Испытание любовью

      Вечер наступил, но в покоях было светло — Лиза приказала зажечь все свечи. Тени от пламени плясали по стенам, но не могли разогнать тишину. Она сидела в кресле у камина, пытаясь вышивать, и ждала — рано или поздно Эймонд пришел бы к ней. Должен был. Хотя бы чтобы успокоить по приказу матери.       Дверь открылась без стука и Лиза отложила рукоделие.       Эймонд был пьян.       Плащ он сбросил где-то по дороге. Камзол из черной шерсти был расстегнут на груди, открывая ворот мятой рубашки и ключицы. Волосы спутанной гривой падали на плечи и лоб, под глазами синели круги, на левой щеке чуть ниже скулы все еще алело расплывчатое пятно.       Лизе стоило испугаться — она побаивалась пьяных людей, особенно мужчин, но меньше всего сейчас он казался опасным. Наоборот, ей подумалось, что она еще ни разу не видела никого настолько несчастного. Эймонд даже не прошел внутрь — остановился посреди комнаты и застыл, глядя на нее.       — Садись, — тихо сказала Лиза, кивнув на подушки, разбросанные у камина.       Вместо этого он сделал неуверенный шаг вперед, подходя к ней. Остановившись перед ее креслом, медленно опустился перед ней на колени. Голова тяжело и безвольно упала на ее колени, как на плаху.       Лизу пробрала дрожь. Осторожно она подняла руку и погладила его по волосам.       — В детстве… — начал Эймонд будто через силу. — Мы… подрались. Я называл их бастардами… все это знали… они дети Стронга… я в тот день оседлал Вхагар… их было трое… но я был старше и сильнее… я сломал Люку нос… вырвал меч у Джоффа… оглушил Джейса… Джейс полез на меня… А у Люка был кинжал… Затупленный, для тренировок… и попал сюда, — он коснулся края повязки у виска. — Мать была в ярости… потом в отместку хотела вырезать глаз Люку… ранила Рейниру… а я подумал — это честный обмен, глаз взамен за дракона… и Хелейна так говорила… что я получу дракона, но закрою глаз…       Лиза молча продолжала перебирать его волосы.       Эймонд вздрогнул всем телом, стиснул кулаки, сжимая ткань ее платья, поднял голову, глядя на нее снизу вверх, и глухо проронил:       — Я развязал войну.       Лизе ужасно захотелось обнять его, но она не решилась и просто взяла за руку, разжав кулак на своем платье.       — Да, — подтвердила она. — Но это будет потом.       Эймонд снова уронил голову на ее колени.       — Я должен был защищать вас… а я всех подвел под удар. Тебя, мать, сестру… детей… Из-за моей глупости…       — Это же был несчастный случай, так? — Лиза сморгнула с глаз набежавшие слезы. — Потому что была гроза… и он атаковал тебя в слепую зону.       — И что? — Эймонд не пошевелился. — Несчастный случай или нет… мертв-то он от моей руки, и его мать от этого не станет меньше гореть жаждой мести. Какая разница, как это называть?       Обхватив ладонями его лицо, Лиза заставила посмотреть себе в глаза.       — Перестань, — попросила она. — Что сделано, то сделано. Может, ляжем спать? Ты устал.       Эймонд медленно поднялся, слегка пошатнувшись. Лиза встала следом, и, не спрашивая разрешения, принялась расстегивать его камзол, и он опустил голову так, что лоб почти коснулся ее волос. Ткань с шуршанием упала на пол.       — У тебя холодные руки, — пробормотал Эймонд с почти болезненным облегчением. Лиза тронула ладонью его лоб, скользнула ниже, к краю повязки, и начала развязывать узел на затылке. Эймонд замер, не шевелясь, но позволил ей это делать.       Сапфир сверкнул в свете камина. Лиза погладила его по щеке от виска до уголка напряженного рта, и, приподнявшись на цыпочки, прикоснулась губами к скуле под камнем. Из груди принца вырвался короткий прерывистый звук, он прижал ее ладонь к своей щеке и закрыл единственный глаз.       — Ты весь горишь, — сказала Лиза. — Я принесу воды.       Он почти судорожно обхватил ее запястье.       — Нет. Не уходи.       От мысли позвать служанку Лиза тоже отказалась — никому не стоило видеть Эймонда таким. Вряд ли кто-то видел, кроме Алисенты и нее — насколько она успела его узнать, он не стал бы показывать кому-то слабые стороны, и каким-то чудом она вошла в круг людей, кому он эти стороны доверял. Что ж, все равно жар был скорее от потрясения, чем от болезни.       — Не уйду, — пообещала Лиза.       Он разжал пальцы. Лиза провела ладонями по его груди поверх рубашки, расстегнула застежки у горла, потянула ткань вверх и провела прохладной ладонью по оголенному животу.       Эймонд вздрогнул.       — Боги… еще…       Лиза плавно повела вверх, к солнечному сплетению, и в сторону, к ребрам. Действительно ли холодные у нее руки, она не знала, но они точно были прохладнее, чем его пылающая грудь… и ей хотелось быть нежной с ним. Простор и Хайгарден все еще были важнее всего, но…       …это было странное щемящее чувство, которое заставляло ее сейчас гладить его просто потому, что нельзя было не гладить — потому что это был ее дикий, пылающий, сломленный дракон, и он был прекрасен даже так — особенно так — когда принадлежал только ей и никому больше.       От сапог Эймонд избавился сам. Когда Лиза улеглась в постель рядом, не спрашивая, подкатился ближе и притянул к себе — ноги обвились вокруг ее ног, грудь прижалась к ее спине, лицо уткнулось в волосы на затылке. Они еще ни разу не засыпали так — только просыпались.       За окном зашелестел дождь. Рука Эймонда на ее животе подрагивала, и вдруг Лиза вспомнила, как мать убаюкивала ее в детстве, когда она боялась грозы, и неосознанно тихо замурлыкала:       — Спи, это дождь сейчас шуршит мимо твоего окна, это он по улицам проходит…              Он замер, прислушиваясь к ее голосу.       — Завтра проснешься — а земля та же, что и год назад, и столетия в столетья переходят…       Губы Эймонда коснулись ее плеча.       — Мертвые знают этот дождь, от него они растут, из земли ростки зеленые пуская…       Содрогнувшись, он прижался лбом к ее спине.       — Спи, не тревожься ни о чем, мы-то знаем, что почем, дождь идет, и снова розы расцветают… — Лиза прикрыла глаза.       Пальцы Эймонда разжались, и все тело стало тяжелым и безвольным. Прежде чем погрузиться в сон, Лиза поняла, что он спит.

***

      Утром первым, что она почувствовала, было тяжелое тепло вдоль всего бока.       Сквозь щели ставней пробивался пепельный свет. Эймонд спал, уткнувшись лицом ей в плечо и закинув руку на ее грудь. Не просыпаясь, он беспокойно перебирал прядь ее волос, рассыпанных по подушке — то сжимал в кулаке, то разжимал пальцы и тут же снова запускал в волосы снова. Будто хотел убедиться, что она рядом.       Лиза открыла глаза и скосила взгляд вниз, рассматривая его. Серебряные пряди рассыпались по подушке, смешиваясь с ее рыжими. Длинные ресницы отбрасывали тени на синеву под глазами. Желтоватый отпечаток на щеке был теперь похож на старый поблекший рубец.       Внутри Лизы все сжалось и перевернулось. Она провела кончиками пальцев по его виску чуть выше сапфира, по скуле, по линии челюсти, ниже — к впадине у основания горла.       Как он мог быть одновременно таким сильным и таким хрупким? Почему ей уже хотелось не управлять им, а оберегать?

***

      Деймон взял Харренхолл.       Несмотря на то, что большая часть древнего замка лежала в руинах, высочайшие стены все еще позволяли ему считаться самой грозной крепостью всех Речных земель, и это было идеальное место, чтобы собрать всех сторонников Рейниры, достаточно большое, чтобы вместить значительное войско, и достаточно хорошо укрепленное, чтобы сдержать войско зеленых. Гарнизон замка был небольшим, и старый кастелян попросту спустил знамена сразу же, как только Караксес опустился на вершину башни.       Кроме замка, Деймону достались богатства дома Стронгов и ценные заложники. В Харренхолл стали стекаться войска лордов Речных земель… но лорд Гроувер Талли подтвердил свою верность королю Эйегону. На знаменосцев это мало повлияло, и все же контроль над Риверраном давал многое — тот, кто держал Риверран, решал, чьи армии переправятся, чьи обозы пройдут, а чьи утонут. Чтобы двинуть армию из Харренхолла на юг или на запад, Деймону нужно было пройти через их земли, и Талли могли его замедлить, ведя партизанскую войну на воде и у переправ.       Деймон мог и просто сжечь Риверран, но Зеленый Совет решил, что вряд ли он станет это делать — иначе навсегда оттолкнет остальных лордов Речных земель.       В любом случае, другого выхода пока не было.

***

      Как всегда, Лиза нашла покой среди деревьев, цветов и трав.       Солнце стояло в зените, отливая золотом на каменных вазонах и заставляя капли утренней росы на лепестках сверкать крошечными алмазами. Она остановилась перед кустом плетистых роз, чьи нежно-абрикосовые бутоны только начинали распускаться. На соседней клумбе к солнцу тянулись высокие стрелы синих, лиловых и белых соцветий живокости.       Лиза присела на низкую каменную скамью и закрыла глаза, подставив лицо теплым лучам. Шум города слышался приглушенным гулом, почти как шум моря вдали, в саду же царил шелест листвы, жужжание пчел и далекие крики чаек. Мир словно замер в знойном летнем оцепенении.       Покой нарушили тяжелые быстрые шаги — Лиза узнала их, даже не открывая глаз. Открыв глаза, увидела его, заслонившего собой солнце. Эймонд был все еще бледным, но вместо пустоты в единственном глазу горел холодный огонь. Он держал в руках полуувядшую ветку сирени, и это выглядело нелепо и трогательно одновременно — грозный всадник Вхагар с хрупкими лиловыми цветами.       — Совет кончился? — спросила она, не вставая.       — Кончился.       — И как?       Эймонд скривил губы и начал ходить взад-вперед по узкой дорожке, излагая ей суть решения совета — партизанская война, изматывание, контроль переправ. Цветы он так и не выбросил, неосознанно сминая и перебирая в руке.       — Мать мне рассказывала, — заговорила Лиза, когда он закончил, — что в Речных землях… опасно не только из-за людей.       — Деймон это учтет, — мрачно проронил Эймонд. — Он пойдет проселочными тропами, которые знают только местные, превратит каждую рощу в засаду и каждый холм в наблюдательный пункт. Земля там — его союзник.       — Я не о земле, — Лиза склонила голову набок и начала тоном рассказчика, — Нельзя быть в лесу и особенно у реки после заката, а если уж там оказался, то следует быть очень осторожным: ни в коем случае не свистеть, не всматриваться в кроны деревьев и в речные воды… вообще не задерживать взгляд на чем-то дольше десяти секунд. Если тебе кажется, что кто-то кричит твое имя — тебе кажется. Если тебе кажется, что ты видел чью-то промелькнувшую мимо тень — ты ничего не видел, и не смотри вслед этой тени, отведи глаза и скрести пальцы. Если ты слышишь шорох или шаги за своей спиной — ты ничего не слышал; нельзя оборачиваться и нельзя бежать. В ночи весеннего равноденствия и летнего солнцестояния с берегов Камнегонки доносится чей-то громкий заливистый смех. В начале лета ветви плакучих верб словно качаются сами по себе, не от ветра. В конце осени к крикам птиц добавляются крики, немного не похожие на птичьи…       Эймонд фыркнул.       — Сказки.       — Моя мать выросла там, — напомнила Лиза. — Она видела эти вербы и слышала смех.       — Допустим, — устало признал он. — И как это помешает Деймону?       — Ему — возможно, никак, но кому-то из его людей, кто неопытен, может стоить жизни. И ты должен это знать, если… окажешься там.       Он задумался.       — Хм… Значит, местный проводник в определенных местах будет замедлять шаг и избегать взгляда на воду…       — Я понимаю, что ты не веришь, — Лиза прикрыла глаза. — Можешь смотреть на воду и даже гулять у реки после заката, но с тобой всегда должна быть полынь. В кармане. Или в обоих.       Эймонд вытащил из кармана перчатку, осмотрел и снова сунул обратно.       — Так она намокнет и превратится в труху на марше. Нужно зашить в подкладку плаща у ворота или носить в повязке на руку. В крайнем случае сухой травой можно прижечь рану… Хорошая мысль. Спасибо.       — Когда ты туда отправишься?       Он пожал плечами.       — Когда прикажут. Пока не приказывают.       Лиза печально посмотрела на него снизу вверх. Эймонд сел рядом с ней так близко, что их бока соприкоснулись, и склонил голову к волосам. Взяв за руку, переплел с ней пальцы.       — Делай со мной что хочешь, пока можешь. Пой. Говори о травах. Зашей в меня свою полынь…       В ней снова будто что-то перевернулось. Выпустив его руку, Лиза начала расстегивать верхние пуговицы его камзола. Эймонд закинул голову назад, упираясь затылком в прохладный камень стены, и закрыл единственный глаз.       Расстегнув и рубашку, она приложила ладонь к его обнаженной груди, а потом начала выводить кончиком пальца на коже круги, спирали и линии.       — Рисуешь карту, миледи? — усмехнулся он краем губ.       — Просто рисую. Ты же разрешил делать, что хочу.       — О, разрешил, разрешил, — он закинул голову еще дальше, обнажая горло. — Жертвую своим телом для твоего художественного вдохновения.       Лиза коротко засмеялась. Здесь было так хорошо, тепло, пахло цветами… возможно, поэтому с ее губ само собой слетело:       — Кажется, я тебя люблю.       Эймонд дернулся, как от ожога и широко распахнул глаз, впиваясь в нее взглядом.       — «Кажется»? Черт возьми, Лиза, да я тебя люблю с того самого дня, как ты назвала мой сапфир прекрасным!       Лиза растерянно замерла.              Он вскочил со скамьи, резко развернулся к ней и ткнул пальцем в свою грудь.       — До умопомрачения! До того, что ревную к собственной тени! До того, что чуть не убил своих братьев за то, что они на тебя смотрели! Я подставил тебе свою шею и сказал «прикончи»! Что, по-твоему, это было, если не любовь?! Сумасшедшая, чертова, невыносимая любовь! Я тону еще с Хайгардена, а ты… «кажется»?       — Я…       Эймонд навис над ней и схватил за плечи.       — Или ты меня любишь, или нет! С войной, которую я развязал! С матерью, которая меня ненавидит! Люби или прикончи сейчас!       Еще вчера Лиза испугалась бы такой вспышки, но теперь страха не появилось. Ни капли. Он не злился, он… так разговаривал. На самом деле он не угрожал, а умолял о взаимности, и это было безумно трогательно.       И… скорее всего, она правда его любила. Что это такое, Лиза не знала. В балладах пели о любви, но там либо рыцари погибали, жертвуя собой ради прекрасной леди, либо прекрасная леди, узнав о смерти или предательстве возлюбленного, кончала с собой. Бывало и такое, что все заканчивалось хорошо, но все равно в тонкостях баллады и сказки ничего не описывали.       Наверняка Лиза знала то, что ей было до боли жаль этого сильного сломленного юношу, которого заставили повзрослеть слишком рано. Ей было грустно от мысли о том, что он вырос без простой нежности и без права на слабость, и хотелось заткнуть чем-то эту пустоту. Она восхищалась его силой, но, несмотря на это, ей хотелось оберегать его — от боли, от его матери, от его собственных демонов, спрятать где-нибудь, где до него не дотянутся ни война, ни долг, ни чужое презрение. Она хотела его — хотела чувствовать его тело, его вес, его руки, его губы, и от этого не было стыдно. С ним ей было уютно.       Прошло не так много времени, но… ну и что? Он же уже любил ее. Так сильно, как только мог.       Лиза прикоснулась пальцами к его губам.       — Не кажется. Я правда тебя люблю.       Эймонд замер, глядя на нее с ошеломленным потрясением.       В тишине мелодично пели птицы.       Схватив ее в объятия, он буквально втянул в себя, уткнулся лицом в изгиб шеи и задрожал.       — Лиза…