Испытание любовью

      Здесь можно было поверить, что лето вечно, а война невозможна. Изобилие Хайгардена было доведено до степени искусства. Каждый уголок, каждый изгиб дорожки, каждый камень в стене был словно частью единого замысла, и родовое гнездо Тиреллов праздновало сам факт своего существования каждым распускающимся бутоном, каждым лучом, пойманным в капле, и каждым ароматом, плывущим в прохладном утреннем воздухе.       Рассвет растекался по небу, как молоко, разбавляя индиго до нежного аквамарина. Запахи поднимались волнами: первая — зеленая, пахнущая сырой землей и сном, вторая — сладкий шлейф ночных цветов, а когда первый луч солнца коснулся верхушек кипарисов, воздух взорвался фейерверком ароматов: пряная гвоздика с каменных грядок, медовая дурманящая сладость жимолости, холодная, чистая свежесть мяты у фонтана… И розы. Терпкая, почти винная нота алого бархата, нежный горьковатый аромат чайной розы, а где-то — пудрово-сладкое благоухание старинных махровых сортов.       Солнечный свет золотил маковую рябь на поверхности пруда, где уже кружили первые карпы, высекал изумрудные искры из капель росы на паутинках между травинками и превращал лепестки пионов в фонарики из розового мрамора. Лазурь ирисов спорила с синевой неба, огненные языки лилий полыхали среди листвы, ковры из нежно-лилового тимьяна и желтого очитка стелились под ногами, как драгоценные гобелены. Даже тени здесь не были черными, а отливали фиолетовым и глубоким синим.       Эймонд прислушивался к утру, любуясь просыпающимся садом. Хайгарден наполнялся звуками — сонное жужжание первых пчел, переливчатая трель зарянки, шепот листьев, пересказывающих друг другу сны, тихий плач и смех воды в мраморных фонтанах…       — Вы уже проснулись?       Он обернулся на голос Лизы.       Солнце превращало ее распущенные волосы в теплое живое пламя, рассыпающееся по плечам искрами медных и золотых бликов, озаряло тонкую ткань утреннего платья, отливая на ней перламутром и молоком, глаза были цвета утреннего неба над Простором… Она была словно частью этого места, его душой, воплощенной в девушке. Все, что он только что наблюдал — изобилие, жизнь, щедрая, почти бесстыдная красота, обещание покоя — все это было в ней.       Она была прекрасна, как может быть прекрасен только самый роскошный сад на рассвете.       — Проснулся, — только и смог сказать Эймонд.       Подойдя к краю фонтана, Лиза опустила руку в воду, зачерпнула немного и брызнула на лицо. Капли воды заблестели на ее щеках, как роса на лепестках розы. Знала ли она сама, насколько сейчас очаровательна?       Конечно, знала. Ее растили быть очаровательной, и, очевидно, она была из тех девушек, которые не просто красивы, но и понимают, насколько их красота влияет на мужчин. Эймонд думал, что никогда на такое не купится, но не мог отвести от нее взгляд.       — Мне нравится приходить сюда, когда еще никто не проснулся. Только я и цветы, — тихо сказала Лиза. — А сегодня и вы. Вам так понравилось смотреть на рассветы Хайгардена?       — Да, — он усмехнулся краем губ. — Но главное украшение этих садов вовсе не цветы, и оно, кажется, знает об этом и беззастенчиво этим пользуется.       Великие боги, осознала Лиза, он же ею любуется. Не то чтобы она не собиралась его очаровывать, но прямо сейчас ни о чем таком не думала… и не особенно верила, что на него может подействовать обаяние. Ее улыбки, невинные взгляды и легкий флирт кружили головы рыцарям Простора, она привыкла к вниманию мужчин, но чтобы Таргариен, который прилетел сюда ради войска и обсуждал с ней брак так, как обсуждал бы торговый союз?..       Но он смотрел на нее именно так, тем воспламеняющимся взглядом, который она умела узнавать с двенадцати лет, совсем как те рыцари, которые от ее улыбок замирали и начинали нести вздор о вечной преданности.       Почему нет?.. Он же тоже мужчина. У него те же слабости и инстинкты. Он не был небожителем, спустившимся с облаков, хотя его все еще интересовало ее войско.       Лиза нарочито небрежно вытерла капли воды с щеки тыльной стороной ладони.       — Разве роза виновата в том, что красива?       Как же ему уже надоели эти игры. Цветы, драконы, метафоры — это был не его язык, это был язык матери, и Эймонд старался говорить так, как следовало, и у него даже получалось, но утомляло это больше, чем тренировки на мечах. И зачем, если они уже все обсудили? Брак, гарантии, даже его сапфир вместо глаза?       — Ох, к черту все эти розы, — раздраженно бросил Эймонд, сделав шаг вперед и сокращая дистанцию так резко, что Лиза невольно отпрянула к краю фонтана. — Я не о розах. Я о вас.       — Я не… — она испуганно на него уставилась. И без того большие глаза стали еще больше.       Вдруг Эймонду стало стыдно — почти как в детстве, когда он сердился на Хелейну, а она этого боялась. Отступив на два шага, он повернулся к воде, сжимая кулаки.       — Прошу прощения за мой тон. Я забылся.       — Что вы, — Лиза сдержанно улыбнулась. — Я рада, что вы считаете меня красивой.       — Да. Считаю, — он кивнул, не глядя на нее. — Это установленный факт, как-то, что трава зеленая, а Вхагар большая. Не будем больше тратить на это время.       — Лиза!       Голос Медвика прозвучал так неожиданно, что она вздрогнула. Он шел по дорожке быстрым шагом, но, увидев Эймонда, резко замедлился, и его выражение лица стало холодным, как и безупречный легкий поклон в сторону принца.       — Ваша милость… Лиза… Отец просит вас в малый зал. Немедленно.       — Медвик, что случилось? — нахмурилась она.       — Прилетел ворон из столицы, — отчеканил он, глядя прямо на Эймонда, будто адресуя новость именно ему. — С сообщением для лорда Простора.       Либо Лизе показалось, либо Эймонд побледнел.

***

      Лорд Гаррет стоял у камина, держа в руках смятый лист пергамента. Леди Люсинда сидела рядом, судорожно сжимая рукава платья.       — Король Визерис Таргариен, первый своего имени, умер, — произнес отец вместо формального приветствия.       Лиза быстро посмотрела на Эймонда — тот стоял неподвижно, как изваяние.       — Но это не все, — продолжил Гаррет. — В Королевской Гавани… королем провозгласили Эйегона из дома Таргариенов, второго своего имени.       Тишина стала абсолютной. Медвик сжал кулаки. Люсинда закрыла глаза. Лиза чувствовала, как пол уходит у нее из-под ног.       Гаррет опустил письмо.       — Вы, принц, кажется, не удивлены?       Эймонд медленно выпрямился во весь рост.       — Король умер. Да здравствует король. Теперь, лорд Тирелл, вам предстоит решить, чье знамя поднимет Простор.       Гаррет молчал.       — Как вы знаете, моя мать, отныне вдовствующая королева — Алисента Хайтауэр, — произнес принц. — Кровь, пролитая за один дом, уже связывает нас. Закон и обычай на нашей стороне. Эйегон — перворожденный сын короля. Старшинство по мужской линии — закон андалов, которому следует весь Вестерос, кроме тех, кто жаждет хаоса. Вы можете выбрать короля и получить влияние и мою защиту, или вы можете выбрать королеву и получить меня в качестве врага.       — Хайгарден — не перекресток, где выбирают дорогу за минуту, — отрезал Гаррет. — Это крепость и житница. Слов у королей и принцев всегда в избытке. Мне нужны железные гарантии.       Эймонд молча кивнул.       — Брак мой дочери с вами должен быть заключен здесь, в Хайгардене. Она покинет свой дом как ваша законная жена, — начал перечислять лорд Тирелл, не сводя с принца глаз. — В случае победы вашей партии вы обещаете мне место в Малом совете для Медвика или для того, кого я назову. В случае вашей гибели Лиза должна получить земли и доходы, соответствующие ее статусу, а также право вернуться в Хайгарден под мою защиту, если она того пожелает.       Эймонд слушал, не двигаясь, и его лицо было каменным.       — Да, — сказал он, медленно кивнув. — Я дам клятву письменно и с печатью. Но когда мы покинем Хайгарден, ваши знамена должны быть собраны, а зернохранилища — открыты. С сегодняшнего дня Простор на военном положении. Через три дня будет свадьба. Через четыре мы летим в Королевскую Гавань.       За окном раскатами грома заревела Вхагар.

***

      По обычаю Простора, на утро в день свадьбы жениху и невесте вручались свадебные дары. Эймонд заранее привез с собой то, что выбрали Отто и Алисента — ларчик из темного дерева с набором для письма: стило из слоновой кости, пузырьки с чернилами и несколько листов тончайшего пергамента; золотая булавка для плаща в форме драконьей чешуи, и небольшая астролябия из бронзы и серебра, которая помещалась на ладони.       На подарки от Тиреллов он не слишком рассчитывал, но они ценили традиции, так что Эймонд получил древний охотничий рог, оправленный в серебро и инкрустированный нефритом, пару перчаток из самой мягкой кожи — для верховой езды или соколиной охоты, и точильный камень редкой мелкозернистой породы в кожаном чехле.       Угрожать Хранителю Юга не стоило, и потом Эймонд об этом пожалел, но что было сделано — то сделано. Тиреллы находились в безвыходном положении и должны были понимать, что их край один из ключевых; кроме того — не могли не понимать, что их лояльность усиливает выбранную ими сторону. Что именно руководило Гарретом, принц не знал — понимал, что важную роль играл расчет, связи с Хайтауэрами, надежды на выигрыш и желание возвыситься, но и риски лорд Тирелл не мог не осознавать. В Королевской Гавани Лиза становилась заложницей… но если дракон уже на пороге, то логичнее выторговать выгодные условия.       Отто должен был быть доволен этой сделкой.       Их венчали в небольшой древней септе, где присутствовали лишь семья Тиреллов, мейстер Хайгардена, капитан стражи и несколько слуг. Лиза выглядела очень бледной, но держалась так, словно находилась в Великой Септе. Увидев ее платье, Эймонд мысленно хмыкнул — это выглядело… до смешного символично. Зеленое платье. По подолу, рукавам и корсажу тончайшей золотой нитью были вышиты розы. Сам принц облачился в черный дублет с еле заметным алым узором. Черные и зеленые. Он спросил бы у Лизы, оценила ли она иронию, если бы вокруг никого больше не было.       Септон начал читать молитвы и он сосредоточился на них.       Лиза стояла неподвижно, повторяя слова про себя, и краем глаза глянула на жениха.       Эймонд слушал.       Не просто терпел, отстраненно глядя в пространство, как это делали многие знатные мужчины на ее глазах. Он чуть склонил голову в сторону септона, прищурив единственный глаз, а когда настало время давать семь обетов, говорил с суровой твердостью.       Ему было это важно?..       Когда септон предложил назвать причины, делающие этот брак невозможным, в тишине был слышен лишь треск свечей. Настало время обменяться плащами, и помогать в этом должны были отцы или кто-то вместо них, и предполагалось, что шафером Эймонда будет Медвик, но принц сам снял с себя тяжелый алый плащ Таргариенов, опуская на ее плечи, и сам же, не дав никому опомниться, взял ее плащ — зеленый и расшитый золотом — и накинул поверх своего черного дублета. Яркая зелень на нем выглядела поразительно чужеродно.       Септон едва слышно прошептал:       — Пусть жених и невеста скрепят свой союз поцелуем.       Эймонд наклонился, и их губы встретились — просто прикосновение, не по-настоящему.       — Этим поцелуем я клянусь тебе в любви и признаю тебя моей леди и женой, — произнес он.       Лиза ответила четко и внятно, чтобы слышали все в тихой септе:       — Этим поцелуем я клянусь тебе в любви и признаю тебя моим лордом и мужем.       Септон вознес над головой священный семигранный кристалл.       — Пред ликами богов и людей торжественно объявляю Эймонда из дома Таргариенов и Лизу из дома Тиреллов мужем и женой, и да будет проклят тот, кто встанет между ними!       Лиза не видела лиц родителей и не слышала, что говорили после — если говорили.

***

      Провожания не было, как и торжественного пира — обычный ужин, хотя и из лучших блюд. Покои им выделили общие, так как если в ночь свадьбы муж спит врозь с женой, это сулит несчастье их браку, и даже если свадьбы заключали между детьми, ради политики, с невозможностью консумации, все равно им следовало просто спать в одной постели.       Хотела ли консумации Лиза, она не знала. Все происходило слишком быстро — она даже Эймонда почти не знала, как и он ее. Стоило ли вообще переходить границы, если им нужно друг от друга совсем не это? С другой стороны… так может быть проще управлять им.       А потом он снял дублет — отстегнул пряжки и стянул с плеч. Под тканью оказалась простая льняная рубаха. Эймонд потянулся, чтобы скинуть и ее, и на миг обнажился бок, плоский живот и пара тонких старых шрамов.       Внутри Лизы что-то перевернулось.       Он был мужчиной. Молодым, сильным, опасным. Его руки знали вес меча, тело привыкло к седлу и полету… Каково это — прикоснуться к нему? Почувствовать под пальцами напряжение этих мышц?       Боги, она даже не знала, что делать. Вернее, знала — ей рассказывала мать, но это было совсем другое.       Эймонд обернулся — уже в одних бриджах, и окинул ее оценивающим взглядом.       — Вы боитесь?       — Да, — честно сказала Лиза. — Немного.       — Мы можем просто лечь спать, — предложил Эймонд.       Лиза мысленно признала, что это было бы самым разумным, но…       — Почему? — спросила она.       Действительно, почему… Он же правда ее хотел. Он знал, как доставить удовольствие женщине, знал, что ее пылкая натура ответила бы сторицей… Но он также знал, что любви между ними нет, и настаивать еще и на этом, после того, как он ввязал ее дом и ее саму в войну, было как-то… нехорошо.       — Я не хочу брать то, что предлагают из страха, — Эймонд отвел глаза.       Лиза думала, что в свою первую брачную ночь будет бояться или трепетать от страсти — или сначала бояться, а потом тонуть в той самой страсти и нежности, о которой шептались кузины, но даже не представляла себе, что вместо этого будет злиться.       Это благородство или она ему просто не интересна?       В любом случае — какого черта? Ей что, упрашивать теперь? Уверять, что не боится? Да никогда.       Не больно-то и хотелось.       — Тогда спокойной ночи, — холодно отрезала Лиза, принимаясь снимать платье.       Она что… обиделась?       Лиза раздевалась с такой яростной решимостью, будто платье было ее личным врагом. Справившись с корсажем, стянула тяжелую ткань с плеч и бросила на стул с таким видом, будто это была окровавленное тело врага. Эймонд ожидал слез, или что она сжавшись, заползет под одеяло к стенке — чего еще ждать от розы?       Меж тем роза была в бешенстве.       — Лиза, — позвал Эймонд.       Лиза вздрогнула, но не обернулась.       Он подошел к ней и положил руки ей на плечи, заставляя обернуться.       — Вы злитесь.       — Я ложусь спать, — отчеканила Лиза.       — Ты ждала, что твоя красота обезоружит меня и заставит забыть обо всем, а я сохранил рассудок, и теперь твое самолюбие уязвлено, — констатировал Эймонд. — Я прав?       — Отпусти меня, — она сузила глаза, тоже переходя на «ты».       — Я прав?       — Отпусти!       Эймонд убрал руки, в который раз убеждаясь, что он совершенно не понимает женщин. Всех, от Алисенты до Джейхейры. Он пытался быть вежливым, а ее это взбесило, и что теперь с ней делать?       Ничего?       Брак заключен. Утром они улетят в Королевскую Гавань. Хайгарден уже собирал знамена. Не было разницы, что произойдет или не произойдет этой ночью.       Лиза улеглась в постель и демонстративно отвернулась к стене.