаски, но из-за того, что сегодня Марии надо набраться сил, а завтра сложный день – прошла успешно. И завтра он все же выберется в участок: не потому, что Мария не справится, но потому, что он хочет видеть, что она сильная. Способная верно его понять и…     Август понимает, что задумался, когда Мария окликает его во второй раз. Она вытащила беспроводной наушник, смотрит понимающе и повторяет вопрос:  – А у Вас бывало когда-нибудь, что вам нравилось то, что делают люди, но некоторые из этих людей не нравились? У Августа чаще бывало такое, что ему было плевать на людей, но нравилось то, что они делали – и если не закон, то моральные нормы его чувств не разделяли. Но он всё же осторожно кивает, гадая, к чему это, и сам уточняет: – Речь ещё о чем-то рабочем? – Нет, о другом. Узнала сегодня, что песни, которые слушаю лет семь, написаны человеком, которому я бы руки не подала. Песни хорошие, да и в их создании участвует не один человек. Но мне сложно… – замечая его взгляд с искренней попыткой примерить на себя и полной неудачей, Мария улыбается: – Понятно, для Вас проблемы нет. – Нет, я… Ладно, для меня нет проблемы, но я сочувствую, что вам дискомфортно, – все же не лукавит Август. – Но если подходить только логически, то Вы сами сказали: над песней работают сразу несколько людей. Грустно перечеркивать усилия всех и лишать себя удовольствия от песен из-за одного. Неудобство уже этот человек принёс, и углублять всё рефлексией – играть ему на руку. Наоборот, стоит выжать все приятные ощущения из проекта. Вы всё же песню слушаете, а не того человека. – Вопрос в его опосредованном поощрении путём прослушивания песни. – Скачайте себе на устройство, чтобы прослушивания не фиксировались, а в отзывах напишите, что песня чудесная, но вот этот вот человек всё портит… Да, я решаю проблему технически, – жмёт он плечами на её понимающий взгляд. – Если вам нравится, зачем отказываться вовсе? Этот человек никогда не узнает, если вы просто молча перестанете слушать песню.       – Но я-то буду знать. Август невольно закрывает рот от её логики и грустной интонации. Этика вместо целесообразности включается у Марии, как только отключается рабочее. Август очень надеется, что не всегда, и есть место ещё эмоциям, но… Она ведь хотела использовать и его, и Волкова, и Разумовского, стаю поставила под удар неведением, город позволила сделать шахматной доской. Она обещала сломать хребет Сабатову, и, если бы понадобилось – сломала бы. Если бы для спасения страны понадобилось пристрелить Августа, Мария бы носила цветы на его могилу. Но она прикрывала своих людей: ставя под удар себя, дезориентированной от гипноза, пусть тот же Гром ей не нравился. Она не тронула сынка Сабатова даже словесно, пусть и зацепили её сотрудниц. И откачала Августа – без «если», без сомнений, без мыслей о том, как на этом сыграть. – А если бы наоборот? Если… Вам нравится человек, но не то, что он делал? Он. Спросил. Это. Вслух. Августу кажется, что на нём уже написано всё, что он никак не мог сказать и почти смог отложить, да и смотрит он, как человек на эшафоте, – Мария сначала реагирует на его лицо, глядя вопросительно-непонимающе. Можно ведь переиграть, придумать какую-то теоретическую ситуацию, а к разговору подготовиться, как следует? Можно, да?.. Ощущение – как впервые раздеться под чужим не врачебным взглядом. Эмоция – страх, стыд, нежелание и желание продолжать. Голос: «Я никогда не буду готов». Урок: «Надо было раньше». Потребность…  – Август, Вы про себя?.. – вот теперь в голосе Марии настороженность. – Пожалуйста, объясните. – Я хотел бы… Неприятный жар лижет лоб, как свет лампы в лицо из страшилок про допросы, хотя Мария не спросила ничего конкретного. Нормальные слова растворяются в шипении молний, пока Август лихорадочно натягивает перчатки и старается не смотреть в лицо Марии. Даже боковым зрением он сразу отмечает напряжение в прищуре глаз и складку на лбу, а ещё тот момент, когда её переключает в рабочий режим. – Выдохните… – Мария подходит и одним движением натягивает перчатку, чтобы взять его лицо в ладони. – С чем связано то, что мне не понравится?  – С моим прошлым. Я… У Вас наверняка вопросы после Джессики. Не о моих личных отношений, но… о её заданиях. И в целом… Я тоже не могу рассказать всего, – «тоже» ощущается манипуляцией, но это правда: у Марии государственная тайна и дела её страны, у Августа – коммерческая тайна и дела его компании. – Но… я подготовил кое-что. Решим уже всё, чтобы… Мария немного подвисает: на словах о прошлом она выдохнула, на заданиях посмотрела пасмурно, теперь же отстранятся, понимая, что Август уже нашарил слов. Во всяком случае, хочется верить, что лишь из-за этого. – Я собирала на Вас материалы, – напоминает она. – Не всё узнала, но… мне было достаточно. Достаточно и сейчас. Я не понимаю, что изменилось. Вам нужна помощь? Кроме того, что мы обсудили ещё в мае – про те дела, к которым причастны отдельные люди из Вашей компании в моей стране? – Нет-нет, всё в порядке, – торопливо отрицает он, чувствуя себя ещё хуже. – Я о том, что… Вы ведь не верили в то, что я был с Джессикой, хотя это не самые скрытые сведения. Возможно, есть что-то ещё… Не хочу, чтобы Вы однажды до чего-то докопались, и это похоронило наши отношения. Обманывать тоже не хочу. Мария снова задумывается, и Август понимает, что честнее было бы дать ей время порыться в своих записях, расспросить тех, кто искал материал на него, может, обратиться к коллегам из других стран… Ну и просто дать время на принятие, ведь при том, что Мария явно что-то просчитывает, она всё ещё выглядит порядком удивлённой. И все же она снова обхватывает лицо Августа, чуть строже и жестче и смотрит в глаза. Она давно сняла линзы, но теперь её глаза всё же цвета ледяного кофе. Мария всегда ассоциировалась у него с прохладой, но теперь Август чувствует чисто-ледяное дыхание той убийственной русской зимы, которой не наблюдал и в начале истории с дронами. Спальня с подсветкой уже кажется зловеще-инфернальной. Он невольно подбирается, желая попросить воды или сказать что-то ещё, что отсрочило бы вопросы, но язык примерзает к горлу. – Хорошо, закроем этот вопрос. Это не о том, что я узнала или во что не верила, скорее просто… красные линии. Достаточно «да» или «нет», мне по большему счету не важны подробности. Идет?.. – Мария дожидается кивка и задает первый вопрос: – Сексуализированное насилие для пыток или… – Нет! – Хочется обидеться, возмутиться или хотя бы нервно пошутить, что начало ему не нравится, но выходит только не опустить взгляд. Ладно, сам дурацки начал разговор… – Торговля людьми в любой форме? Я знаю про Мёрдока МакАлистера, но у него всё было не под Вашим крылом. – Ничего такого. И его недавно посадили, я не стал вмешиваться. – Потому что это было невыгодно, но что ж. Август чуть переводит дух, думая, что хотя бы два вопроса пережил. – И хорошо. Намеренные убийства детей Вашими людьми? – Нет. Другие провокации были, но это, намеренно – нет. – Теракт в какой-нибудь школе отлично дестабилизировал бы обстановку, создал спрос на оружие и охранные систему в любой точке мира, мог стать местью, но Август ни разу не опустился до такого. Хотелось думать, что из принципов, но иногда предательский голос внутри говорил, что благодаря малышке Мико, любая царапина которой приводила его в негодование. Вот когда ракетами накрывало весь населенный пункт… – И в России нет ничего, о чем Вы мне не говорили? Техника, сделки, схемы, что угодно? – Ничего больше, я честен. – Вот это уже странно: понятно, что Марии интереснее про свою страну, но будто бы между вопросом про детей и Россию могло уместить с дюжину того же уровня людоедства. Что-то про ту же банановую республику, о которой кричала Джесс, например. Или это для того, что оба отдохнули перед обсуждением других кровожадностей – ведь хоть Мария смотрит прокурорски, а её голос не дрожит, каждое отрицание словно возвращает красок её лицу. Она высматривает в его лице что-то нужное, выдыхает и замечает:    – Если есть непреодолимое желание сделать чистосердечные о другом, можете рассказать. Но если нет… то я тоже не хочу знать. – Вы хотите знать сейчас, потом поговорим? – осторожно уточняет Август. От того, что ему вернули выбор после четырех вопросов, неловко. Если это какая-то проверка, после которой он должен сам решить, что говорить, это слишком сложно! – Я не буду допытываться. Во-первых, я сама не из министерства здравоохранения или культуры, по работе приходилось… мириться с разными вещами, и было бы лицемерно требовать моральной чистоты от Вас. Во-вторых, это не моя сфера ответственности: самое чувствительное для себя я уточнила, а другое должны были не допустить совсем другие люди, да и ничего уже не исправишь. В-третьих… Вы едва не погибли в мае, Август. Смыли кровью и электричеством грехи прошлого, можно сказать. И я знаю, что Вы занимаетесь благотворительностью, а журналистов, которые одно время запирали в психбольнице, отпустили. – В глазах Марии уже промерзлая земля – та самая, в которую понемногу опускается его прошлое с каждым её словом. – Я не одобряю того, о чем знаю – спровоцированные конфликты в Африке, игры с покупателями-преступниками и разведками, тех же пострадавших журналистов – но не я должна требовать за это ответственности. Я бы хотела, чтобы в Вашем прошлом этого не было, и, если Вы при мне устроите что-то, не буду смотреть, сложив руки. Но за прошлое… не мне наказывать. Как я уже говорила: сделайте так, чтобы это было не зря. – Спасибо, – выдыхает он. Оказывается, его спальня все ещё уютная, а под перчатками уже не слышно треска. Оказывается, очень замечательно дышать, чувствуя понемногу, как тело расслабляется. Оказывается, Мария чуть гладит щеки большими пальцами и выглядит не как въедливая судья. Вздыхает «Обнимите меня», а после трется о плечо дольше обычного, как кошка, обновляющая свой запах, и в этом столько же строгости, сколько уязвимости. – То есть, Вам достаточно… того, о чем мы сказали? – осторожно спрашивает Август, аккуратно поглаживая спину. – Точно? – Точно. Спасибо за честность, Август, я очень ценю её. И она для меня заключается в ответах на вопросы и отсутствии лжи, а не в том, чтобы Вы мне как на духу обо всём исповедовались. Я не духовница и не палач... Я всё решила, ещё когда приехала к Вам после клинической. Я знаю, кто Вы, а со своими принципами справлюсь сама, – она чуть отстраняется, глядя в глаза. – И не накручивайте себя так больше, хорошо?.. Я думала, Вы с таким трагическим лицом будете признаваться в том, что к нам едет ещё одна Ваша бывшая, с которой плохо расстались. Август с облегчением улыбается, прежде чем поцеловать Марию в висок и снова обнять, выслушивая её слова о том, что делать с уже приехавшей бывшей – если он не против, конечно. И он не против ни этого, ни того, что завтра Мария все же сама приедет в участок, Август сможет заглянуть после обеда. Не против того, что становится одуряюще легче, хотя он так и не рассказал ни о чем. Всё ещё неловко – ведь во многом её майское решение было продиктовано контрастом против открытой подлости её коллег. Но… Это всё равно было её выбором. Как и сейчас.