Куда причудливее прихотей судьбы

Август отмечает развитие проблем по мелочам – рубашке Марии. На учениях с дронами она расстегивала две пуговицы, но сегодня возвращается в особняк только с одной. На следующий день застегивается наглухо. На второй – даже китель застегнут на все. Она никак это не комментирует, и Август даже знает, что Мария может сказать на замечание сочувствие: «Бросьте, Вы тоже работаете и тоже напряженно». Это да: хоть все формальности по розыску и костюму он уладил, содержательно всё стало куда сложнее. Пресс-центр работал в ударном режиме, обрабатывая новый инцидент с костюмом, который желтая пресса не преминула обозвать «Чумным рецидивом», и выдумывая новые инфоповоды. Все это надо было лично тщательно проверять, чтобы не пропустить ни слова полной лжи или чего-то, что могло помешать в будущем, ну и давать указания другим отделам, чтобы эти инфоповоды были. Меценатство, новые предложения для правоохранительных структур, да хоть молодежный отдел, куда потом можно всунуть Мико, – пожалуйста, вот об этом надо погромче. Выдернутая из своих дел Анна Теребкина не полыхала энтузиазмом, но новое интервью вышло отличным. Благо аккуратнейшие намеки на то, что Джесс и её англичанина включили в розыск некие недоброжелатели Августа, которые, возможно, и раздули историю с костюмом, зашли хорошо. И просто отлично, что Август давным-давно показал, что сомневающиеся в нем сотрудники могут рассчитывать разве что на выходное пособие. В «Хольт Интернешнл» не демократия, а просвещенная монархия в лучшем случае!.. Марии это бы не понравилось, но у неё хватает забот. Она три дня уезжает до восьми утра, возвращается после восьми вечера и сидит едва ли не до одиннадцати, ночует в своей комнате – ей хочется побыть в полной тишине и одиночестве. В её сумке документы, которые не полагается брать на дом, двойная порция перекусов – от нервов аппетит повышенный, пачка сигарет вместо обычной парочки. Август едва успевает поцеловать её на ночь, едва чувствует аромат шампуня с подснежниками, едва договаривает «Доброй ночи», прежде чем перед ним закрывается дверь. Однажды она едва не забывает снять умные линзы, привыкнув к ним за день и не смущаясь дополнительных изображений за закрытыми веками. Её голос такой усталый, что он не удерживается, чтобы ладонью попробовать лоб – вдруг заболела?.. Мария и правда болеет: своей работой и всем навалившимся, которое нельзя разгрести одной, но и другим не поручить. Она не рассказывает, что именно происходит – «Внутренние дела, я не могу» – и для неё это не пустые отговорки, так что Августу неловко узнавать по своим каналам. Хотя от слухов становится не по себе: ревизоры не сбавляют оборотов. Кто-то в участке от большого ума сказал, что Мария подначила спрятать документы, где-то всплыло что-то майское, что-то не сходилось в слежке за коррупционером. Вроде как даже к её московским людям появились вопросы… Это хуже всего: Август уже видел, как угроза сослуживцам очень, очень сильно задевает Марию. Ей есть чем ответить – ударить по тем, кто связан с ревизорами узами, которые Август назвал бы вассальными, а сама она «миньонскими»: пусть побегают, повытаскивают своих ставленников! Но Мария думала приберечь это на потом, так что медлит. Занимается чем-то другим, вороша архивы своего министерства. И после разговора с госпожой Стрельчиной («Я очень хочу помочь, но… вы знаете Марию» «Знаю, мистер Хольт. Навязанная помощь – это не помощь») он решается попробовать вмешаться. Мария долго объясняет, почему не может использовать советы («Я не могу обратиться к другим структурам: после мая и коллегии все немного отстранились от нас, сейчас наблюдают и выжидают. И отчеты их уничтожить тоже – они сразу обвинят простых полицейских. И придумать что-то кроме учений и операции – уже с этим много проблем»). Молчит на его намёки о том, как можно отвлечь ревизоров. А на прямое предложение помощи его методами уже почти огрызается: «Я же сказала – нет!», хоть и извиняется потом. Пусть наемников убрали из розыска, имя Дагбаева отвадило от них внимание, а факт дарения тому очередного костюма сделал ревизоров осторожнее, она не хочет заходить дальше. Он понимает. Не спрашивает прямо: «Вы говорили про какие-то схемы девяностых – это ведь про Туманова?», «У Вас есть связи вне страны, не думаете дернуть за них, чтобы Кириллов стал сговорчивее?», «Листьева же можно прижать, покопавшись в его речах и выудив что-то, что уже не ко двору?». Давит в себе желание манипулировать – невзначай спросить, как прошел разговор с Прокопенко, который наверняка в шоке от того, что происходит в участке, или как дела в Москве на самом деле. Старается быть надежным тылом, снова и снова подчеркивая в пресс-центре компании, с семейными юристами и отцом, что выезжать на «Чумном рецидиве» через хоть что-то, что может бросить тень на Марию, он не позволит. Это сложно, ведь работать над своим и бездействовать с ней, день за днем слыша «Обстановка стабильно плохая, это все, что я могу сказать» сложно. Август не привык видеть проблему и ничего с ней не делать: пусть иногда его действия были пустой суетой, он хотя бы занимал себя. Теперь же надо ждать, ровно и терпеливо, не позволяя себя лезть в её дела. И не пуская туда Джесс, которая явно мнит себя умнее! Та чует, что сейчас Марии не до неё, и можно зубоскалить, сколько угодно, и пользуется, не реагируя на одергивания англичанина и Августа. – Ты даты путаешь. Не выспалась? – фальшиво улыбается Джесс, когда Мария запинается и потирает переносицу, возвращая себе концентрацию, прежде чем повторить фразу правильно. Конечно, вместо «спасибо» за то, что Мария выкроила время лично поговорить с ней и англичанином, объясняя, почему сроки все ещё не определены. – Работа. – Работа вроде выспалась, – Джессика невинно косит на Августа. – А я очень надеюсь, что не выспалась. Ну или спала с кошмарами о том, как им предъявляют обвинения и выгоняют взашей, – склочно заявляет Мария. – А ещё лучше – спали с кошмарами, просыпались и пришли сегодня с недосыпом и без сил продолжать портить мне и другим жизнь. Обычно она не позволяет себе такого, но теперь Мария явно сдерживается от ответа хлестче. Зато отходит к открытому окну и закуривает без вопросов о том, можно ли. На этом можно и закончить, англичанин уже пытается подхватить Джесс под локоть, только та продолжает:   – Хочешь бесплатный совет? – Ну давай, удиви меня. – Ты гробишь %:?еть столько энергии на отрицание очевидного. Всё пытаешься вырядить все свои поступки и мысли в рюшечки и кружева. «Ой, нет, я не сплю с наследником оружейной корпорации, а если и сплю, то так одухотворенно, что это не считается», «Нет, я не занимаюсь полулегальными операциями вместо строгого следования букве закона, это просто так совпадает всегда», «Я осознанная и правильная, и мне вовсе не в кайф постоянно быть главной, хотя если у меня попытаться забрать хоть часть контроля, я феерически быстро его верну, ещё и проучу всех». А надо говорить: «А вы все правы. Я живу, как хочу, и пошли вы все». Ты же так и делаешь – прогибаешь и прогибаешь все вокруг так, как тебе удобнее – просто стараешься представить покрасивее… Тебе станет легче, если вместо этого просто примешь, что ты ровно такая, как про тебя говорят. И силы пойдут не на оправдания, а на реальные дела. Например, на то, чтобы уже побыстрее дать нам пройти в эту бл%:?;№кую клинику.          – Про «феерически быстро» мне понравилось, спасибо, – после короткой паузы кивает Мария. – Исходя из этого дам совет тебе: не советуй. Ты, при всех своих достоинствах, работаешь на земле, не видишь картины в целом и не можешь все просчитать. Моё положение все-таки немножечко другое.  Джессику это задевает: – Твой положение – как звучит-то! А ты прямо всё просчитала, великая командирша? – Любовь моя, не накручивай себя, – мягко советует англичанин. – Мисс Архипова могла ошибиться… – Это была не ошибка, а глупость со стороны Волкову, которую да, я не просчитала. Была о его организаторских способностях лучшего мнения, но в итоге… – Глупость?! Если б ты хотя бы не мешала идее Олега со студенточкой, нас бы здесь уже не было, а ты сидела бы без проблем. Но тебе была куда важнее показать, что это ты главная. – Я не показывала, что я главная, я показывала, что мы не втягиваем в операции гражданских. Эта девочка учиться должна, а не лазить по клиникам и скрываться от преступных авторитетов! – А твои люди, которые на тебя работают и которых сгноят, пока ты останешься неприкосновенной из-за твоих белых перчаток, тебя волнуют? Ну, другие, которые работают на земле. – Я думаю обо всех, особенно о тех, кто останется в городе, когда все мы уедем. И не только о них, мои люди в Москве… Долго объяснять… – уже Мария скрещивает руки на груди. – И не так весело, как тебе ходить пугать мирных или развлекаться в армии, у которой один ответ – все сравнять с землей.  – Ты думаешь, мне всегда весело там было? В армии?! – Джесс подхватывается мгновенно. Охрана привычно подбирается, и она сама демонстративно поднимает руки: – Как удобно быть сильной и смелой, когда за тебя всегда впишутся! – Джесс, Мария не имела в виду… не так выразилась, – уже понимая, что сейчас начнется, встревает Август. У Марии вопросы к своим структурам, просто напряжение последних дней разрядилось так. Она уже сама, судя по лицу, понимает, что несправедлива, и готовится сбавить тон. Но Джесс уже всё равно: – Как удобно, когда за свои ошибки не ты отвечаешь. В этот раз отвечают те же копы с блогершей, которых ты снова разменяла на свою победу. Мне вообще по%:? на них, но вот просто интересно: может, и правда ошибок нет, может, ты и правда закрутила все так, эти учения, этого коррупционера, просто чтобы очередную звездочку получить? Может, тебе плевать на всех и вся, кроме своих погон – прямо как тем му$#@ам, которые нас бросили, когда… Август с англичанином с мгновение смотрят друг в другу глаза с понимающей обреченностью «У твоей это тоже больное место?» – прежде чем Август подходит к Марии, остолбеневшей у подоконника от незаслуженных слов, а Артур утаскивает Джессику в объятия, чтобы не сверкала так зло глазами. Глаза Джесс стекленеют так, что Август заподозрил бы дрянь, но рядом только стаканы с Кровавой Мэри. Красное бултыхается взвесью на самом дне, а ещё пачкает губы Джессики, и Август бы стер – вообще-то, он и пошел её искать в этом, с позволения сказать, восточном городке, чтобы она скрасила ему время до отъезда. Но наемница, которая всегда знала меру, в этот раз явно её перешла. – Тебе хватит, – Отто презрительно отодвигает очередной стакан, за которым она тянется, не обращая внимания не Августа. – А ты не это!.. – Джесс резко хватает его руку. – Поставил. Отто смотрит на Августа, но, получив кивок, отдает её стакан. Вообще всё это совсем не их дело: у Джесс законный выходной, и лучше бы оставить её в обществе алкоголя, а утром уже расспросить (или даже не расспрашивать – пусть они спят уже не первый месяц, душевных разговоров не было ни разу). В этой забытой богом цивилизации хибаре, играющей роль злачного бара у сирийцев, вообще грех не надраться – ничего, кроме теплой воды, сомнительных настоек и коктейлей из них и нехитрой закуски не предлагают. Да и как бы Джессика не была пьяна, она сможет даже осколком этого же стакана вскрыть горло любому, кто хоть посмотрит не так. Если к ней, бормочущей имена и позывные, прежде чем опрокинуть стакан, вообще кто-то рискнет сунуться. Август бы предположил, что это её бывшие или первые жертвы, но Отто, вслушавшись в перечень, становится серьёзнее и говорит: – Сэр, ей лучше побыть одной. – Почему? – любопытство подзуживает вызнать хоть что-то. – Кто эти люди? – Погибшие. Это… «сто на сто». – Я знаю про «сто на сто», но это не дает тебе повода общаться со мной в таком тоне, – с прохладцей отвечает Мария. – Если бы я не жалела своих, я бы шла напролом, но, как видишь, я этого не делаю. – Что ты там знаешь, кукла? – щурится Джессика. – Как рисовать красивые планы в красивых программах? Как врать, что ща-ща, я все порешаю? Как улыбаться и пить кофе, пока твои подчиненные… …«пока пацаны, ^&*($, думали, что это тупо на десять дней, они же и не шевелились, чтобы вытащить! :?*, по рации каждый день одно и то же: удерживайте, это страти… старата… стреги… ?*(;% важно, короче. А город уже был в развалинах. Но мы держались» «Крыс быстро схавали. Называли их, как этих упырей из штаба, и хавали. Кого не знали, тех по званиям. Типа, ага, генерал такой-то, щас мы вас зажарим. «Десять дней», ?*(, мы уже там три недели торчали!» «Волосы пришлось обрезать через полтора месяца, прикинь? Оно уже как воронье гнездо было, и я чик-чик-чик… Потом знаешь сколько отращивала?» «Ник любил Кровавую Мэри. У нас же с водой уже всё было, какая там Мэри, а тут ему пря-ямо в брюхо попало, месиво, короче, и кровь изо рта, а он такой: «Ну хоть так попью, напоследок-то». И это, нам сказал выпить потом, когда выберемся, все пятьдесят. За Ника!» «…я забыла, как из формы вылазить, прикинь? Ни дождей, ни водопровода, салфетки всё, вроде как поводов нет. Да и времени: эти-то поняли раньше нас, что нас кинули, осмелели... Я потом, знаешь, пуговицу отодрала – она намертво песком, кровищей и грязищей схватилась. Стою с пуговицей, ржу, что всё, заново учите меня, как это по-человечески…» – Джессика, давай по-человечески, – демонстративно ровно обрывает Мария. – Я… наверно, не то сказала, но давай ты не будешь срываться на мне. Хочешь поругаться на своих командиров – пожалуйста, твоё святое право. Но… как-нибудь потом. Я правда не выспалась, чтобы обслуживать твои травмы. – Не выспалась – это когда на голой земле, и слышишь тех, кого рядом нет! «У Криса интонации были такие, знаешь, спокойные. Даже когда рядом гранаты взрывались и мат стоял, он так интеллигентненько говорил: «Ситуация скверная». Он даже кровью истек с тихой молитвой и иконой домашней. Но я все равно его шепот слышала по ночам: че-то про Отца Небесного…» «Пацифист ещё был. Такой типа мыслитель, задвигал что-то про то, что он здесь из патриотизма, что мы выполняем важную задачу, но нужно сохранять человеческое лицо… Мясо у него вместо лица было, конечно, когда мы его труп нашли. Мы его по браслетику узнали. Сука, куда таких в это пекло бросили…» Август берет Марию за руку, не зная, как коротко передать ей всё то, что когда-то узнал. Лишь бормочет на французском, что он понимает, она права, но Джесс сейчас не нужна логика. И не распознает слов, которыми англичанин сейчас пытается утихомирить Джессику, пока Отто с пониманием приносит ей воды и тихо добавляет что-то свое, оставляя их. Но интонация Артура, кажется, верная – бесконечно понимающая, мягкая, утешающая. Его не пугает внезапная злость Джесс: у него, возможно, коллекция похожих счетов к своей армии. Или просто вбитое понимание, что воевать хорошо, только сидя в уютном кресле и думая, в какой бы новый филиал ада отправить людей, в других случаях это совсем не весело. И сейчас, хочешь не хочешь, а надо признать, что Артур умеет обращаться с Джесс: не просто слушать, но слышать и говорить нужное в ответ, деля боль, кровь и обиду. Желая делить. Август не хочет час слушать про то, как она шла по трупам, радовалась, когда цикл сбился, и не надо тратить бинты ещё и на него, и приматывала полевок, сожравших скудные запасы, к гранатам, потому что задрали. Не хочет знать, на что похожи вытекающие мозги у человека и вкус у каких-то колючек, а ещё чем несёт, если у кого-то гноятся раны, а из лекарств у вас только спирт. Не хочет думать, что Джесс не плачет, даже не всхлипывает сухо, рассказывает всё на какой-то одной странной ноте и иногда улыбается. Но и прервать не решается, хотя стол изнутри наверняка поджарен на совесть, а ладони продолжают теплеть болезненно и безнадежно. В горле становится как-то сложно глотать, и откашливаться очень неловко. Отто смотрит с пониманием, но молчит, не получая никаких знаков. К концу Август перестает различать сроки, людей, смерти, детали – Джесс сидит, раскачивается, путает английский с испанским, возраста и травмы, перескакивает с конца в начало, и не дает никакой конкретики. Наверно, это и не важно. Важно, что за сто дней удержания городка, который официально был занят армией, а по факту был серой зоной без связи, из ста её сослуживцев осталось семеро. Август даже не понимает, вытащили их или они сами каким-то чудом выбрались – Джесс окончательно теряет нить повествования и только глубокомысленно тычет в стакан. – Я не имею никакого представления, как ужасно было то, что ты с сослуживцами пережила, – Мария собирается и примирительно кивает. – Даже вообразить не могу. Но… Речь не об этом.     – Об этом, – хмуро заявляет Джессика. – Речь всегда о людях, просто иногда они враги, а иногда – ресурс. Я знаю, что ты, может, и не такая, но… Августу в голову едва ли не впервые приходит, что они с Джесс похожи, но совсем, совсем не одинаковы. Что все его проблемы от отца до протеза – не те же кровавые раны, заливаемые красным, что у неё. И он малодушно рад, что она примолкла. Но Август все ещё не знает, что делать. Поднимать настроение подарком или поцелуем явно плохая идея, но что можно сделать ещё?.. Отто негромко говорит, чтобы он не забивал себе этим голову и дал Джесс допить, а завтра сделал вид, что ничего не слышал. – Ей же плохо, – неуверенно отмечает Август. – Ей надо… не знаю, что, но что-то же надо, чтобы она не называла стаканы именами мертвецов! – Надо. Но этого ни вы, ни я не дадим, так что честнее не подходить с сочувствием. – Там… ну… Я понимаю убрать кого-то, кто стоит между тобой и целью, но вот так, впустую… – он зачем-то оправдывается. – Как всё это вообще могло произойти? У Отто смиренное лицо человека, который вынужден объяснять очевидное, но старается не показывать этого: – Мистер Хольт, Джессике не повезло с командованием. И остальным её сослуживцам тоже. Там люди получали свои награды, а какой ценой, их не волновало. Джессику выгнали из армии, когда она пыталась добиться справедливости. – Нет, её же выставили за… – Ага, типа за оргию, – оживляется Джессика. – Я б приняла за комплимент – куда мне после ста дней? У меня вообще такого не было! Но повод удобный – никто вопросов не задавал, только эдак цокали и глаза закатывали: «Ну вы же знаете эту нимфоманку». Даже тот замминистра, который мне вручал награды раньше... Ну скажи, ты же тоже купился, когда узнал? Скажи! Август отводит взгляд. Он чувствует себя полным идиотом, потирая виски и сопоставляя то, на что не обратил внимания раньше. Джессику выгнали за непотребство – но вот тех пятерых не попросили. Джессике быстро припомнили прошлое до службы – а ведь до того готовы были отмазывать. Джессика всё ещё ни слова не роняла об армии, хотя про наемнические дела трепалась без стеснения... Она смеется, когда Август залпом осушает ближайший стакан: «Во, это правильно, тоже помянул, значит!» – …но ты права, – завершает Мария после паузы уже другим тоном, и в её взгляде среди сочувствия проблеск чего-то другого. – Речь всегда о людях и том, что сходит, а что не сходит с рук. Мысль простая, но Джессику согласие успокаивает. Боль и злость понемногу растворяются во взгляде, воинственность сходит на нет в горсти дежурных слов, и под конец, видимо, ей самой почти неловко. Хоть и бросает напоследок, делая вид, что ничего лишнего не наговорила: – А всё-таки мой совет лучше. Август снова переглядывается с Артуром: «А твоя всё-таки упрямее». Но упрямство Марии не в том, чтобы оставлять за собой последнее слово в таких разговорах, – скорее в том, чтобы все ещё не посвящать Августа в свою задумку. Она чуть виновато говорит, что расскажет в общих деталях, если выйдет, и уезжает, оставляя его все же с надеждой на просвет. Может, Мария ничего нового и не придумала – но явно на что-то решилась. Август не видит, на что, и понимает, что это явно не что-то быстрое. Следующие дни сложно описать иначе как той самой ночью, которая либо в начале полярной, либо перед рассветом. Про замороженную реформу Марии снова начинают писать – и ни слова хорошего там нет. Алтан Дагбаев пишет очень аккуратное письмо, суть которого – вызнать, не изменились ли условия и планируется ли по-прежнему то, что планировалось. Даже финансирование официальной кампании против коррупции, под эгидой которого все и делается, обрубают быстро и некрасиво. А знакомые, которым можно адресовать вопросы и недовольство, внезапно сказываются больными, занятыми и находящимися в отпуске. Кто-то вовсе для верности собирает комбо! – У мисс офицер совсем все скверно, да? – вздыхает даже Мико, которая в молодежном отделе не смогла усидеть спокойно и докопалась до настоящих причин плохого настроения Августа. – Да, – для разнообразия не лукавит он, предварительно все же всмотревшись в глаза сестры. Не покрасневшие, линз нет, и на том спасибо. – Марию лично никто не тронет, но… Если в двух словах, то это не просто потеря влияния. У нас планируется операция, и если она не пройдет так, как задумано, то начнется открытый конфликт, к которому мы не готовы. И все меньше будем готовы, пока в участке влиятельные чужаки, лучший коп города не может как следует работать под прессингом, заслуженную блогершу выгнали из отдела, и в целом витает ощущение, что это ещё они легко отделались. – Но ты ведь можешь… – Пойти против слова Марии? Только в случае прямой угрозы, и то… Мико, я бы очень хотел просто выдернуть её из всего, как в прошлый раз, а потом нажать на всех, до кого дотянусь. Но так нельзя. И мы уже на том уровне, где это неэффективно. – Ну раз ты веришь в неё… Но ты хоть знаешь, что она делает? – с некоторым сомнением уточняет Мико. Очень, очень примерно. Август сам гуглил, что такое «залоговые аукционы», долго рассматривал связи между чиновниками, выявленными расследователями, и прослеживал схемы параллельного импорта (когда Мария разрешит, Туманова он отпустит в единственном, что тот производит сам – наклейках «сделано в России», наклеенных на что ни попадя!). Но дальше наблюдений и выполнения уже взятого на себя Август не шел: и Марии это не понравится, и «Чумной рецидив», хоть сглажен, все же плохо сказался на компании. – Она работает. Верю, что этого достаточно.     Он и сам трудится: и забивая голову, и продолжая довоёвывать с инцидентом. От писем к инвесторам, мыслей о скидках и подтягиванием поводов, которые могут привести к новым проблемам, к вечеру стабильно болит голова и портится настроение. Всё это муторно и скучно: снова и снова доказывать, что ты надежен, что ничьи деньги не прогорят, что продукция правда-правда идет куда надо, что ты не просто на плаву, но покоряешь новые вершины. Август не раз из такого выходил, но сейчас на это наложилась ситуация в городе, и ему уже очень хочется ту часть, где кризис полностью исправлен и начинается подъём. Особенно когда медиатехнологи предлагают устроить какое-нибудь мероприятие зимой, подготовку к которому можно начать уже прямо сейчас и которое сожрет массу ресурсов. Август понимает концепцию «fake it till you make it» , но не уверен, что это подходящая стратегия. Они с Марией больше не заговаривают ни о темном прошлом его компании, ни о сложном прошлом её страны, но Августу все же кажется, что Мария думает о чем-то таком, когда её взгляд замораживается на каком-то предмете. Но здесь Август немного ошибается. – Вам когда-нибудь хотелось агрессивно разогнать всех наверху и самому всё делать на работе? – риторически спрашивает Мария в половину полуночи, отрываясь от ноутбука (ночует в его комнате, но не более того) и кивая, чтобы он поставил на комод принесенный во второй раз чай. – Спросите лучше, когда мне этого не хотелось, – все же отвечает Август. – Чем выше человек по лестнице, тем меньше он этого заслуживает. А исключения из этого правила сейчас оторвутся от работы и выпьют чай спокойно. Мария хмыкает на его умозаключение, все же отправляет ноутбук в сон и опирается удобнее на подушку, чтобы взять чашку. Но наушник не выключает, и Август слышит-угадывает одну из её любимых мелодий. «Рождена в прекрасном месте, Рождена в семье, о которой мечтать, Это лучшее общество в мире» Так говорят, но мне не понять. Строим машины и корабли, Строим союзы, винтовки, клинки. Деньги поют, когда ангелы безмолвны, Чеки идеалов так велики . А после слышит, что ей вообще-то вовсе не весело: – Устала. Не только от работы, с ней-то можно справляться. От… того, с кем я работаю. Знаю, Вы скажете, что это всегда можно поправить, а я скажу, что нет, не мои методы. Но даже если бы мои, это бы не было простой заменой пары людей. Город-призрак – дом мой,  Чувствуясь изгоем, Я бегу за птицей, Ворон – я сама. Не знала про заводы До их выхода из моды Там сейчас лишь свалка, Травы у холма. – Дело-то не только в людях. Кто угодно станет чудовищем, получив чудовищно большие полномочия! Кумовство, волюнтаризм, торговля портфелями и полная потеря связи с реальностью – вот что всегда тормозит. Рождена в прекрасных факторах, В туфлях фешн-фирмы здесь легко идти. Не смогла играть по всем правилам: Всё, чего хотела, – пользу принести. Хор из стаи кружит – день, Небо кроет бранью, лишь тень.  Статус всегда принесет богатства, Справедливости нет, лишь тлен. – И я тащила свою реформу в том числе для баланса. Чтобы не было людей наверху с красивыми лживыми графиками и людей внизу без вовремя выплаченной зарплаты – пусть штат сократился бы, но условия стали бы лучше… И теперь я снова упираюсь в том, что глупо чинить крышу, не починив фундамент.  Город-призрак – дом мой,  Чувствуясь изгоем, Я бегу за птицей, Ворон – я сама. Не знала про заводы До их выхода из моды Там сейчас лишь свалка, Травы у холма. – После этих ревизоров будут другие люди, выращенные той же системой. И после них – ещё. И снова. И это не изменится, пока все работает, как работает... А Лера с Джессикой в общем-то правы – это работает в том числе на мне. Я никогда не использовала связи отца прямо, но всегда знала, что без них меня бы просто не было даже в ГУ МВД. И… Чёрт, я даже резюмировать не могу, – она трет глаза, замирая, лишь когда Август мягко перехватывает ладонь и поглаживает пальцы. Он едва ли не впервые думает, что это не у Марии нет друзей среди окружения, это Мария старается держать всех как знакомых. Но уже в который раз – что, когда она не дала ему полностью забрать Санкт-Петербург, это не было чем-то личным: Мария старалась хоть где-то не допустить единовластия. Август же и правда, несмотря на попытки играть с её системой, невольно пытался положить всё на знакомую среду – свою компанию – а там законы другие… И сейчас она не то чтобы знает с какой стороны, хоть рациональной, хоть эмоциональной поддержать. Впрочем… – Попробуем разложить? По «лесенке»? С мгновение она не понимает, но после улыбается: – Значит, так?.. Я чувствую обиду. Злость. И злой кураж от мысли, что я могла бы попробовать все это убрать. И это… спектр. То делает голову тяжелой, то ощущается в легких горячим, будто ещё немного, и я огнём буду дышать, то сужает зрение до одной точки. Оно говорит: «Гори всё огнём. Прав был Птица – глуп, жесток, чудовищен, а в чем-то прав». И урок из этого – не надо к такому привыкать и считать нормальным. Не все системы хороши. Действие… я его делаю, просто здесь нужно быть осторожной и основательной... Что-то пропустила, да? – Потребность, – подсказывает Август, подмечая, что даже в злости Мария говорит четко и быстро – ему до этого уровня ещё подниматься и подниматься. – Потребность не прирасти к этому самой, наверно. Совсем не та ситуация, где «не можешь победить – возглавь». – А Вы не возглавите, но победите. Я понимаю, каково натыкаться на препятствия и чувствовать себя каким-то эмоциональным дурачком, ведь для других это буквально фундамент. И знаю, что мы оба умеем его все же разрушать, пусть и разными методами. Сейчас всё это кажется неподъёмным, ведь до того в Вас не видели противника люди типа Туманова и не боролись так… многоаспектно. Но Вам есть, чем ответить. Ответить, и не стать такой же, раз для Вас это важно. И если Вам будет нужна помощь, любая, она у Вас будет. – Спасибо. Помощь… всё ещё нет. Но я бы хотела, чтобы Вы были рядом на всякий пожарный послезавтра. – К чему быть готовым? – Ничего опасного не предвидится, просто хочу показать, что мы вместе. Так что быть готовым к тому, что я всё ещё не могу раскрыть, как я всё провернула. Я ценю, что Вы не выспрашиваете и вызнаёте, но не могу ответить на это полным объяснением. – Я не привык к тому, что мне ничего не объясняют, – честно говорит Август. – Но привык, что дела своей компании защищаю так же строго, и понимаю, почему Вы поступаете так. Буду послезавтра.      Уже на следующий день канал Рысина, изрыгающий проклятия в режиме нон-стоп несколько лет, умолкает, и кто-то суеверно предполагает, что его звезда совсем закатилась. Часть из отдыхавших-заболевших-занятых вдруг находит силы, здоровье и время написать Августу с обещанием всецело помочь в его деле. По дронам видно, что суета в участке совсем другого толка – не беготня с ревизорами, но беготня у них, рассеянных, под носом. И, наконец, через день Августа набирает и сразу сбрасывает Мария. Он со свежим кофе чинно проходит сквозь главный вход и шествует к кабинету начальника отдела, который Мария заняла в момент напряженной работы участка, и возле которого уже толпятся сотрудники и подчиненные ревизоров. Сама четверка, видимо, в кабинете. Хотя нет… уже тройка. Кириллов, сидящий на кресле ближе всех к Марии, прерывается на полуслове, подчеркнуто приветливо кивает Августу, и продолжает увещевания, пока тот идет к Марии: – …не вполне по-товарищески. Нам жаль, если мы невольно задели ваши интересы, но мы готовы к диалогу и выходу из сложившейся на ситуации на устраивающих прежде всего вас условиях. Давайте все цивилизованно обсудим… Листьев молчит, но его бульдожьи щеки едва не подрагивают от усилия не выступить по-своему. Туманов провожает Августа пристальным взглядом, видимо, считая, что он сядет рядом с Марией и обращаться надо в числе к нему. Но Август демонстративно проходит дальше и останавливается за спиной Марии. – Давайте обсудим что? Я не против диалога, – она отпивает из стаканчика и благодарно полуоборачивается на Августа, чтобы кивнуть, прежде чем повернуться обратно. – Не против, но его предмет пока от меня ускользает. Мне вообще кажется, что вы обратились не к тому человеку. – Мой промах, – услужливо кивает Кириллов. – Речь идет о некоторой чувствительной информации… даже не так: подаче чувствительной информации, которая оказалась в вашем распоряжении. Все это деликатные темы, которые сложно и даже не нужно определять строго. Но, я думаю, мы поймём друг друга, если захотим проявить немного гибкости. – Во-первых, с чего вы взяли, что у меня есть какая-то информация? Во-вторых, йога – не мой конёк. – Вы как всегда остроумны. Но речь идет как раз о некотором расследовании, касающемся… людей здесь, которое некоторым образом оказалось в распоряжении… не тех людей, скажем так. – Вы имеете в виду пропажу костюма? Увы, ничем не могу помочь: вы сами отстранили меня от этого дела, так что… – Мария Андреевна, давайте по-хорошему, – перебивает Листьев. – Вы сами или с помощью прессы – той самой девушки, которую отбивали недавно – раскопали то, что не следовало трогать. О нас. Если постараться, любую публикацию можно подтянуть как клевету, разглашение государственной тайны или что-то в том же роде. Спросите господина ван дер Хольта, как легко обернуть неосторожные слова в иск. – Я тоже не специалист, но могу спросить юристов, – с готовностью кивает Август, когда Мария снова полуоборачивается на него. – Только о чем? Я правда не понимаю. – Действительно, вы здесь скорее пострадавшее лицо, – подает сиплый голос Туманов. – Так что костюм мгновенно вернется к вам, когда его обнаружат. И всё? Торгуйся они серьёзно, Август бы выбил куда больше неофициального обещания не растаскивать свою продукцию на запчасти и не клепать что-то такое же. Но пока он лишь жмет плечами: – Спасибо, но он был оплачен, так что может остаться здесь в любом случае. – Да и когда ещё найдется: в участке столько дел, бедные полицейские с ног сбиваются. Ревизия, учения, операция… – вздыхает Мария. – Август, представляете, вашу кофемашину до сих пор не починили – просто некому вызвать мастера! – Вызовут. И дел станет меньше, – с готовностью подхватывает Кириллов. – Да, мы начали не с того! Все здесь люди занятые. И если мы не будем заняты совершенно ненужным опровержением инсинуаций, которые могут всплыть, то сможем куда быстрее и легче завершить ревизию, поддержав все начинания от поиска костюма до операции. – Инсинуации? А уже что-то было? – с искренним любопытством уточняет Мария. – Я, честно сказать, раз в час перегружаю канал господина Рысина – но там ничего. Он не приболел? Кириллов улыбается шире, Листьев хмурится больше, складка на лбу Туманова становится глубже. И веселее, и обиднее, что все трое достаточно владеют собой, чтобы не проявить больше эмоций и прямо не сказать, что все-таки происходит… Выждав, Мария добавляет: – Мне кажется, мы зря тратим время. Я уже при всем желании не смогу помочь вам в чем бы то ни было. Я уже все сказала. Ревизоры видят в этом издевку, Листьев совсем невежливо откидывается на спинку кресла, но Мария честна. Она не собирается выступать ни от своего лица, ни от блогерши, уже все сказала, не раз подчеркнула, что обращаться надо к другому… и ведь даже назвала его! Понимающая улыбка щекочет губы, но Август сдерживается. Впрочем, Туманов легко считывает его эмоции и снова выразительно поглядывает на Кириллова. – Вы правы, ситуация крайне сложная, и при ней лучше действовать не просто словами, верно? Мы вполне можем начать с… скажем, того самого задания с учений, которое в прошлый раз было провалено из-за технического сбоя. А уже там, сняв с себя часть дел, возможно, у нас найдется время и возможность поговорить предметнее, – уступает Кириллов. Немного – но сразу, авансом. – Было бы здорово, но в прошлый раз нам ещё помогал господин Рысин, а сейчас его нет. Кто-то пытался дозвониться? Может, у человека что-то случилось? – продолжает Мария. Ревизоры переглядываются, явно считая, что если у Рысина что и случилось, то стресс от все тех же таинственных сведений – на себя самого – которые оказались в распоряжении Марии. Впрочем, упавшую звезду никому из них не жаль, так что Кириллов добавляет: – Полагаю, у него нашлись другие дела. Но семеро одного не ждут, и Рысин сам виноват, что не приехал. Между нами, – он доверительно понижает голос, – нам тоже не нравится его подведение – ни сейчас, ни в принципе. Нам его фактически навязали, так что всё, что он говорил – исключительно его личные фантазии и желание измазать других в грязи. Вы ведь знаете… – Знаю. Но может, господин Рысин и правда приболел? – вздыхает Мария. – Даже здесь не появился, хотя до того торчал в участке дольше всех. Немудрено перетрудиться. Перенервничать. Особенно после того, как он получил что-то о лоббировании интересов США, провальной организации учений, которые по бумаге проходили лучше некуда, и том, как у нас работает производство раций – передовая технология смены наклеек с названием. Говорят, там хронология идет с девяностых! – Он и чихнуть не посмеет без разрешения. А если и посмеет, этому шуту гороховому никто не поверит, – выплевывает Листьев, первый отмерший после известия. – Он каждый вечер так лается, что его уже никто не воспринимает! – Зря вы недооцениваете шутов: они легко могут говорить правду. И господин Рысин лишь играет шута. Думается, немалую роль в этом сыграло одна провальная стратегия, вину из-за которой рядовые сотрудники возложили на слишком юного и передового Рысина. Мы-то знаем, что это не так, он просто прикрывал ошибки патрона, а вот другие удовлетворились козлом отпущения. Но его патрон слабеет, и теперь у господина Рысина есть возможность доказать всем, что он, наоборот, пытался спасти ситуацию… Как думаете, он решится спасти ситуацию теперь? И если да, продолжит безыскусные оскорбления или все же вернется к тому стилю, что был у него до падения? Мария не может знать наверняка – но ревизоры тоже, и теперь в их взглядах больше сомнения. Упавшая звезда может обернуться пульсаром, но может разжечься снова и спалить все вокруг. С ревизоров спросят трижды: за то, что недостаточно усердно прятали свои грехи, за то, что не уследили за Рысиным, за то, что даже на Марию прямо указывать глупо – она, как и на коллегии, уступила свои лавры. Она справилась, и достаточно аккуратно, чтобы подтвердить свое влияние, но не «высунуться» дальше нужного и безопасного. И все же этот миг – поджавший губы Листьев, ясный взгляд Туманова, меркнущая улыбка Кириллова, тишина, разбавленная жужжанием компьютера здесь и дронов в коридоре, упрямо пробивающиеся через жалюзи кабинета и людей за его пределами солнечные лучи – принадлежит Марии от и до. Август одновременно не завидует ревизорам и завидует тому, что они сейчас видят её взгляд, полный достоинства. Он невольно придвигается ещё ближе к спинке кресла, чувствуя её духи с ноткой табака, и Мария, зеркально копируя позу Листьева, откидывается на спинку кресла. Так, чтобы голова опиралась на Августа. Он же чувствует себя одновременно за троном королевы и опорой этого самого трона. – Ничем не могу помочь. И с лобби тоже, – повторяет Мария.  Момент хочется растянуть, но Кириллов, Туманов и даже Листьев – не Сабатов, чтобы не натягивать маски мгновенно, так что в следующий миг респектабельный разговор продолжается. Просто уже по-другому. – Спасибо за наводку, – тоньше улыбается Кириллов. – Тогда действительно мы откланяемся и... – Продолжим наш разговор позднее, – многообещающе тянет Туманов. Август поднимает брови, но молчит – и правда, лучше позднее. Вот с ним справляться нужно будет вдвоем с Марией. – Но продолжим, – очень сухо говорит Листьев. – Конечно, – легко кивает Мария.        А едва они выходят, садится уже расслабленнее и поворачивается к нему полностью: – Отвезете меня в особняк через часик? Хвосты надо подобрать, пока они не очухались, а операция будет послезавтра. Он кивает. Уже в машине Август чувствует за неё, смотрящую в окно наконец не застывшим взглядом. Снятые после напряженного дня тесные туфли. Облегчение. «Мы дотянули до светлой полосы». Урок важности терпения. Потребность в балансе контроля и доверия. А действие... пожалуй, предложить Марии массаж, чтобы расслабить явно забитые за последние дни плечи. А ещё Август подмечает, что порог особняка Мария переступает уже с расстегнутой пуговицей – только одной, но все же.