Куда причудливее прихотей судьбы

Мария надевает полицейскую форму вместе с рабочей уверенностью в себе. Это так просто и естественно, без того, чтобы красоваться или спешить, что Август невольно любуется четкостью движений. Конечно, раздевается она тоже красиво, даже если у них ничего не намечается – не скупясь на движения, но и не растрачивая их попусту, не торопясь и не медля, и ее выправка смягчена обстановкой, – но видеть то, как она собирается, в чем-то даже более лично. Поцелуй на прощание с привкусом кофе задает тон дню, где в первой половине Август просматривает документацию и проводит совещание. Всё проходит, как и говорила Николь, да и как думал сам Август, – его слушают, ему не перечат, его не огорчают. Всегда бы так! Единственная шероховатость – видимо, отцу неймется – происходит с пресловутыми костюмами: непрозрачные расчеты Разумовского с Волковым всплывают наружу… Но это может подождать. У Дмитрия, который его встречает в участке, закатаны рукава, и сам он пышет рабочим энтузиазмом, скороговоркой общаясь по телефону и кивая на вопрос, можно ли к Марии. Хотя людей в участке меньше обычного даже с учетом сотрудников в сером, разговоры оставшихся с потерпевшими и быстрое щелканье клавиш кажутся громче. Даже если бы Август не знал, что проходит проверка, уже по этому бы всё понял – как и по некоторой суетливости, работающими на полную мощь кондиционерам и тому, что возле кофемашины нет очереди. – Обстановка? – на всякий случай на голландском спрашивает Август, когда Дмитрий отключается от разговора и кивает уже в нужную сторону, показывая, что проведёт. – Нормально, – так же отвечает тот. – Мария? – Разговаривает ещё громче с тех пор, как Рысин сказал, что женщинам надо быть тише, – с хулиганским одобрением сообщает мальчик. – Они в центре управления дронами – Мария хотела Листьева или Туманова зацепить, но оставили этого, те поехали на полигон. Там Игорь и лучшие ребята с замом ФедорИваныча, он обстоятельный, справятся. А Кириллов в архиве, потом в хранилище улик пойдет – но там уже все нормально. Судя по скорбному лицу Рысина, торчащего в дверях центре управления, все нормально и по дронам. Он сторонится, пропуская Августа, и тот проходит внутрь, негромко здороваясь со всеми, но видя лишь одного человека. Мария без пиджака, Мария занята и отвечает лишь кивком, Мария сосредоточена. Она общается со специалистами, пристально глядя в экраны. Август обращает взгляд туда же: камера дежурного дрона транслирует полигон, где другие дроны вместе с полицейскими отыгрывают обезвреживание бомб и захват террористов. Копы продвигаются вперед, операторы дронов прикрывают и передают местонахождение угроз – все идет хорошо, но почему-то «последнюю бомбу» удается обезвредить уже после отведенного времени. Август смотрит на экран, видя нестыковку, а Мария уже оборачиваются к Рысину. – Кто-то внес новый пункт – по съёмке и анализу бомбы, который стоил времени, но срок выполнения не двинул, – прямо говорит она. – Господин Рысин, это как понимать? – Как то, что на местности задания не даются утвержденным списком, – отзывается тот, не отрываясь от смартфона. – И вообще, где этот пункт? Этот раунд провален, давайте к следующему… – Этот пункт наверняка остался записанным в памяти дежурного дрона, объявляющего задания на месте, – техника хранит все приказы с данными о том, когда и от кого те поступили, – сообщает Мария. Судя по её тону, эта уловка от ревизоров не первая… и не последняя. Судя по тому, как на неё смотрят – все знают, что она разберется с этим так же, как с другим. – Да и как к следующему, если в норматив парни с запасом вложились? Норма сдана, а ваше дополнительное просто невозможно по времени! – возмущается Дмитрий. – К следующему… – Это задание было проведено не по регламенту по независящим от участников обстоятельств, я могу требовать аннулирования его результатов и новой попытки после всех, – обрывает Мария. – Когда люди вымотаются? – фыркает Рысин. – Здесь пять секунд нарушения, а там может быть дольше. Уверены, что выиграете? На Вашем месте я бы людей пожалел. – Вы на своём месте могли бы пожалеть, – Мария смеривает его холодным взглядом и достает смартфон. Судя по услышанным словам в разговоре с Громом, который поставлен главой группы, и заместителем Прокопенко, идея им не очень нравится. Но поражения хочется ещё меньше, так что Мария с их согласия объявляет о повторном выполнении задания после других. Рысин скептически поднимает брови, но Август знает ту улыбку Марии, с которой она поворачивается к экранам – она и на этот счет что-то придумала. Он невольно подходит ближе на случай, если нужно будет в чем-то помочь, но пока не видит, в чем может быть полезным. Ещё два задания проходят без сюрпризов – неидеально, но в срок и даже с некоторой смекалкой, когда Гром использует в качестве обманки для «террористов» свои ботинки. Вокруг уже пошучивают от нервов, хлопают после задания, бросают что-то уважительно-забавное Марии, и та скупо улыбается. Она явно не считает, что тяжелая часть закончилась: закалывает волосы, чтобы не лезли в глаза, оправляет рукава – в помещении жарко, отказывается от принесенного кофе в короткий перерыв. – Взять холодного? – уточняет Август, не отпивая своего, пока не попьет она. Мария мотает головой: – Я уже выпила пару чашек, больше не стоит. Вот за воду сказала бы спасибо. Пока Август шлет ближайшего охранника за бутылкой воды, Рысин заранее сообщает очередной невыполнимый пункт задания – тот, которое требует более продвинутого обеспечения дронов. Мария тоже очень старается не закатить глаза: – Господин Рысин, мы не можем перехватить сигнал конкретного устройства только по тем данным, которые вы даете. Прочитайте инструкцию, это технически невозможно.  – На момент разработки ПО таких требований к нему не выдвигалось, – добавляет Август. – Это же полицейские, а не разведывательные модели, это незаконно. – Во время ЧС полномочия полиции могут быть расширены. И вообще на дронах должно стоять отечественное ПО, а не чужое ущербное, Мария Андреевна, – нудит тот. – Это отечественное ПО должно наконец появиться, а не быть багованной копиркой с чужого. Я повторяю: это технически… Вы что, вписываете отсутствие ПО в недочеты? – Согласно вашим любимым правилам, ПО должно быть отечественным, как бы несознательно к нему вы не относились, – бурчит Рысин, демонстративно набирая что-то в смартфоне. – Даже если это лучше? – Мария отпивает из бутылки с водой явно чтобы не выразиться хлестче и честнее. – Если лучше – то пожалуйста, покажите при повторном выполнении задания. – Идёт. Теперь уже не только Рысин, но все другие смотрят на Марию с некоторым удивлением. Август невзначай придвигается ещё ближе, гадая, как именно Мария собирается справляться с усложнённым заданием и не стоит ли набирать Разумовского. Но светить его перед другими, когда все внимание будет направлено на дроны… ого. Ревизоры все же подозревают, что Мария поддерживает связь с гениальным айтишником? Она тоже не может этого не понимать, но расслабленно кивает, подтверждая свое решение, и только просит Август поговорить с Рысиным, сама же подходит к операторам дронов. В короткую беседу Август окончательно убеждается, что статс-секретарь ему нравится больше – тот хотя бы экзотично огрызается, а не смотрит в смартфон, отделываясь заезженными словесными формулами. Но это искупается наблюдениям за заданием: Август не может не рассмеяться наглости, на которую Мария позволила пойти операторам. Дроны не могут перехватить сигнал любого устройства… зато могут перехватить само устройство – смартфон из рук Листьева, который возмущенно лупит их по корпусу и кричит, чтобы все выключили, – и уже так, считав нужные данные, выполнить нужный пункт.  – Мария Андреевна! Это что за фокусы? – Листьев, не церемонясь, хватает уже послушно зависший дрон, чтобы попасть в камеру. – Это что за… – По любимым мной правилам смекалка не запрещается, но приветствуется, а вы сейчас срываете задание, поскольку этот дрон ещё должен работать дальше. И в случае дважды сорванного задания оно переносится на другое время. – Когда вы со свежими силами начнете?!. – Листьев осекается, понимая, как недостойно это звучит. Он отпускает дрон и зло поправляет очки: – Ну, знаете… Более благодушный Туманов негромко успокаивает Листьева, но и его слова не многим лучше: – Правила мы все уважаем. Но для нашего общего спокойствия, давайте-ка дроны – только дроны, люди могут отдохнуть – ещё одно задание выполнят? Мария кивает, а когда Рысин отворачивается, досадливо чуть склоняет голову, дежурно и тихо ругаясь на «весь этот балаган», и Август словно видит ее заново. Не самый изысканный ее образ: собранные крабиком передние пряди с выбившимся по бокам более светлыми локонами, свободная синяя рубашка, заправленная в брюки, закатанные рукава, приглушённо-красные губы. Но эта расслабленно-деловая поза с одной рукой в кармане и взгляд – усталый, но контролирующий, – запускают в нем что-то на грани инстинкта: вот эту женщину надо слушаться. Мария, чувствуя его взгляд, смотрит на него с долей вопроса, но сохраняет ту же энергию не вычурной властности. Она не любит игр в иерархию, но сейчас она безусловно главнее, и от этого пересыхает в горле и уходит обычная способность складно говорить. Ее влияние сейчас так же неоспоримо, как гравитация, и Август чувствует себя спутником планеты, который не решает примерно ничего. И не хочет решать. Он тихо мотает головой, отводя взгляд, оставляя её в её стихии. Последнее задание выполняется отлично, и Мария с Августом идет на перекур, демонстративно откланявшись с Рысиным. Потом ей придется вернуться в здание и говорить с Кирилловым об архиве, но пока она блаженно щурит глаза на солнце, стоя в закутке-курилке в тени и стараясь выдыхать клубы дыма не в сторону Августа: «Ну правда же, пассивное курение тоже вредно для здоровья». Он не спорит, но и не отходит, рассказывая о своём совещании и обсуждая дальнейшую проверку, всё на французском – вокруг другие курильщики, и Мария слишком демократична, чтобы гонять их. Она все ещё собранная и деловитая, говорящая только о работе и планах… и тем больше хочется совершенно нерабочего.  Август прекрасно знает, что вечером – если она захочет – Марию не придется делить ни с ревизорами, ни с сотрудниками, ни с людьми на проводе, ни с полицией в принципе, ни даже со всей её страной, она будет только его. Что будет не форма и крабик, но пижамка, а потом белизна обнаженной кожи и распущенных волос. Что можно будет уткнуться носом в ямочку между ключиц и чувствовать её чисто-холодный запах без примесей участка или улицы… Но в «сейчас» есть её ключицы в расстегнутой без задней мысли рубашке и расправленные плечи, на которых она гордо и терпеливо несет всё возложенное. Её взгляд сквозь ледяные линзы – одновременно цепкий и рассеянный, почти сканирующий людей рядом, но не обращающий внимание на мелочи. Её строгий говор в ответ звонящим по беспроводному наушнику. Её сложный запах из духов и густой композиции табака. На коллегии такого не было – там она скорее играла. Но здесь Мария работает, она на своём месте, и, хоть Август отвечает ей по делу, анализирует обстановку и запоминает, куда могут ударить ревизоры, он любуется. Мария будто в силовом поле почище его электрического… Рациональная часть Августа говорит, что, если он пробудет ещё минут пять рядом с теми же мыслями, неловко станет всем. И Мария это чувствует в минуту молчания. Её негромкий голос – не шепот, просто пониженный тон – звучит понимающим приказом: – Езжайте домой. Я буду через пару часов и хочу что-нибудь вкусное к четырем часам. – Но потом вы уедете по работе до вечера… Она улыбается чуть лукаво, опускает ресницы в полном и довольном понимании несказанного, но молчит, и это кажется почти издевкой. На людях нельзя целоваться, но оставить без ответа такое тоже не хочется. Он тоже умеет… находить лазейки в рабочих регламентах. И Август, улучив момент, осторожно подносит сигарету из её рук ко рту, затягивается и выдыхает дым в сторону. Отсроченный поцелуй горький и пробирающий с непривычки, чувствуется совсем не так вкусно, как запах, но это определенно того стоит. Мария чуточку вздергивает подбородок, и Август замечает, как в её взгляде мелькает почти то же, что у него. И оно же в её намеренно почти повторенных словах:  – Я уеду только до вечера. Август целует её пальцы перед отъездом, церемонно и коротко, а в машине с ежедневником и Николь убеждается, что вечер не «свободен-хотя», но «свободен-свободен». Обед пролетает в мыслях, удастся ли Марии нормально поесть в круговерти участка – она запретила отправлять ей доставку курьером, так что остается полагаться на её сознательность. Но на перекус Август заказывает побольше сэндвичей, чтобы Мария смогла быстро подкрепиться. До её приезда он возится с выписками счетов по костюму: скриншоты подделываются, берутся подтверждения бага в системе и пишутся заявления в заинтересовавшиеся структуры. Юристы обещают уладить всё за пару дней, и он переключается на прочие банковские дела – если засел за одно, лучше сделать сразу смежное другое. Всё это отлично остужает, и Марию Август встречает возле её комнаты уже без намеков. Ей надо бежать, так что сэндвич Мария ест буквально на ходу, после заскакивает в душ, а возвращаясь, выдаёт итоговую сводку – на полигоне все отлично, как и в архиве – и застёгивает платье, пока он занимает перенесенное сюда кресло. Синее с белым округлым воротником и белым рядом пуговиц, длиной до колен, оно кажется Августу форменным, пусть он и знает, что настоящая форма Марии серая, да и у форменного обычно юбки-карандаши, а не такие, какие могут разлететься тканью. Вещь совершенно в её стиле – строгая, без лишних украшений, но с такой глубиной цвета, которой ничего дополнительного не нужно, и прохладное даже на взгляд. Мария в синем – вообще оружие массового поражения, а когда у неё так такой рабочий задор, такая скорость в чтении пришедшего сообщения и такая четкость в вылетевшей фразе… Впрочем, эта фраза скорее ругательная. – Вам отменили встречу? – уточняет Август. – Перенесли, – фыркает Мария, взвешивая в руке рабочий телефон. – Лучше подготовиться хотят, вот же… люди нехорошие. Видимо, поняли, что просто так я не отстану. А я уже хотела перестраиваться… – Потом у нас ещё встреча с Джессикой и её сэром, сохраните настрой для этого, – с пониманием кивает он. У Августа самого часто бывало, что эмоции уже сформировались, а ситуация не предполагает их проявления. – Но пока можем в спортзал сходить. Хотите? – Хочу. Не в спортзал. Август не то чтобы теряется, скорее хочет уточнить – и не успевает, когда Мария подходит. Смотрит сквозь линзы, почти так же, как когда говорила ехать домой – только во взгляде не лёд, но прохлада коктейля, который, не смотря на температуру, может воспламениться. Улыбается так уверенно и лукаво, что кажется, будто слова не нужны. Но сначала слова, всегда сначала слова, даже если кажется, что всё очевидно. Да и её интонация в такие минуты всегда очаровательна – от скромного «Мы могли бы…» до четкого «Весь день думала о том, как Вы будете говорить «Тише, Мари» и сжимать мои запястья. Если Вы «за», то идите ко мне». Сегодня это: – Не знаю точно, какой у Вас был образ в голове, когда вы делили со мной сигарету, но у меня – что я в этом платье. Вы смотрите на меня снизу-верх. Всё только руками, и я веду. Я думала, это будет вечером, но, учитывая обстоятельства… Что думаете? Вообще-то ничего, потому что думать после такого откровения довольно сложно. Не то чтобы у них не было в одежде, да и вела Мария уже во второй их раз, и смотрел он именно так. Но сегодня это чувствуется по-другому, как продолжение всего, что было в участке, – она почти в форме, она будто бы (на деле нет, она никогда не согласится с такой формулировкой) главнее. Августа хватает на «Думаю, сейчас самое время» и попытку встать, прежде чем его мягко, за плечо, удерживают в кресле. И наклоняют обратно на спинку: – Удобно? – Да, но нужно взять… – Я возьму, – негромко, уверенно и многообещающе обрывает Мария. Добавляет менее игриво: – Все равно мне линзы снимать. – А можно не снимать? Август никогда не думал, что предложит такое, все же с её карих глаз куда легче и приятнее считывались эмоции. Но сейчас линзы словно бы не преграда – только неотъемлемая часть образа: пока Мария работает, линз она не снимает. И сейчас Мария сама чуть стопорится перед уже взятой из тумбы коробочкой… прежде чем отложить её. – Можно. Ещё пожелания? – уточняет она, доставая гель. – Только вопрос: мне потом снимать рубашку? Брюки?.. Мария задумывается и прикусывает губу. Возвращается, пока он чуть съезжает по спинке кресла, чтобы ей было комфортнее. Забирается на его ноги, и платье аккуратно ложится на брюки, контраст синего и черного идеален. Как и контраст неторопливости и желания в её голосе: – Нет. Но я бы всё расстегнула сама, если Вы разрешите. – Конечно, разрешаю! Вообще разрешаю, что и как захотите. – Уверены?.. В глаза смотрите. Он кивает, а Мария чуть склоняет голову, держа его взгляд, пока расстегивает пуговицы своего платья на груди. Довольно улыбается, замечая, как Август честно смотрит в глаза, хотя очень хочется рассмотреть кое-что другое. Ведь комбинация в вырезе тоже синяя с белой оторочкой: госпожа генерал-лейтенант все операции продумывает «от» и «до». Август бы поднял руки, но Мария укладывает их себе на талию, – пока поверх одежды, разумеется. Хочется сжать её, притянуть ближе, чтобы ни сантиметра расстояния и дыхание в дыхание, и поцеловать в красные губы, но... Но он едва поглаживает большими пальцами. Всё ещё не опуская взгляд, чувствуя, что и так прошибает тем самым инстинктивным, что в участке. Ловит тот моменты, когда из этапа обсуждения Мария перейдёт к другому. Она же снова тумблер переключает: – Ну, знаете ли, я буду иметь эти щедрые полномочия в виду. Не каждый день владелец Хольт Интернешнл смотрит на тебя так снизу-вверх и разрешает всё, что захочешь, даже взглядом.     Как будто этих слов недостаточно – она/впервые/его/так/назвала/игриво! – Мария поглаживает его щеку, и ту холодит искрами от надетого незаметно браслета. Мария быстро расстегивает пуговицы на его рубашке, зубами аккуратно прикусывает часть воротника и тянет в сторону, затем так же поступает со вторым, освобождая кожу, а после Август прикрывает глаза от поцелуев в шею. Та чувствительна из-за близости к протезу, и Мария прикасается бесконечно осторожно, будто лишь пробуя, пока её руки расправляются с остатком пуговиц. Губам достается решительнее и чувственнее: она целует глубоко, обдавая мятным дыханием, языком проходится по кромке зубов и скользит к нёбу, будто очерчивает своё. Продолжает, не выпутывая его из рубашки, лишь очерчивая быстрым прикосновением плечи, спускаясь к груди: – Мне нравится, какой Вы сильный – во всех смыслах. Нравится, что в спортзале Вы выглядите просто невероятно, что знаете столько приемов, что Вам нравится сам бой и выплеск энергии. Нравятся мышцы, и что я могу сделать вот так, – она вжимает ладонь в его тело, впечатывая, и искорки словно оглаживают нервы, отчего он выдает «Диверсантка», – и нам обоим будет нравиться. «Нравиться» – слишком бледное слово. Её линзы походят на два серых циферблата, запускающих отсчет времени до финиша, и Август чувствует себя загипнотизированным. Едва выговаривает «Я могу?..» и лишь после кивка утыкается носом в ямочку между ключиц, прижимая её крепче к себе, подаваясь под поглаживания головы. Чуть ведет губами по ключице, чувствуя тепло и гладкость кожи, слыша более шумное дыхание, дыша вместе с Марией. Она постукивает по плечам, приятно и требовательно, чуть разминает их и умудряется спуститься до солнечного сплетения, чтобы решительно-мягко отстранить. Едва пять часов дня, в комнате светло и не прохладно, но в глазах Марии, возле неё пространство чего-то другого, в которое его неумолимо затягивает с каждой секундой, с прикосновением её ладоней к лицу. Холодок её искр покалывает линию челюсти, фантомно стекает к солнечному сплетению и захватывает каждый нерв. Мария пахнет сумеречной летней прохладой после долгого совещания, чем-то голубым или синим, словно у цвета тоже есть запах. Её платье чувствуется мягкими доспехами, за которое Августу позволено лишь немного заглянуть. И веет от Марии ненавязчивой и несомненной способностью контролировать всё от и до, которая отличает настоящих профессионалов. – Нравится, какой Вы пылкий, нежный и отзывчивый. Нравится, что Вы не позволяете себе ничего лишнего. Вы – мне – нравитесь – mijn – beste, – выдыхает Мария, и в паузах между фразами и словами целует лицо, коротко и уверенно, словно ставя свою министерскую печать. Она едва сдвигает рубашку, но уже Август чувствует, что он в её подписях – в росчерках пальцев, выведенных крохотными молниями линиях, запятых от едва касающихся кожи зубов. Весь в ней – запахе, взгляде и её эмоциях, таких же деликатных искрах, которые то рассыпаются снопами, то собираются подобием поля и щекочут до мурашек. Весь в её желании. И пусть Август объективно сильнее – он регулярно занимается спортом с тринадцати, он владеет электрокинезом куда дольше, он в другой весовой категории, наконец, – сила Марии ощущается бескомпромиссно и ровно с той степенью давления, под которой хочется склониться, а не протестовать. То, что он в расстегнутой рубашке, распахнутый и открытый, ощущается очень правильно. То, что она в своём платье и комбинации, даже лямочку которой не сдвинешь, нельзя так, – ещё правильнее. И Август очень старается не испортить ткань электрокинезом, когда Мария, чьи пальцы приятно сдавили плечи, ведет ладони к шее и участку возле позвоночника. Нежный холодок пробегает совсем рядом с металлическим основанием. – И мне нравится, как я нравлюсь Вам. Как Вы задаёте вопросы, долго ласкаете, смотрите бесконечно заботливо. Как разговариваете со мной на всех языках и улыбаетесь. Как Вы прислушиваетесь ко мне… и как доверяете. Я могу?.. Может. И с его разрешения, и по факту – она действует с нечеловечески человечной аккуратностью. Мария разминает мышцы, едва ли не дотрагиваясь до протеза, и даже пара секунд растягивается в час рядом с ней, в самое восхитительное и непонятное ощущение в жизни. Словно сквозь шрамы и железо Мария дотягивается до не покалеченного и живого, словно её электрокинез гладит его электрокинез, словно в протезе отдается мелодия её сердечного ритма. Словно в шее растекается приятно-прохладное, как ручей, нежное, как шелк её платья, сладко-тягучее, как сироп в кофе. Словно её пальцы могут распутать клубок эмоций и траектории движения электронов в токе одинаково аккуратно и приятно. «Во-от так… Хорошо?» Август дергает головой в кивке, теряя слова всех языков. Это безумно чувствительно, очень уязвимо, непередаваемо от первого до последнего касания. Это пробирает до дрожи и резкого вдоха. Это ощущается поцелуем через искры – пронизывающе-ласковым. Август забывается, запрокидывает голову под её ладонью, закусывает губу. А Мария ловит момент до того, как касания возле протеза станут чересчур, мгновенно убирает руку, гладит его щеку: – Всё хорошо, Август?    – Д-да... Мари, можете по голове погладить?... Да. И дальше. Если хотите… Хочет. Мария целует его, глубже и крепче, сдвигается чуть дальше. Её пальцы спускаются по животу, уверенно и жарко, словно ища улики и не пропуская ни одного участка. Наконец находят ремень и, через тихий металлический лязг, ловко расправляются с ним. Возятся с упаковкой геля. Касаются под одеждой так же чутко, как к шее. И наконец, под бельем – ещё чутче. Мария на контрасте жестче сжимает плечо второй рукой, удерживая в реальности: «Спокойнее, дышать не забывайте». Август буквально дает приказ своим ладоням не сжимать сильно талию Марии, сдерживает электрокинез и желание коснуться всерьёз. Мария не дает кусать губу, целует и прихватывает её сама, делясь дыханием и ритмом, потирается носом и шепчет что-то про то, какой он горячий. А она все ещё приятно-прохладная, и дело не в геле на пальцах, но в сине-белом платье, сине-белой комбинации с узором, похожий на иней, в её светлых глазах-циферблатах, которые кажутся темнеющими с каждым мгновением. В идеально изогнутой улыбке хозяйки положения. В долгих безупречных касаниях и том, что Мария не одергивает за его невольное движение навстречу, лишь понимающе ускоряет темп. В её заботе, в том, что она ведет, но не принижает… В этом хочется раствориться. Синее на вдох, белое на выдох, а потом наоборот, и снова так же, и он бы позволил и пощечину, чтобы всё стало ещё четче, но Мария никогда так не делает, зато на невнятное «Жестче» резко впечатывает плечо в спинку кресла. Август давно сбился с дыхания, под пальцами Марии очень легко сбиться и с мыслей, но одна все ещё с ним: – Я хотел бы… Доверите?.. – Попрошу, – шепчет Мария, приподнимаясь, чтобы ему было удобнее, но это звучит скорее указанием, чем просьбой. – Вы знаете, как мне нравится. Знает. И знает, какая Мария теплая и мягкая, каким бережным с ней нужно быть. Знает, как она не запрокидывает голову, скорее укладывает набок, чтобы не отводить взгляд подольше на первом прикосновении. Знает, как Мария не спешит, но подается ближе на первом движении. Знает, как честно умеет принимать удовольствие и блаженно жмуриться. Зато не знает – не знал до того момента – как красиво синее платье идет мягкими волнами, если в нём двигаться, сидя на коленях. Как оно кажется уже не доспехами, но драпировкой, чем-то из мира искусства, и Мария в нём – чем-то нереальным, способным даже сейчас оставаться естественно-собранной. Как дразнит кожу белое кружево, если ты и так распален, а к тебе прижимаются ещё теснее. Как потрясающе звучит её тихое заботливое «Старательный мой…». Как водоворот сине-белого скручивает, давит и обдает предчувствием финала. Искры – его? её? – между их тел поблескивают ярко-ярко, но не так, как глаза Марии – его главный ориентир сейчас. Август впервые думает, что линзы не прячут, но они подсвечивают её саму – её твёрдость, решительность и умение доводить начатое до конца. Даже, парадоксально, честность. Мария не прячет во взгляде сплава благодарности, удовольствия и все ещё контроля с ноткой превосходства. Она первая отводит руку, целует гордо и коротко, пока для Августа искры бликуют по-особенному, а в горле пересыхает. Мария подаётся ещё ближе, вжимается коленями в спинку кресла и целует беспорядочнее. Позволяет придерживать себя за бедро и целовать в ответ. Позволяет касаться быстрее и больше. Позволяет шептать, какая она красивая и как ему повезло с ней. Позволяет себе осесть на его колени, а после помочь себе с салфетками. В голове блаженная пустота. Август поглаживает Марию по плечу и полулениво думает, что стоит пересадить её, дойти до двери и приказать кому-нибудь принести чаю. Но Мария, словно чувствуя, бормочет: – В сумке вода с лимончиком, я в аппарате купила. Принесете? Обычно они пьют из чашек, но сейчас Августа отпивает прямо из горлышка бутылки, вторым – когда Мария возвращает ему бутылку. Второй отсроченный поцелуй куда мягче первого. Легкая кислинка щекочет нёбо, когда Август пьет, и губы – когда Мария снова целует его, прежде чем уже без игривости спросить: – Всё хорошо? – Всё замечательно. Вообще всё. И когда Вы по шее рядом с протезом прошлись… – даже от воспоминаний Август чуть приподнимает подбородок, – это было просто невероятно. Вам приятно было? И вообще, и тогда? – Вообще превосходно, мне нравится, как Вы откликаетесь и как касаетесь меня. А тогда – приятно и боязно: у вас рядом с протезом кожа словно бы тонкая, как бумага. Но всё в порядке, браслет и протез балансируют друг друга, я за Вашим состоянием скорее следила. Повторять? – Да. И… платье тоже, если можно. Хочу его, когда… если у нас будет с наручниками. – «Когда», – улыбается Мария, разглаживая ткань – которая и так не заминается. Платье для соблазнения, однозначно! – Но, если другой человек в одежде, это более уязвимо, а Вас я хочу как минимум без рубашки. Раньше я как-то ровно относилась к рельефу, но Вы… мне нравится и смотреть. – Я сниму. Ну или Вы мне снимите, – торопливо поправляется он, немного смущенный похвалой. – Но Вы в платье… в смысле, Вы любой мне нравитесь, но в платье… всё ещё ощутимее. Да, уязвимее, но мне этим и нравится, кроме эстетики. Что я могу так с Вами – и Вы… сложно подобрать слова сейчас. – Всё в порядке, – кивает Мария. – Я могу представить, о чем Вы. Подумаем ещё о платье с наручниками. Август бы с удовольствием подумал прямо сейчас, улегшись на кровати рядом с Марией, но в полчаса перед встречей с Джессикой стоит всё-таки собраться и привести в порядок не только внешний вид, но и мысли. Бутылка лимонной воды уходит быстро, а вот настраивание на что-то деловое – не очень. Августу вообще кажется, что Джессика вытребовала встречу из одной вредности, но снисходительно относиться к вылазке тоже нельзя. Может, и правда реальные проблемы или вопросы – профессионализм Джесс он почти никогда под сомнение не ставил. Как и способность выдавать сальности едва ли не на поле боя. Август уже примерно представляет, что Джессика может ляпнуть, увидев его абсолютно благодушного и расслабленного, так что старается уже на входе в зал придать лицу подходящее совершенно деловое выражение. Это довольно непросто, учитывая, что Мария меняет белье, но не то же платье. Прямо-таки сложно, когда Джессика приходит одна, показывая, что уже не боится, и уточняет бесконечные детали операции. И совершенно невозможно, когда Джесс подмечает его взгляд на Марию и триумфально щелкает пальцами: – Я вспомнила, кого ты мне напоминаешь! – Одну из девушек Августа, ты уже говорила, – спокойно кивает Мария. – Не-е, они не встречались, так, разок переспали и всё. Мы тогда гнали всем кортежем, превысили скорость, а она нас стопанула. Ну, знаешь, такая… принципиальная полицейская. Тоже блондиночка с карешкой, – Джессика чуть щурится, словно сличая Марию с другой девушкой. – Август, как там её?.. Ну да, ты, наверно, тоже уже имя забыл. Звание не помнишь, нет? Мне показалось, тебя именно форма впечатлила. – У неё хотя бы была эта форма, – обрубает Август. – Ага, великое достижение!  Хоть такие намеки Джессики явно запоздали на пару дней, перед Марией всё равно неловко – она бросает невольный, не строгий или холодный, но все же непонятный взгляд. Чертова форма, дело-то не только в ней!.. Август не успевает вставить ещё хоть пару фраз. – Я приняла к сведению, – так же вежливо кивает Мария Джессике, но вежливость эта из разряда «Не спорить с сумасшедшей». – Если честно, после тебя уже как-то не впечатляет. Хотя я в любом случае ценю твою заботу о проработанности наших с Августом отношений. Всё? Или ещё что-то?  – Тебе же не плевать на самом деле, – проницательно отмечает Джессика. – Ты же не можешь по-человечески, без анализа, без мозгоправов, которых и Августу сунула. Ты сейчас просчитываешь, а кого он вообще хочет – тебя или твою должность. – Не совсем так. Я думаю о том, чего хочешь ты. Ходишь на встречи, пытаешься уязвить, стараешься показать… вот не понимаю что, если честно. И знаешь, что я думаю? – Я знаю, что ты дофига замороченная. – Что я тебе не нравлюсь не только как близкая Августа. Я тебе не нравлюсь как замминистра. Как начальница, которая никогда не работает в поле. Как одна из системы, которая бросила тебя когда-то. Белый воротничок, штабная крыса, тыловая… любой слюр на твой выбор, в общем. А знаешь, о чем не думаешь ты? – Ты реально… слишком! – Джессика не то чтобы напрягается, но машет рукой, показывая явное нежелание продолжать тему. – Надо мне о тебе думать! Ты просто правда похожа на ту девчулю. А ещё вы оба очень смешно выглядите, когда пытаетесь показаться такими цивилизованными людишками, которым просто не с руки спорить с психанутой наемницей. – Ты не думаешь о том, что от некоторых вещей не убежишь. И вот это уже не только о войне, верно? У тебя не жажда крови, но жажда силы. И не жажда мужчин, но жажда что-то доказать им всем. Так какое напряжение ты снимаешь там и там, Джесси? Возможный ответ заглушает приход её англичанина, но Август замечает, как на лице Джессике мелькает что-то вовсе не ехидное.