Испытание любовью

      Малый совет разошелся, но Эймонд и Эйегон остались в зале. Коль указал на карте на другую точку — дальше на северо-восток.       — Грачиный Приют. Лорд Стонтон присягнул узурпаторше в первый же день.       — Он будет следующим? — уточнил Эймонд.       — Именно. Но у него крепкие стены и полные закрома. Он выдержит долгую осаду… и что, если мы дадим ему эту осаду? Но не для того, чтобы взять его замок.       Эйегон нахмурился.       — Тогда зачем?       — Чтобы он послал ворона на Драконий Камень с просьбой спасти его, — медленно выговорил Коль.       — Чтобы прилетел дракон? — догадался Эймонд.       — Именно. Либо Джекейрис на Вермаксе, либо Рейенис на Мелеис… А возможно, даже сама Рейнира, если ее обуяет гнев. Ни у кого из них нет опыта воздушного боя.       — У нас тоже, — сказал Эйегон.       — Только у Вхагар, — уточнил Эймонд.       — Зато у нас есть возможность выбрать место и время, — отрезал Коль. — И два дракона против одного, на нашей земле, где мы спрячем лучников в каждой ложбине, а скорпионы — за каждым холмом. Сначала они встретят град стрел, а потом — вас двоих. Это не будет честный бой в небесах. Это будет забой. Но мы должны ударить первыми.       Эйегон хмыкнул.       — Солнечный Огонь давно ждет случая показать, на что способен.       — Хорошо, — Коль одобрительно кивнул. — Тогда слушайте. Как только Сумеречный Дол падет, наша армия маршем выдвинется к Грачиному Приюту. Мы начнем осаду и выжжем все вокруг, а когда в небе появится чужой дракон — вы получите сигнал и сделаете так, чтобы он больше никогда не взлетел. Мы лишим их одного дракона и одного всадника одним ударом.       — Или они лишат нас, — тихо произнес Эймонд.       — Если упадет наш дракон… — взгляд Эйегона стал остекленевшим, — …то я сам поведу армию на Драконий Камень и утоплю все море в крови.

***

      Лиза сидела в кресле и вышивала на черном бархате.       Войдя, Эймонд засмотрелся, как игла мелькала в ее руках, и как серебристые, как лунный свет, и золотистые, как последние отсветы дня, нити складывались в причудливый, не то растительный, не то рунический орнамент. Она будто создавала карту звездного неба или накладывала на ткань защитное заклинание.       Услышав скрип двери, Лиза подняла на него глаза.       — Совет кончился, — констатировала она.       — Да.       Эймонд повернулся к ней, оперся спиной о каменный выступ камина и скрестил руки на груди.       — Что это? — спросил он, указав взглядом на вышивку.       — Платок, — показала она на почти законченный квадрат. — Тебе, если захочешь.       — Ты что, правда думаешь, что я откажусь? — фыркнул Эймонд.       Лиза подняла платок, демонстрируя узор — еще не готовый, но не хватало мельчайших деталей.       — Что это? — повторил он, но уже другим тоном — почти трепетным, и подошел ближе, наклонившись, но не решаясь прикоснуться. — Это знаки?       На черном бархате золотился папоротник, серебром сиял шестигранник, похожий на щит, рядом — гребень с семью зубцами, и по центру — спираль, почти фиолетовая в свете огня.       — Это обереги, — тихо сказала Лиза. — В них верят в Просторе.       — Значит, я теперь под защитой духов Простора? — хмыкнул он без насмешки.       — Возможно, — она склонила голову. — Скажи, что решили на совете.       Эймонд прикрыл глаз.       — Отто больше не десница. Эйегон назначил на это место Коля. Утром я лечу в Сумеречный Дол, оттуда — в Грачиный Приют.       Лиза медленно кивнула.       — Когда ты вернешься?       — Не знаю, — просто сказал он. — Это зависит не от меня.       — То есть, там будет дракон?       — Мы на это надеемся.       Лиза снова кивнула и как-то потерянно сказала:       — Я буду скучать.       — Не говори так, будто готова прощаться, — он опустился перед ее креслом на одно колено. — Это маленькая карательная экспедиция и простая засада. Я вернусь, может, через неделю и буду жаловаться, как мне было скучно. Сначала все за людьми Коля. Дракон уже наша с Эйегоном проблема, но это будет или мальчишка, который ни разу не дрался, или старуха на еще более старой драконице. Это даже не бой. Давай свой подарок, и…       — Это не подарок, — перебила Лиза. — Ты мне его вернешь.       — О, — уголок его рта дрогнул. — Хитро. Теперь у меня нет выбора, кроме как выжить.       Лиза взяла его лицо в ладони.       — Никакого. Ты же не позволишь убить себя никому, кроме меня, так?       — Да, — просто сказал Эймонд, прикасаясь губами к ее пальцам.

***

      К полудню следующего дня Сумеречный Дол горел.       За стенами, там, где должен был быть лабиринт мощеных улиц, крыш и септ, плескалось море огня — сотни и тысячи оранжево-красных языков пламени, сливающихся в одно движущееся озеро. От площади у ворот огненные реки текли по улицам. Черные скелеты кораблей в гавани тлели багровыми угольками. Туча дыма клубилась в воздухе и растекалась грязно-рыжей пеленой на многие мили.       Даже в небе верхом на Вхагар Эймонд чувствовал сладковатый запах горящего дерева и соломы — и чего-то другого. На высоте он не слышал криков — только низкий гул пожара, словно стонала сама земля.       Он не чувствовал ни триумфа, ни жалости — обратного пути все равно не было.       Вхагар, почуяв его напряжение, издала низкое одобрительное урчание — в отличие от него, драконица Завоевателей не раз наблюдала сожженные города с высоты, причем сжигала их собственным огнем. Сейчас она была рада — они ударили в ответ, они наконец перестали прятаться, они действовали. Она хотела большего — лететь в Харренхолл, где закрепился Деймон, второй раз доказать Семи Королевствам, как легко горит постройка Харрена Черного… Эймонд прикрыл глаза, мысленно обращаясь к драконице с просьбой повременить. Однажды — да. Пока нужно ждать и довольствоваться Сумеречным Долом и Грачиным Приютом.       Вхагар милостиво согласилась, и он отдал ей команду на разворот.       С высоты Эймонд увидел то, что и предполагал: лагерь Коля, разбитый еще до рассвета, опоясывал холм с замком плотным кольцом частоколов и траншей. Солдаты поджигали мельницу у реки. В небе над квадратными башнями Стонтонов кружил Солнечный Огонь — золотистая чешуя пылала в лучах полуденного солнца.

***

      Девять дней у Грачиного Приюта научили Эймонда войне больше, чем все предыдущие годы жизни.       Война была не только в бою. Война была в теле молодого солдата, бледном, с синими пятнами и вздутым от гнилой воды животом — он умер не в битве, а от лихорадки, схваченной в грязной канаве. Война была в черной засохшей корке крови на плаще ополченца. В приглушенном плаче из обоза с пленными женщинами, пригнанными из сожженной деревни. В коротком отчаянном визге однажды ночью, мгновенно оборвавшимся где-то в темноте между палатками, и грубом смехе.       Лица солдат, вчерашних фермеров и ремесленников, за считанные дни огрубели, покрылись сажей и струпьями, глаза потухли или, наоборот, горели жадным блеском при виде добычи. Они грабили уже не только для пропитания, а просто потому что могли. Разбивали сундуки, чтобы посмотреть, нет ли там серебра, и выкидывали детские тряпичные куклы в грязь, если их не было.       Эймонд не чувствовал жалости к врагам — лорд Стонтон сделал свой выбор, и его люди разделили его судьбу, но это было…       Гадко.       То, что старика вели в лагерь, чтобы выпытать, где тайник с зерном. То, как молчало поля после того, как оттуда увели последнюю корову и уволокли сопротивляющуюся девку. То, как они смотрели.       Тонкий слой пепла и сладковато-гнилостной вони въелся ему в кожу, в волосы и под ногти. Когда мыл руки, вода стекала черной, но он уже не удивлялся — смотрел на свои ладони и видел на них трещины от холода, засохшую грязь и жесткие мозоли от поводьев. Ярость перестала вспыхивать, как пламя. Страх не парализовал. Даже мысль о Лизе, которая раньше жгла изнутри тоской и страстью, теперь вызывала не боль разлуки, а холодную решимость — он должен был выжить, потому что где-то была она. Он смотрел сквозь на грабеж и насилие — это стало частью пейзажа, как дождь или грязь.       Эймонд стал лучше понимать Вхагар, чувствуя ее усталость, ее голод и ее нетерпение сжечь наконец хоть что-то по-настоящему. Дни тянулись одним серо-коричневым грязным пятном. Чувство нечистоты стало постоянным и не проходило даже во сне — ему снилось, что он пытается отмыться, но пепел и грязь прорастают сквозь кожу, и единственным, что противостояло этой всепроникающей грязи, был шелк и бархат оберега у него на груди. Иногда он засовывал руку под латы, нащупывал платок и просто держал в кулаке — не разворачивал и не нюхал, боясь, что и он уже пропах дымом.       Солнечный Огонь с рассвета и до полудня описывал неторопливые круги над долиной. После в небо взмывала Вхагар, иногда пролетая так низко над замком, что ее ноздри сбивали флаги со стен, а рев заставлял дрожать ставни. В другие дни Эймонд уводил ее на восток или запад, пролетая над поместьями мелких вассалов Стонтона. Весть о том, что у Грачиного Приюта кружат оба королевских дракона, расползалась по округе быстрее чумы.       Однажды, низко пролетая над выжженной деревней, Эймонд увидел мальчика лет пяти, который сидел на пепелище своего дома и просто смотрел в небо на Вхагар. Не с ужасом, не с ненавистью — с пустотой. С тем самым остекленевшим взглядом, который он начал замечать и у некоторых своих солдат. Эймонд резко дернул поводья, заставив Вхагар набрать высоту, чтобы этот взгляд не преследовал его — но он уже преследовал.       Джейхейрису было шесть и после его смерти в глазах Хелейны поселилась та же пустота… и в глазах Эйегона тоже, только в этой пустоте иногда вспыхивало ледяное отражение пламени. Он молчал — если говорил, то о погоде, о направлении ветра, о том, что Солнечный Огонь сегодня съел барана, и голос его был лишен всех прежних оттенков, будто из него вынули душу, оставив только оболочку, обученную выполнять команды.       У Эймонда под латами лежал шелковый платок с вышитыми звездами, и дома его ждала рыжеволосая речная роза, а у Эйегона больше не было ничего. Его жена сама была погребена в такой же пустоте. Его сын лежал в земле. Его корона стала проклятием. Иногда, видя, как брат беззвучно сползает с Солнечного Огня и идет к своей палатке, не глядя по сторонам, Эймонд ловил себя на мысли, что тот уже мертв — просто еще не упал, и на ногах его держали только долг и ярость.

***

      На девятый день над восточными холмами появилось пятно цвета закатной крови.       Мелеис.       Отчасти Эймонд почувствовал облегчение, хотя если бы это был Джейс, справиться было бы еще проще.       Огромные крылья с полупрозрачными розовыми перепонками рвали облака. Чешуя Красной Королевы отливала темно-алым цветом запекшейся крови. Гребень, рога и длинные когти сверкали на солнце ослепительной медью.       Когда тень Мелеис поравнялась с холмами, окружающими Грачиный Приют, с земли взметнулся град стрел. Из-за частоколов, из ложбин и с крыш наспех построенных вышек загрохотали скорпионы. Первый же болт вонзился в перепонку левого крыла, драконица взревела от боли и неожиданности, потеряла высоту, и в нее впилось еще с десяток болтов и сотни стрел.       Мелеис забилась в воздухе. Рейенис, пригнувшись к ее шее, кричала что-то, пытаясь выровнять полет, но драконица ее уже не слушала — увидев внизу жалких двуногих муравьев, которые посмели ее ранить, и с оглушительным ревом спикировала на них, ударив передовые позиции Коля огненным шквалом.       Пламя поглотило одну из вышек со скорпионом, превратив ее в факел. Рыцари и латники бросились врассыпную.       Что-то внутри Эймонда возликовало от предвкушения битвы — не его чувство, постороннее. Вхагар. Она давно этого хотела. Он мог и не давать ей сигнал.       Набрав высоту, Вхагар сложила крылья и обрушилась вниз живым ураганом. В ушах Эймонда засвистел ветер. Мир стал прыгающими пятнами — но он увидел, как Солнечный Огонь Эйегона ринулся вперед, заходя сбоку от Мелеис. Красная Королева, вопреки всему, развернулась с поразительной скоростью, и, не став извергать пламя, бросилась на золотого дракона.       Солнечный Огонь, не ожидавший прямой атаки, попытался увернуться, но не успел.       Два дракона сшиблись в небе с глухим треском ломающихся костей. Эймонд, все еще падая, увидел, как медные когти Мелеис впились в золотые бока, как челюсти сомкнулись на основании шеи. Эйегон отчаянно дергал поводья, но было поздно — два огненных вихря сцепились в смертельной схватке.       Как в танце, мелькнула странная мысль.       Вхагар же сейчас в них врежется, осознал он следом. В обоих.       Времени на маневр не было — Эймонд смог лишь в последний миг рвануть поводья, пытаясь смягчить удар, чтобы не убить брата.       Мир превратился в карусель из алого, золотого и черного. Он почувствовал, как Вхагар дернулось и застонала под ним, как треснули кости — его? дракона?       Лишь бы не ее, только не она…       Звуки слились в один оглушительный грохот, рев, визг и нарастающий свист. Его вырвало из седла, перевернуло, вдавило в землю и швырнуло в сторону. На секунду все будто погасло.       Когда мир перестал вращаться, Эймонд понял, что лежит на выжженной земле в нескольких ярдах от Вхагар. Драконица медленно подняла голову и со стоном отряхнулась, сбрасывая пласты земли и обломки камней. Она была жива. Цела ли — он не знал, но жива.       Слава всем богам, она жива.       Эймонд поднялся на колени. Вхагар тоже поднялась, будто повторяя за ним и издала низкое предупреждающее рычание в сторону…       …в сторону Мелеис?       Алая драконица лежала в воронке. Левое крыло было переломлено в нескольких местах и безвольно волочилось по земле, из рваных ран на боку и шее сочилась кровь, из пасти вырывался тихий вой боли — она была ранена, но выжила.       В отличие от лежащей рядом всадницы. Шлем Рейенис слетел, шея была вывернута под невозможным углом, невидящие глаза смотрели в задымленное небо.       А Эйегон?..       Солнечный Огонь свалился на бок, одно крыло было сломано, а из глубоких ран на шее хлестала алая пена. Из-под его тела виднелась рука в королевской перчатке.       Тишину разорвал рев Вхагар, и она сделала шаг в сторону раненой Мелеис — добить. Уничтожить. Враг не перестал быть врагом на земле.       — Нет! — хрипло крикнул Эймонд, поднимаясь. — Не трогай!       Внутри всколыхнулся чужой усталый гнев: да кто ты такой, мальчишка? Что ты понимаешь?       Эймонд закрыл глаз, собирая всю силу воли.       — Kostilus ikssa ziry qrinun, — четко проговорил он. — Kostilus.       Вхагар недовольно рыкнула.       — Kostilus, — повторил Эймонд. — Nyke beg ao, dāria.       Драконица Завоевателей заворчала, но уже скорее для порядка.       — Цепи! Самые крепкие! И телеги! Немедленно! — услышал Эймонд крик Коля.       Цепи…       — К черту цепи! — рявкнул Эймонд так, что даже Вхагар позади него вздрогнула. — Спасайте короля, если вы дорожите своими шкурами! Немедленно!       Солдаты кинулись к золотому дракону, забыв про цепи и телеги. Эймонд сам бросился туда, где они уже вытаскивали из-под драконьего бока неподвижную фигуру в королевских доспехах, и упал на колени рядом, оттолкнув солдата.       — Эйегон!       На первый взгляд это казалось чудом — доспехи помялись и покрылись царапинами, но не были пробиты. Не было ни страшных рваных ран, ни видимых следов драконьих когтей, лишь явный перелом предплечья и ожог на левом боку, но…       Голова была неестественно запрокинута. Из уха тонкой струйкой сочилась кровь. Лицо было мертвенно-бледным и абсолютно бесстрастным. Он был жив, но казался мертвым.       — Мейстера! — прошипел Эймонд, уже не крича.       — Вы слышали принца! — закричал Коль. — Тащите сюда мейстера! И дракона того тоже в цепи!       У них получилось, как-то отстраненно осознал Эймонд. Они убили Рейенис Почти Королеву и захватили живьем драконицу, лишив черных части преимущества в небе… но сами тоже его лишились. Солнечный Огонь был ранен. Эйегон… Эймонд боялся думать, что с ним.       Хотя бы Вхагар…       Из его горла вырвался сухой смешок, похожий на лай.       Хотя бы Вхагар.

***

      Теперь Лиза почти все время сидела с Хелейной.       Королева напоминала восковую фигуру — хрупкую и застывшую. Волосы, расчесанные служанками, распускались по плечам тусклой волной. Под глазами залегли почти синюшные круги. Она сидела в глубоком кресле у потухшего камина, невидяще глядя в точку на стене и почти не моргая. Не двигалась — лишь ритмично гладила бархатную обивку кресла, и иногда губы беззвучно шевелились.       Видеть ее такой было страшно, но все же, когда Эймонд улетел, именно рядом с ней Лиза находила странный покой — сама не знала, почему. Она все равно никак не могла помочь — ее травы здесь были бессильны, хотя она все равно заваривала Хелейне травяные настои для сна и мягкие успокоительные отвары. Меняла цветы в вазе, принося каждый раз другие, будто та могла заметить. Рассказывала что-то или пела больше для себя.       Со двора часто слышался рев Пламенной Мечты — драконов не пристегивали цепями, и сразу после случившегося с Джейхейрисом она прилетела из логова к замку. Прогнать ее даже не пытались; драконоблюстители лишь приносили ей еду и следили за ее удобством.       Хелейна не слышала даже свою драконицу. Или слышала, но не хотела отвечать. Или отвечала, но не голосом и не движением, обмениваясь с Пламенной Мечтой мыслями.       Лиза взяла со стола свежую ветку лаванды и медленно провела ею по своей ладони, а затем по рукаву Хелейны.       — В Хайгардене сейчас цветут лилии, — заговорила она. — У них сладкий и холодный запах. Мама говорила, что их аромат вытягивает боль из головы. Не знаю, правда ли это, но пахнуть они будут еще месяц. Потом засохнут, а когда наступит лето — распустятся снова…       В Хайгардене цвели лилии, в Речных землях — язвы на телах лордов. Лизе было достаточно слышать слухи при дворе — то, о чем болтали служанки, кухарки и септы. Проклятие реки за невинную кровь, внутренняя война из-за обид. Талли успешно играли роль сторонников Рейниры, подтачивая дома своих вассалов изнутри.       Лиза старалась думать о Речных землях, Хайгардене и Хелейне, чтобы не думать о Эймонде. Она понимала, что вряд ли там, куда он полетел, так уж опасно — это было даже не так далеко от столицы, но все равно… он просто был не с ней, и этого было достаточно. Она уже ощущала эту пустоту, когда он улетал в Штормовой Предел, но тогда ждать пришлось недолго, а сейчас каждый день казался вечностью. Она и подумать не могла, что привязалась настолько.       Тишина в покоях Хелейны стала мешать, и, просто чтобы ее чем-то заполнить, Лиза запела.       — Кружился бал цветочной деи, осколки звезд летели в клевер…       Это была мелодичная песня, нежная, светлая и в чем-то грустная. Летняя. Лиза слышала ее от своей няни, и в детстве часто бегала ночью в сад, надеясь увидеть, что над розами парят феи, шаловливые эльфы и беспечные стрекозы. Вместо них там были светлячки, но маленькой Лизе казалось, что это и есть феи.       — Король грустил о королеве…       Вдруг Хелейна моргнула — медленно, осознанно, будто просыпалась, и невидящий взгляд всего на дюйм сместился с точки на стене, остановившись на блике от окна на полу. Она не видела Лизу, но…       За окном взревела Пламенная Мечта.       — Томились соком лоз зеленых сны самой долгой летней ночи… — осторожно продолжила Лиза выводить мелодию.       Неужели она слышала? Неужели можно было… попытаться? Она же не обезумела. Она просто очень сильно испугалась и пережила нечто настолько ужасное, что Лиза даже боялась представить. Она все еще была собой, только как будто без сознания.       — Сплетались судьбы, руки, лозы…       Вдруг Хелейна перестала водить пальцами из стороны в сторону и вместо этого слегка сжала и отпустила ткань — ровно в такт глухому удару драконьего хвоста о землю снаружи.       Они же драконы, осознала Лиза.       «Связь всадника и дракона рвется только со смертью. Это самая прочная и самая страшная связь на свете».       «Дракон без своего всадника горюет, всадник без своего дракона мертв».       «Вхагар часть меня и я чувствую то, что она видит».       Пламенная Мечта звала Хелейну, и песня Лизы каким-то образом помогала — значит, нужно было продолжать петь.       — Любовь не ведает законов, любовь не верит наважденьям…       По всей коже Хелейны от запястий до шеи пробежала едва заметная дрожь. Из горла вырвался тихий хриплый звук, который тут же заглушило ворчание Пламенной Мечты за окном.       Окно было открыто. Возможно ли, что Лизу слышала не Хелейна, а ее драконица?       Как бы там ни было…       — Он говорил лишь королеве про невозможность одиночеств…       Внезапно Пламенная Мечта за окном затихла.       — И рассыпали звезды в клевер…       Лиза пораженно уставилась на Хелейну — она будто… слышала?       — …ее серебряные очи…       — Эй… Эйегон… — хрипло выговорила королева.       Великие боги, она правда?..       Все тело Хелейны содрогнулось, как от удара. В глазах вспыхнул ужас — и вдруг, зажмурившись, она по-настоящему расплакалась в унисон с протяжным скорбным воем Пламенной Мечты.