16. Дождь не злой и бесконечный
14 декабря 2025 г., 07:55
Солнечный свет, пронзая высокие витражи септы, окрашивал пространство кроваво-красными, ультрамариновыми и ядовито-зелеными пятнами, которые медленно ползли по плитам пола и ложились на расшитые золотом плащи лордов и шелка дам, превращая толпу в живой гобелен.
В каждой из семи ниш в лучах светильников восседали статуи Семерых богов. В центре под куполом на алтаре из черного дерева и слоновой кости стояли семь хрустальных обелисков. Полуденный луч, падая через отверстие в кровле, бил в главный из них, дробя свет на мириады радужных зайчиков, рассыпающихся по стенам, по лицам и по золоченым одеяниям верховного септона.
Где-то высоко под сводами в каменных галереях звенели колокола.
Знать заняла резные деревянные скамьи, задние ряды теснились стоя, а на хорах, за ажурными решетками, виднелись лица горожан, жаждущих увидеть венчание младшего принца Дейрона и леди Флорис Баратеон.
Лиза скользнула взглядом по статуе Воина и перевела глаза на профиль Эймонда. Солнечный зайчик от хрусталя упал прямо на его сапфировый глаз, зажигая камень изнутри холодным синим пожаром.
Их свадьба проходила совсем иначе — быстро, поспешно, почти принудительно. Не в роскошной септе Хайгардена, а в простой — отец не видел смысла для роскоши. Важнее была церемония: Гаррет хотел, чтобы Лиза прибыла в столицу законной женой, а не заложницей. Боррос Баратеон, очевидно, такого условия не выставил, но все равно брак заключали как можно быстрее — как только Дейрон доставил Флорис в Королевскую Гавань на спине Тессарион и когда леди кое-как освоилась.
Младшая из Четырех Штормов держалась прямо и гордо. Черные, как грозовая туча, волосы, не скрытые фатой, были убраны в сложную прическу. Платье казалось доспехами из бархата и шелка — глубокий насыщенный черный цвет скал оттенял белизну ее кожи, края широких рукавов были расшиты золотым узором в виде молний и оленьих голов. На ее плечах лежал тяжелый плащ из черного бархата, застегнутый массивной золотой пряжкой в виде оленя, и при каждом движении подкладка плаща вспыхивала солнечно-желтым шелком.
Дейрон стоял рядом с ней в черно-красном бархате и шелке — цветах застывшей лавы и ночи. Вышитый золотом трехглавый дракон на его груди казался живым. Он улыбался, но был напряжен, как тетива лука.
Плащ Таргариенов на спину Флорис набросил сир Робин Масси, заранее назначенный Борросом шафером. Плащ Баратеонов на спину Дейрона — Эйегон. Их клятвы звучали ровно и без эмоций, поцелуй был простым касанием губ — никто не пытался играть в любовь, и Лиза задумалась, будет ли между ними после что-то большее.
У нее с Эймондом это «большее» началось почти сразу…
Сегодня утром она снова — как всегда — проснулась в его объятиях, и он снова прижимался к ней, обвивая всем телом. За завтраком пробовал ее еду. В карете по пути сюда сидел рядом, плотно прижавшись плечом, чтобы в случае удара или толчка заслонить ее собой от двери, и время от времени постукивал пальцами по рукояти кинжала, скрытого в складках плаща.
Он настолько сосредоточился на единственной цели оберегать ее, что Лизу начинало это пугать, потому что это слишком его изматывало. Будто все в нем соединилось в этой защите — гнев на себя и вина перед ними всеми за развязанную войну, страх от первого убийства, пережитое унижение перед матерью. Все это Эймонд не мог исправить, зато мог присматривать за Лизой — вот и делал то, что мог.
Церемония закончилась. Септон объявил Дейрона с Флорис мужем и женой, и цветистая толпа двинулась на улицу, где королевскую семью ждали кареты.
Эймонд держал руку на спине Лизы, идя на полшага впереди и осматривая все вокруг. Внешне он казался просто отстраненным — не реагировал на выкрики и брошенные под ноги цветы, но Лиза видела легкий тик у скулы и то, как он продолжает постукивать указательным пальцем по рукояти скрытого кинжала.
Когда они подошли к своей карете, вместо того чтобы позволить ей подняться первой, Эймонд развернул ее к себе спиной к экипажу и на секунду полностью закрыл собой от площади, в последний раз осматривая пространство вокруг. Только убедившись, что все в порядке, коротко кивнул, помог ей подняться и мгновенно забрался следом, тут же захлопнув дверцу. В полумраке кареты осел на сиденье и откинул голову назад, закрыв глаз.
— Все в порядке, — сказала Лиза.
Эймонд не ответил, глядя в потолок.
***
Пиршественный зал Красного Замка пылал, как гигантская жаровня, раскаленная жаром тысячи свечей. Алые и черные цвета Таргариенов смешались с черными и золотыми Баратеонов на гобеленах и знаменах. Длинные столы ломились от пирогов с угрями и олениной, паштетов, тарталеток с голубиным мясом и пирамид из фруктов. Алисента восседала по правую руку от короля, медленно скользя взглядом по залу. Корона Эйегона слегка съехала набок от того, что он то и дело поворачивался то к Дейрону, то к Хелейне — он то и дело наклонялся к ней, что-то шептал на ухо и подсовывал на ее тарелку лучшие куски. Дейрон улыбался, кивал знатным гостям и поднимал кубок в ответ на тосты. Флорис держалась с достоинством статуи на собственном надгробии — ела мало, пила еще меньше и смотрела на все происходящее с отстраненным спокойствием. Она словно воспринимала этот пир как одну из своих новых обязанностей и намеревалась выдержать ее с честью, не запятнав имя Баратеонов. Эймонд казался мрачным и сдержанным — как обычно, но Лиза видела, как он нервничает. Он сидел рядом с ней так, чтобы одним глазом держать в поле зрения вход в зал и часть толпы придворных. Когда ей подали фаршированного паштетом каплуна, он, делая вид, что слушает какой-то тост, быстрым движением отрезал немного мяса с края ее тарелки и попробовал, после кивнув, разрешая есть. Когда виночерпий наполнил ее кубок арборским золотым, Эймонд поднес к губам свой собственный кубок, но прежде чем сделать глоток, незаметно понюхал вино, отпил глоток, подержал на языке секунду-другую, и лишь потом сделал микроскопическое движение бровью: все в порядке. Даже безобидная груша в сиропе, поданная на десерт, удостоилась проверки — Эймонд наколол кусочек на кончик ножа и внимательно осмотрел фрукт на свету. Сам он ел мало, в основном то, что брал с ее тарелки для проверки, и Лиза кожей чувствовала исходящее от него напряжение. Не зная, что еще может сделать, она опустила руку под стол и положила ладонь на его колено. Эймонд не вздрогнул, но немного расслабился и накрыл ее руку своей. — Тебе надо поесть, — сказала Лиза. — Я ел, — отрезал Эймонд. — Слишком мало. — Больше не хочу. Лиза закатила глаза и уже собиралась покормить его чем-то очевидно безопасным, маскируя это под нежный флирт (частично это и было бы нежным флиртом), но тут Эйегон захлопал в ладоши, привлекая внимание. — Довольно есть! Время танцев! Музыканты! Сыграйте что-нибудь, под что ноги сами запляшут! — он махнул рукой в сторону оркестра, и тот заиграл живую ритмичную мелодию. В зале поднялся оживленный гул, и пары начали двигаться к центру. Дейрон с безупречной улыбкой вел Флорис, Эйегон пригласил Хелейну. — Ты любишь танцевать? — спросил Эймонд, взглянув на Лизу. — Нет, — чересчур быстро сказала она. — Не ври. Любишь? — Люблю, — сдалась Лиза. — Но если ты не… — Дай руку и пошли, — он перебил ее, смыкая пальцы вокруг запястья и поднимая со стула. Игнорируя такт музыки, Эймонд развернул Лизу спиной к стене, сам становясь между ней и основной массой танцующих. Вместо талии положил руку выше, почти на ребра, прижимая к себе так, чтобы в случае толчка или рывка мгновенно переместить, прикрыть собой или отбросить в безопасную зону. Первый шаг был похож на выпад — он вел не изящно, а властно и предсказуемо: два шага в сторону, короткий поворот, снова два шага, меняя направление, если кто-то приближался слишком близко или попадал в его мертвую зону с левой стороны. Мысленно Лиза возблагодарила всех богов, что новобрачным не устраивали провожание и пир должен был закончиться еще до заката.***
Войдя в их общие покои, Эймонд повернул ключ в замке и задвинул плечом деревянный засов. Потом обернулся спиной к двери и осмотрел комнату — шторы, ковер и камин. Заглянул за ширму, проверил, нет ли кого под кроватью, отодвинул кувшин с водой на столе и проверил дно, словно яд мог просочиться сквозь глину. Подошел к окну и выглянул в узкую щель в портьере, замирая на несколько долгих секунд, как хищник, прислушивающийся к ночи. Только после этого он наконец сбросил камзол на сундук и провел ладонью по лицу. — Хорошо… Светильники горят, дверь заперта, окна закрыты. Теперь… Лиза молча смотрела, как он вынимает из сундука тот самый тупой кинжал. — Ты устал, — сказала она. — Нет, — он почти впихнул клинок ей в руки и сорвал с себя камзол и дублет, оставшись в одной рубашке. — Сегодня учим удары, которые не оставляют шансов. Те, что убивают наверняка и быстро. Запоминай. Лиза кивнула и Эймонд взял ее руку с ножом в свою. — Первое место ты уже видела. Яремная ямка, — он приставил тупой кончик клинка к впадине между ключиц у основания горла. — Если ударить сюда, сверху вниз, с силой, то даже если не достанешь до позвоночника, человек захлебнется собственной кровью за десяток секунд. Второе, — он развернулся к ней боком, и поднес ее руку к своему затылку. — Основание черепа. Удар сюда острой тяжелой рукоятью, молотком, даже камнем — и все. Смерть наступает мгновенно или почти мгновенно. Он даже не поймет, что произошло. Запомни это место. Оно всегда открыто сзади. Третье, — Эймонд приставил тупой кончик клинка к своему паху. — Здесь. Клинок должен войти глубоко, под углом вверх и внутрь. Невыносимая боль, мгновенный шок, он гарантированно теряет способность двигаться и кричать, рухнет и истечет кровью за минуты. — Мне опять нужно тебя бить? — обреченно спросила Лиза. — Да. Три раза в каждую точку. Сначала медленно, с моей подсказкой. Потом быстрее. Потом — в движении, пока я имитирую атаку. Жаловаться можешь потом, — он отступил на полшага, опустил руки вдоль тела и слегка приподнял подбородок. — Я буду стоять. Ты сделаешь три медленных тычка. Кончик клинка должен попасть ровно в центр. Я буду смотреть. Начинай. Медленно — хотя бы не больно. Лиза сжала рукоять и подняла руку. Первые два выпада получились робкими, кончик ножа лишь скользнул по коже, но на третьем Эймонд резко остановил ее запястье рукой, прежде чем она успела коснуться. — Нет. Целься. Представь, что тебе нужно проткнуть тело. Сосредоточься на точке. Давай снова. Лиза прицелилась и сделала три коротких уверенных тычка, каждый раз попадая тупым концом точно в указанное место. Эймонд не моргнул, следя за ней. — Лучше. Теперь — быстрее. Три раза подряд, без паузы на прицеливание. Рука сама должна помнить путь. Еще три раза — движения стали отрывистее. Он кивнул. — Сойдет. Теперь — в движении. Не предупреждая, Эймонд шагнул в ней, вскинув руку так, как будто хотел обхватить ее за голову. Лиза инстинктивно отклонилась назад, и инстинктивно ударила ножом, целясь в его горло. Он поймал ее запястье в дюйме от цели. — Хорошо, но ты смотришь на мою руку, а надо сюда, — он ткнул себя пальцем в яремную ямку. — Давай снова. На этот раз Лиза успела обозначить удар прежде, чем он ее остановил. — Теперь представь, что я атакую сбоку. Эймонд сместился, имитируя удар плечом, чтобы прижать ее к стене. Инстинктивно она присела и, используя момент, когда его горло оказалось на уровне, коротко ткнула в нужную точку. — Вот так, — в его голосе впервые за вечер прозвучал оттенок удовлетворения, — Ты использовала его инерцию против него. Это правильно. Три раза эту точку отработали. Переходим к следующей. Основание черепа. Повернись. Лиза повернулась. Эймонд подошел сзади и коснулся ее затылка, указывая точное место. — Здесь. Сделай три медленных касания. Себя не бей, просто трогай. Она сделала три осторожных точных тычка в указанное место у себя на затылке. На третьем он поправил ее руку. — Не прямо, а под углом, будто хочешь пронзить насквозь. Снова. На этот раз получилось лучше. — Хорошо, — сказал он позади. — Теперь повернись ко мне. Встань сзади, как будто ты преследователь. Теперь Эймонд стоял неподвижно, а она за его спиной. — Три медленных, — приказал он, не оборачиваясь. — Потом три быстрых. Запомни ощущение под лезвием. Великие боги… Лиза сделала три точных касания к основанию его черепа. — Сильнее. Это не ласка. Враг не будет ждать. Бей так, чтобы я это почувствовал. Она ударила, вложив в это все смущение, всю накопившуюся за день жалость к нему и ярость за него. Эймонд вдруг резко охнул, но не пошатнулся, и, повернувшись, посмотрел на нее с усталым удовлетворением. — Вот. Теперь поняла. Так и нужно. Синяк, думаю, будет крепкий… Это хорошо. А сейчас… Он встал перед ней, расставив ноги на ширине плеч. — Я буду стоять. Ты три раза медленно, точно и с полным осознанием приставляешь клинок к цели. Не тычешь, а приставляешь и чувствуешь давление. Поняла? Лиза сомкнула губы. — Я все понимаю, но удары туда самые болезненные, какие только можно нанести мужчине. Больше, чем в грудь. — Тем лучше. Значит, он перестанет быть угрозой быстрее. Кончай философствовать и делай. Первый раз она едва коснулась — кончик ножа скользнул по ткани штанов. Эймонд не пошевелился. — Нет. Точнее. Не бойся попасть. Ты должна знать, куда именно. Во второй раз получилось лучше; Лиза нашла точку и почувствовала, как под лезвием дрогнула его мышца. — Да. Вот оно. Теперь сильнее. Третий раз она вжала тупой конец с силой. Эймонд охнул сквозь зубы, инстинктивно подался назад, но он тут же замер, не отступая. Лицо на миг исказила гримаса боли. — Хорошо… Теперь… быстрее. Три раза подряд. Без паузы. Это не он, сказала себе Лиза. Это кто-то чужой. Опасный. Тот, кто может и хочет ее убить или изнасиловать, или сначала изнасиловать, а потом убить. Не Эймонд. Три удара. Каждый вышел четким. Он принимал их, лишь слегка пошатываясь и сжимая в кулаки вытянутые по швам руки. — Теперь… в движении. Я нападаю. Ты… не отступаешь. Ты… встречаешь ударом. Эймонд сделал шаг к ней, делая вид, что хочет схватить за плечи. Лиза коротко ударила прямо в цель — он поймал ее запястье в последний момент, остановив движение, и медленно выпрямился. — Достаточно… На сегодня… достаточно. Отступив, Эймонд оперся о спинку кресла, другой рукой непроизвольно прикрыв низ живота. Лиза увидела, как большими темными пятнами на серой ткани штанов проступали следы от ударов. — Не достаточно, — отрезала она. — Раздевайся. — Урок окончен. Я решаю, когда остановиться. — Да, и теперь нужно все это обработать, и нужно было еще вчера, но чтобы приготовить, требовалось время. Подойдя к изящному ларцу из темного дерева с инкрустацией в виде виноградной лозы, Лиза вынула оттуда баночку с густой зеленоватой мазью, плоскую стеклянную фляжку, внутри которой плескалась маслянистая жидкость, и чистый мягкий лоскут белого полотна. Все это она разложила на маленьком столике рядом с креслом. — Снимай рубашку, — повторила Лиза. — Я прекрасно знаю, куда била, и что это больно. Он все-таки разделся, предоставляя ей осматривать всю картину. На левом плече — желтоватый синяк, на левом боку под ребрами — большое лиловое пятно, на животе — еще одно, чуть свежее, над кадыком — темно-красный, почти бордовый круглый след. Кроме того — алое пятно в яремной ямке, набухающий ушиб на затылке и темные отпечатки на ткани штанов в паху. — Не воображай ничего, — буркнул Эймонд. — Это ерунда. Видела бы ты меня после первых тренировок с Колем. По сравнению с этим твои тычки — как комариные укусы. — Мой брат — рыцарь, — напомнила Лиза. — Я прекрасно знаю, как это выглядит. Ложись на живот, — она указала на ковер перед камином. Помедлив пару секунд, он все же улегся, уткнулся лицом в сложенные руки и повернул голову набок, подставив затылок. Лиза опустилась рядом с ним на колени. Повязку снимать не стала — в этом не было нужды, но расстегнула пряжку и распустила длинные волосы, раздвигая пряди. Зачерпнув из баночки мазь, коснулась сначала кожи на самом затылке, прямо у края ослабленной повязки, и начала втирать медленными кругами. Обрабатывала не только сам синяк, но и мышцы шеи, и Эймонд вздрогнул, когда она надавила на особенно болезненную точку, но не застонал. — То есть, тебя учили не только отравлениям? — усмехнулся он. — Я изучала травы и их свойства — от ядов до противоядий и лекарств, изучала, как остановить кровь, как очистить рану, как наложить швы, как вправить вывих, как распознать лихорадку и что с ней делать. Как готовить мази — вроде этой — для ушибов, растяжений и воспалений. Акушерство — только в теории, принимать роды по-настоящему мне бы не позволили. Просто больше всего мне нравятся травы. — Ты поразительна, — пробормотал Эймонд. — Можешь нарисовать мне в красках, как я умру от болиголова, а потом вот так же уверенно устранять последствия тупого удара… лучшая женщина в мире. Лиза смущенно зарделась, и взяла плоскую стеклянную фляжку, смочив маслянистой жидкостью чистый лоскут. Сложив ткань в аккуратный квадрат, приложила прохладный компресс прямо к ушибу на затылке. Эймонд вздрогнул, но не отдернулся. — Держи и не двигай головой. Пятнадцать минут, иначе завтра не сможешь повернуть шею. Он послушно прижал ладонь к ткани и замер. Лиза устроилась рядом, готовя следующий компресс. — Расскажи мне что-нибудь, — вдруг попросил Эймонд неожиданно тихо. — О Хайгардене. О чем угодно. — Когда лето заканчивается… — задумчиво заговорила Лиза, — на обочинах у нас буйствуют особые цветы. Если заденешь стебель, тебя окатит ржавый дождик. Эта ржавчина рассыпается под деревьями, на аллеях, на речных берегах… Мой дедушка говорил, что они называются «прощай-лето». Я видела зиму только раз… точнее, мне говорили, что это зима, но солнечный свет все равно трогал яблони золотом, было тепло и зеленела листва. Мама сказала мне, чтобы я сбегала на чердак и выпустила из потайного чулана дурковатую старую деву… это вроде как дух зимы. Я немного боялась ее, но в чулане никого не было. Лица Эймонда она не видела, но когда он заговорил, голос звучал не насмешливо. — Значит, у вас даже сорняки поэтичные. «Прощай-лето»… Красиво. И немного грустно. — Дождь идет и снова розы расцветают, — улыбнулась Лиза. — Всегда так. — Прекрати, — вырвалось у него. — Ты что, сравниваешь? Это — с тем? Я был пьяным, я втянул тебя в ад своими руками, и ты мне пела. А сейчас я просто получил по заслугам за урок. Это не одно и то же! — Не вздумай шевелиться! — прикрикнула она. — Я не сравниваю! Я просто вспомнила! Тогда и сейчас! Это тоже из Хайгардена! — И что, для тебя нет разницы? — В чем разница? Какая разница? Это просто песня! — Разница в том, что тогда я был виноват! Лиза сморгнула слезы. Это было невозможно — он был виноват, но… в детстве ему вырезали глаз и он счел это честным обменом. Мать то не замечала его, то называла проклятием. Он в ярости кричал, что не умеет говорить комплименты, и тут же умолял ее не уходить. Он обнимал ее во сне, с нежностью качал племянника, разрешал ей себя убить… даже сейчас. Вина и боль в нем были переплетены так тесно, что разделить их было все равно что вспороть живое тело. — Я тогда не закончила петь, — сказала она. — Не успела. Ты заснул раньше. Эймонд не ответил, но напряжение в его спине начало таять. Лиза подождала еще мгновение и аккуратно сняла компресс с его затылка. — Теперь перевернись на спину. Он повиновался медленно и со сдержанным стоном. В свете камина картина синяков проступила еще отчетливее: алое пятно в яремной впадине, лиловые разводы на боку и животе, темные следы на штанах. Лиза взяла новый чистый лоскут, смочила из фляжки и, не спрашивая, приложила сначала к горлу. — Держи. Пятнадцать минут. Он накрыл ткань рукой. Взяв еще один компресс, Лиза приложила его поверх ткани штанов. Эймонд вздрогнул всем телом, сжал губы, но не оттолкнул ее руку. — И здесь держи, и не двигайся. Снова взяв баночку с мазью, Лиза переместилась к вчерашним синякам на его боку, нанося мазь на лиловое пятно под ребрами и начиная втирать. — Если хочешь, я могу допеть, — предложила она. — Не то чтобы там было что-то особенное… то есть, это не история, как про вересковый мед. Просто красивые слова. Судя по тому, что он никак не выразил, что не хочет, просто лежал с закрытыми глазами, Лиза расценила молчание, как знак согласия, и начала с того же места, на котором в прошлый раз прервалась: — Если на небе солнце бьет, если радуга поет, значит, дождь идет с земли обратно в небо… Напряженная линия его сжатых губ смягчилась. Костяшки пальцев перестали выделяться белыми пятнами. — Он не кончается ни ночью, ни днем, и мы живем меж потоками дождя и ростом хлеба… Брови Эймонда разгладились, рука, лежащая на компрессе в паху, непроизвольно разжалась. — Все подчиняется единым законам бытия — песенка моя, боярышник, терновник… Уголок его рта расслабился настолько, что Лизе показалось, будто она видит тень улыбки. — Спи, не печалься, не грусти, светлой радостью расти, алой розой, — не сдержавшись, она тронула его лоб кончиками пальцев. — Сохрани тебя Садовник… Эймонд почти незаметно приподнялся навстречу, как кот, которого гладят по самому нужному месту. Ладонь, лежавшая на компрессе у горла, медленно соскользнула с него и упала на грудь чуть ниже ключицы. Лиза сама придержала компресс, другой рукой продолжая наносить мазь.
