Испытание любовью

      Тьма отступала вязкой черной смолой.       Сначала пришла боль — глухая, разлитая по всему телу. Голова была словно налита свинцом, и каждая мысль отдавалась тупым гулом в висках. Язык прилип к небу, шершавый и невероятно сухой. Рука под повязкой ныла.       Все существо Эймонда прошил ледяной холод — а вдруг она ушла?       Вдруг это стало последней каплей?       Он же правда мог ее уничтожить.       Если бы он умер, Лиза осталась бы в этом замке одна, в окружении Хайтауэров, которые никогда бы ей не поверили. Найдя его труп и ее с окровавленным кинжалом в руках, никто не стал бы слушать оправдания. Никого бы не волновало, что он сам набросился на острие. Ее бы обвинили в цареубийстве и Отто отправил бы ее на смерть.       А даже если бы поверили — раз Отто знал ее деда сорок лет — все равно королевство бы рухнуло. Все же держалось на нем. Эйегон все еще спал. Дейрон не имел опыта. Хелейна не была ни воином, ни политиком, и не должна была быть. Без него и Вхагар Красный Замок превратился бы в братскую могилу еще до заката. Деймон верхом на Караксесе просто спикировал бы на город, и никто — абсолютно никто — не смог бы его остановить, и Лиза тогда тоже бы погибла.       И Вхагар… она уже теряла не одного всадника. Висенья, Бейлон, Лейна… Висенья умерла своей смертью, Бейлон — от травмы на охоте. Лейна сама попросила драконицу сжечь ее, не в силах разродиться. Вхагар приняла его, потому что ей было одиноко, а он почти бросил свою королеву…       Его жизнь больше не принадлежала ему одному.       В воображении медленно всплывали лица родных. Эймонд очень ярко представил, как дед смотрит на него с тем самым ледяным разочарованием, которое он чувствовал на себе всю жизнь. Алисента… мать бы расстроилась, конечно, но больше оплакивала бы потерю ценного оружия.       Хелейна…       Черт.       Хелейна и так балансировала над пропастью, пока Эйегон находился в летаргии. Она бы искренне плакала, захлебываясь в новом горе, которое ей совершенно не по силам. А Джейхейра? Бедная девочка только что потеряла брата, ее отец был между жизнью и смертью, она любила его, а он? И Дейрон бы грустил…       Но Лиза…       Эймонд зажмурился — ее крик до сих пор звенел у него в ушах. Когда он учил ее держать кинжал, ей было физически больно причинять ему даже малейшую царапину, а он заставил ее смотреть, как умирает.       Он же клялся себе, что больше не заставит ее плакать и не допустит, чтобы она собирала его по частям, и он сделал это снова.       Если бы ее не было рядом, Эймонд ни капли бы не удивился. Уехать Лиза не могла, но могла снова уйти, запереться в других покоях и видеться с ним только ради необходимости.       Его накрыла новая волна холода. Все представилось в деталях: пустая спальня, в которой больше не пахнет ее травами и летом; он просыпается один, и единственное, что его ждет — бесконечные доклады Коля и ворчание деда; она склоняет голову в идеальном реверансе и заходит к нему только ради подписей на указах… Тогда он действительно превратился бы в то самое оружие, которым его всегда считала Алисента, в живой труп, который продолжает жечь врагов просто потому, что больше ничего не умеет, зная, что в конце дня его ждет холодная постель и женщина, которая смотрит на него с бесконечным разочарованием.       Вдруг справа его окутало тепло. Чья-то рука привычно легла на грудь, сжимая ткань рубашки, чей-то нос прижался к шее, волосы щекотно тронули лицо.       Не ушла.       Эймонд замер, боясь шевельнуться, чтобы ее не спугнуть. Даже посмотреть не решился, будто если бы открыл глаз и увидел, она бы растаяла.       Яд продолжал действовать: по жилам словно пустили битое стекло, суставы выкрутило тягучей болью, тело пробил озноб вместе с тошнотой, меняясь лихорадочным жаром, но Эймонд одеревенел, боясь выдать свои мучения малейшим жестом. Лиза была слишком близко, ее голова покоилась на его плече, и любая судорога или стон могли ее разбудить.       Пальцы левой руки, онемевшие от яда, сводило судорогой, но он лишь крепче впился в простыню, терпя ледяной пот, стекающий по виску и колючую боль в затылке, которая грозила обернуться обмороком. Если платой за то, что она не заперлась в другом крыле замка, была эта агония — он готов был терпеть боль до самого рассвета, и это бесило, но одновременно приносило странное утешение.       Сквозь сон Лизе показалось, что она лежит на раскаленном камне. Открыв глаза, она не сразу сообразила, где находится — комната была почти незнакомой и почему-то разрушенной: у изножья кровати валялась подушка, чуть дальше темнели рассыпавшиеся из перевернутых шкатулок украшения, на противоположной стене остался след от разбитого кувшина.       Постепенно Лиза осознала, что произошло: Дейрон вернулся, их пытались отравить, в городе был бунт, из-за какой-то крысы Эймонд начал ее подозревать, запер и приказал обыскать, потом она не захотела больше иметь с ним ничего общего, ушла, а он явился к ней, и…       …черт.       Лиза перевела взгляд на него.       Лицо, как и ожидалось, было мертвенно-бледным. Лоб усеивали крупные капли пота. Губы сжимались в тонкую нить — ему было по-настоящему плохо, аконит выжигал изнутри, и Лиза понимала, какой силы ломота сейчас сковывает его суставы. Повязки на глазу не было — слетела еще вчера, когда Лиза колотила его подушкой и трясла за воротник. Кожа вокруг тускло поблескивающего сапфира покраснела и воспалилась.       Хотя бы живой…       Лиза тронула его лоб, проверяя температуру, и едва не отдернула руку — кожа была обжигающей, сухой и неестественно горячей даже для лихорадки. Эймонд тут же прижался щекой к ее ладони, его веко на мгновение дрогнуло и опустилось, а по лицу прошла судорога не то от боли, не то от облегчения.       — Ты что, давно проснулся? — настороженно спросила Лиза.       Похоже, что давно, потому что простыня под его затылком и плечами насквозь пропиталась холодным потом, глаз был сухим и воспаленным, и он так сильно вцепился в край матраса, что ткань под ногтями начала рваться, а кожа на костяшках натянулась до синевы.       Эймонд едва заметно кивнул, не отрывая щеки от ее ладони.       — Когда… — голос надломился, превратившись в сухой шелест, — когда тени у окна были еще длинными.       Лиза бросила взгляд на окно. Тени ушли больше двух часов назад, и все это время он не шевелился?       — Ты дурак? — спросила она, хотя вопрос могла считать риторическим.       — Наверное, — отозвался он. — Я боялся, что ты уйдешь.       — Лучше бы ты боялся, что сам уйдешь к Семерым, — проворчала Лиза.       На это он не ответил — его обдало новой волной крупной дрожи. Наступила та самая стадия действия аконита, когда мышцы начинают сокращаться от любого дуновения воздуха.       Злиться Лиза уже просто не могла — медленно притянула его к себе и запустила пальцы в спутанные волосы. Эймонд вцепился в край ее сорочки с такой силой, будто от этого зависела его жизнь, и уткнулся лицом в шею, прячась от света.       Великие боги, подумала Лиза, он что, все это время говорил серьезно? Что принадлежит ей, что у нее абсолютная власть… она воспринимала это как клятвы рыцаря, который готов совершить подвиг ради своей дамы. Красивые слова, которыми часто сыпали в Хайгардене… почти, потому что она верила, что если она скажет сжечь что-то — он сожжет, или, наоборот, пощадит. Или сделает (или не сделает) что-то политически важное. То, что он учил ее владеть кинжалом на себе, она принимала за необходимость — Эймонд хотел научить ее по-настоящему, и после убийства Джейхейриса она убедилась, что это было правда нужно, а на манекенах она не смогла бы понять все тонкости.       Лиза никогда не думала, что это касается его жизни… а он готов был умереть от яда просто чтобы она на него не сердилась.       …впрочем… в любом другом случае она бы сердилась. Даже если бы простила, обида осталась бы надолго: ее никогда еще так не унижали, она не ожидала от него такого предательства, и, понимая умом, что он запутался, перенервничал и раскаялся, в душе все равно не смогла бы это забыть. Теперь же… это казалось будто неважным.       В дверь постучали.       Эймонд судорожно дернулся, рванулся приподняться, но тут же упал обратно на подушки, издав хриплое рычание.       — Лежи! — шепотом прикрикнула Лиза.       — Там… Коль… — прохрипел он. — Я должен… Совет…       — У тебя в крови аконит!       — Плевать на аконит… — Эймонд попытался оттолкнуть ее руки, но пальцы лишь бессильно скользнули по ее запястьям.       — Слушай, — Лиза обхватила ладонями его лицо. — Ты говорил, что ты мой, так? Могу направить, могу выпустить, могу прикончить? До последней капли крови? Помнишь?       Его единственный глаз слегка расширился.       — Помню…       — Так вот, — отрезала Лиза, — я приказываю тебе закрыть глаза и не шевелиться. Ты не встанешь с этой кровати, пока я не позволю. Если встанешь, значит, все твои клятвы — пустой звон, такой же фальшивый, как песни менестрелей в Хайгардене.       Эймонд смотрел на нее еще секунду, а потом подчинился — закрыл глаз и опустил руки на простыни.       Лиза встала, запахнув халат, подошла к двери и открыла. Это действительно был Коль — вчера он рассматривал ее вещи по приказу принца-регента, явно чувствуя неловкость из-за этого. Сейчас Лизе показалось, что ему снова неловко.       — Миледи, — десница склонил голову. — Прошу прощения за беспокойство, но обстоятельства требуют личного присутствия принца-регента.       — Извините, — сказала Лиза, — но он не может. Вы сами видели его вчера. Он перенервничал, у него воспалилась рана на глазу, начались боли, он выпил макового молока больше необходимого, потому что обычная доза не подействовала, и сейчас спит.       — Да, я знаю… — замялся Коль. — Между вами произошла размолвка. Не подумайте, что я вас в чем-то виню, я просто хорошо его знаю и знаю, что он к вам привязан… скажите, он жив?       Лиза чудом сдержала нервный смех.       За ее спиной из глубины комнаты раздался шорох.       — Жив… Жив, к твоему сожалению, — проскрипел Эймонд.       Лиза почувствовала, как по спине пробежал холодок, буквально кожей ощущая, каких усилий ему стоило просто разлепить губы и вытолкнуть эти слова, не сорвавшись на кашель.       Зато Коль, услышав голос принца, заметно расслабился.       — Рад это слышать, ваше высочество, — серьезно ответил он в пустоту за плечом Лизы. — Королевству сейчас меньше всего нужна ваша смерть. Я скажу в Совете, что глазница воспалилась настолько, что вы временно ослепли.       — Три дня, — решительно сказала Лиза. — Ему нужно три дня. Если он сейчас будет напрягать зрение или выйдет на яркий свет, боли вернутся с такой силой, что маковое молоко уже не поможет.       — Это долгий срок, — засомневался Коль.       — Или три дня, или у вас не будет никакого регента и Вхагар.       Коль вскинул бровь, и Лиза подумала, что он не ожидал от нее такого тона — и что ей настолько все равно, что она готова закричать на десницу, если тот попытается войти, но он не попытался.       — Пусть будет так, — помолчав, сказал Коль. — Я объявлю всем, что принц-регент болен, и буду лично пресекать любые попытки потревожить, но государственные дела… Идет война, миледи.       — Пусть все бумаги… — снова заговорил Эймонд, на этот раз чуть тверже, хотя каждое слово явно стоило ему нечеловеческих усилий, — пусть бумаги приносят Лизе. Она знает… все. Мои приказы по Речным землям… и по флоту… То, что скажет она… — добавил он с той самой властной интонацией, которую не смог выжечь даже аконит, — считай моим словом.       По лицу десницы пробежала тень глубокого изумления, но лишь на секунду.       — Я понял вас, ваше высочество. Раз такова воля регента… — он перевел взгляд на Лизу. — Миледи, через час я пришлю своего оруженосца с первыми сводками. Если принц будет в состоянии слушать — читайте ему. Если нет — принимайте решения на свое усмотрение, но помните: его печать должна стоять на каждом указе… а если через три дня он не сможет хотя бы сидеть в кресле, мне придется привести мейстеров.       Еще раз поклонившись, на этот раз ниже, чем обычно, Коль отступил в коридор, и до нее донеслись его приказы страже:       — Никого не впускать! Даже королеву Алисенту! Любой, кто попытается войти без разрешения леди Лизы, будет арестован за измену!       Лиза обессиленно прислонилась лбом к холодному дереву двери. Тишина в комнате казалась оглушительной.       — Ты с ума сошел… — прошептала она, не оборачиваясь. — Ты хоть понимаешь, что ты сделал? Ты отдал мне ключи от Вестероса.       — Ты… справишься, — прошелестел Эймонд почти на грани слышимости. — Моя леди-регент…       Лиза вздрогнула — ей нравился этот титул, он звучал чарующе и даже возбуждал, но только пока это было игрой, а когда это стало реальностью…       Она же даже толком не разбиралась в политике. Она просто хорошо знала, что творится в Просторе и в Речных землях — кто кого ненавидит, кто с кем сотрудничает, кто на ком женат. Она разбиралась в ядах и мать учила ее искусству интриг, но это были закулисные интриги, а не стратегии на уровне королевства.       — Это безумие, — она обернулась и подошла к кровати. — Твоя мать этого не простит. Она ворвется сюда, как только Коль передаст ей твои слова.       — Коль… не пустит, — Эймонд тяжело закрыл глаз, и его лицо свело короткой судорогой, но он заставил себя договорить. — Он верен мне. А я… верен тебе. Читай… решай… жги, если нужно. Я подписал… пустые пергаменты… в ящике стола. Ставь печать…       — Я тебе на лоб эту печать поставлю, — пробормотала Лиза.       Эймонд промолчал — чего и ожидалось. Говорить ему было трудно, и выглядел он скверно. Лицо приобрело оттенок старого пергамента, шрам на месте потерянного глаза казался почти черным на фоне мертвенной бледности, кожа вокруг рта и на кончиках пальцев оставалась пугающе сизой. Тело периодически сотрясала мелкая дрожь. Самое страшное осталось позади, но аконит не уходит просто так.       Лиза на мгновение прикрыла глаза и снова бросилась к двери, подозвав дежурившего снаружи гвардейца.       — Найдите Танси, — распорядилась она тоном, не терпящим возражений. — Немедленно.       Через десять минут в дверях показалось знакомое веснушчатое лицо. Танси выглядела напуганной, и увидев Лизу, едва не расплакалась от облегчения. Лиза тут же втащила ее внутрь, заперла дверь на засов и схватила служанку за подбородок, заставляя смотреть прямо в глаза.       — Слушай меня внимательно. Принц очень болен и ты должна помочь мне его лечить. Но запомни: Эймонд Таргариен не прощает тех, кто видел его слабым. Если ты хоть словом обмолвишься на кухне или в коридоре, что он не может встать с постели — тебе конец. Он лично прикажет вырвать тебе язык, как только придет в себя. Ты меня поняла?       Танси часто-часто закивала, глядя на неподвижное тело Эймонда под горой шкур, которые Лиза на него набросала — его бил озноб, идущий изнутри.       — Да, м’леди… Я… я буду нема как камень, м’леди, — залепетала она. — Клянусь богами, никто от меня и звука не услышит. Я все сделаю. Что нужно?       — Во-первых, — отпустив ее, Лиза указала на очаг, — поддерживай огонь. В комнате должно быть жарко, как в кузне. Постоянно грей воду. Во-вторых, еда и питье. Ты слышала, что принц говорил раньше? Повторяю: все, что попадает в эту комнату, должно пройти через твои руки. Никаких подносов от пажей. Сама мой котлы и сама набирай воду из колодца. Если увидишь, что кто-то — кто угодно! — ошивается возле кастрюль, выливай все и начинай заново.       Танси кивнула. Лиза указала на столик у кровати.       — Принеси побольше меда, лимонов и чистой марли. Если в дверь постучат и это будет не сир Кристон — не открывай и не отвечай, просто смотри на меня. Если придет королева-мать или королева Хелейна — я сама выйду к ним, а ты в этот момент закроешь принца ширмой. Даже они не должны видеть его слабость.       Танси снова кивнула, уже более решительно.       — И еще, — Лиза подошла к сундуку Эймонда, — найди его самые теплые рубашки. Нужно будет менять их постоянно.       Танси бросилась выполнять приказы. Пока она возилась у сундуков, Лиза склонилась над Эймондом и начала расстегивать его мокрую рубашку, но очень быстро поняла, что на переодевание ей не хватит силы — Арвин учил ее не этому. Арвин учил ее, как готовить снадобья, как бинтовать и промывать раны, как давать пить, и она знала, что делать, но могла делать не все. Она была ростом Эймонду до плеча, и пришлось сдаться, переложив почти всю работу на Танси.       Привыкшая ворочать тяжелые бадьи с водой и тюки с бельем, служанка действовала уверенно и споро, подхватив его под лопатки и приподнимая над постелью, чтобы Лиза могла вытянуть промокший шелк — но он начал сопротивляться всем своим весом, заваливаясь то в одну, то в другую сторону, и мешая Танси натянуть рукав сухой рубахи.       — Нет… Прочь…       — Ваше высочество, ну что же вы… — залепетала перепуганная Танси, стараясь не выпустить его. — Помогите же мне, м’леди, он сейчас с кровати сползет!       — Ты сказал, что будешь слушаться! — рявкнула Лиза.       Эймонд тут же обмяк, позволяя Танси делать свою работу, и лишь глухо рычал, когда служанка неловко задевала онемевшие мышцы.       В дверь снова постучали.       — Лиза! Открой немедленно! — голос Алисенты дрожал от гнева и плохо скрытой тревоги. — Что с моим сыном? Кристон несет какую-то чушь о воспалении шрама…       Лиза закусила губу, одним кивком приказала Танси задвинуть ширму и зашагала к двери.       За спиной перепуганной Алисенты переминались с ноги на ногу двое гвардейцев, которых Коль, очевидно, проинструктировал не пускать королеву-мать, но и не применять силу.       — Где Эймонд? — не дожидаясь приветствия, она попыталась заглянуть Лизе за плечо. — Почему не позвали мейстеров?       Лиза напомнила себе, что ее учили не только делать яды и промывать раны, но и врать людям в лицо.       — Ваше величество, молю, не говорите так громко, — прошептала она. — Вы же знаете Эймонда. Боль снова ослепила его и он не выносит чужих прикосновений. Когда мейстер попытался подойти к нему час назад, он едва не выхватил кинжал. Он бредит и проклинает каждого, кто смеет на него смотреть. Он хочет видеть рядом только меня, — Лиза опустила глаза, придав лицу выражение кроткой печали.       Алисента поджала губы.       — И вы оставили его там с одной лишь служанкой?       — Танси только подает воду и греет полотенца, она не смеет даже взглянуть на его лицо, — быстро ответила Лиза. — Я сама промываю ему рану и меняю рубашки. Если я впущу вас, и он в своем бреду скажет вам что-то ужасное или, упаси боги, поднимет на вас руку… он никогда себе этого не простит, когда придет в себя. Вы же знаете, как он дорожит вашим мнением.       Алисента заколебалась.       — Ты сама едва держишься на ногах… Если ему станет хуже, ты клянешься, что позовешь Орвиля?       — Клянусь всеми Семерыми, — кивнула Лиза.       Алисента медленно кивнула в ответ и обернулась к гвардейцам.       — Оставайтесь здесь. Никто, кроме леди Лизы и ее служанки не должен входить или выходить без моего ведома.       Когда королева-мать наконец скрылась за поворотом коридора, Лиза вернулась в комнату и привалилась спиной к закрытой двери, чувствуя, как колени становятся ватными.       — Танси, как он?       — Танси… — вместо служанки заговорил Эймонд, и его голос, хоть и слабый, прозвучал с той отчетливой сталью, которая заставляла слуг замирать на месте. — Выйди. Принеси горячей воды и… задержись у дверей кухни. Надолго.       Служанка, испуганно взглянув на Лизу, получила от нее короткий кивок, присела в глубоком реверансе и почти выбежала из комнаты.       — Алисента сказала… что ты едва держишься на ногах. Ложись. Это приказ твоего регента… — Эймонд криво усмехнулся, — который сам не может даже сесть.       — Ты не в том положении, чтобы отдавать приказы, — сказала Лиза, опускаясь на кровать рядом. Он судорожно схватился за ее руку, прижимая ладонь к своей горячей щеке.       — Ложись со мной. Мне холодно. Так холодно, что, кажется, даже Вхагар не сможет меня согреть.       — Поэтому нужны растирания… — начала Лиза.       Эймонд подвинулся, упрямо глядя на нее. Даже это стоило усилий, и Лиза поняла, что если не подчинится, он продолжит дергаться. Закатив глаза, она сбросила туфли и, как была в халате, скользнула под тяжелые шкуры. Он тут же навалился на нее всем своим весом, насколько позволяла слабость, и уткнулся носом в плечо.       Лиза медленно высвободила руку из его хватки и запустила пальцы в спутанные серебряные волосы. Эймонд вздрогнул и замер, следя за ней так, будто ждал удара, а не ласки. Она осторожно потянула его на себя, заставляя устроиться удобнее, погладила по спине, и он издал какой-то надломленный хрип, медленно расслабляясь.       Вся его жизнь была чередой жестоких сделок. Словно он привык отдавать часть себя, чтобы получить хоть что-то: глаз — за дракона, свою волю — за одобрение матери, а теперь и саму жизнь — за крупицу ее доверия… Лиза провела кончиками пальцев по его скуле, ощущая жар лихорадки. Как она могла продолжать злиться на человека, который так отчаянно не умел быть счастливым и был готов шагнуть в пекло, если бы она того потребовала?       Внутри все перевернулось от нежности и Лиза коснулась губами сапфира в его глазнице, продолжая гладить и зная, что от этого он рассыпается в ее руках.