Испытание любовью

      Сначала Лизе было грустно и страшно, но очень быстро вместо этого внутри вспыхнула какая-то почти драконья ярость.       Допустим, у них правда был ее брат. Допустим, они ее не отпустят, когда получат схемы. Допустим, она в ловушке — не может остаться в замке, не может ничего никому сказать… и что? У нее все равно были шансы. Те самые переодетые люди и кинжал с ядом — на нее могли броситься сколько угодно человек, но первый умер бы за пять секунд в адских муках от единственной царапины, и это бы точно убавило воинственный пыл остальных. Выбить у нее кинжал после тренировок с Эймондом было сложно — она научилась уворачиваться.       Лиза схватила листок со схемами, принимаясь быстро чертить.       Тайный лаз, ведущий из архивов в сторону залива, теперь плавно изгибался и заканчивался в старых коллекторах, которые затапливало во время прилива. Она пометила этот путь как «безопасный и сухой», но если бы они сунулись туда в час Волка — то просто захлебнулись бы в темноте, запертые железными решетками, ключи от которых были только у смотрителя подземелий. Одну ловушку Лиза отметила честно, но сразу за ней, там, где коридор казался чистым, стерла упоминание о крутой винтовой лестнице и нарисовала прямой путь, который на самом деле вел прямиком в казармы Золотых плащей. В переходах под Твердыней Мейегора существовали колодцы, где любой шепот был слышен на три этажа вверх. Этот участок Лиза пометила как «глухой коридор для скрытного перемещения» — враги будут чувствовать себя в безопасности, но каждый их шаг будет грохотать в ушах гвардейцев Эймонда. В нескольких местах она намеренно удлинила дистанцию на бумаге, и там, где до выхода оставалось пятьдесят шагов, на схеме теперь значилось двести. В таком случае, оказавшись в подземелье, они запаникуют, когда короткий путь превратится в бесконечный лабиринт, а паника порождает ошибки.       Наконец, Лиза капнула на свиток чернилами и слегка потерла край пергамента об угол стола, чтобы казалось, что схемой часто пользовались, и даже добавила пометку на полях почерком, имитирующим мейстерский: «Проверено при короле Джейхейрисе. Проход надежен».       Они хотели схему? Они ее получат. Они хотели розу? Они получат розу с такими ядовитыми шипами, что сами попросят пощады.       Удовлетворившись этим, Лиза приготовила себе чай с валерианой, пустырником и мелиссой, добавив две капли макового молока, и ушла спать под боком у мужа практически с чистой совестью.

***

      Лиза проснулась оттого, что не могла пошевелиться.       Эймонд спал на спине, откинув одну руку в сторону, а второй прижимал ее к себе с такой силой, будто боялся, что она растворится в утреннем тумане. Она полностью свернулась на его груди, уткнувшись носом в плечо, и его пальцы мертвой хваткой вцепились в тонкую ткань ее сорочки на пояснице.       Это было трогательно, но Лизе было неудобно так лежать.       — Эймонд… — прошептала она, толкая его в плечо. — Пусти.       Никакой реакции.       — Я серьезно, — Лиза ткнула его пальцем под ребра. — У меня все затекло.       Он недовольно нахмурился во сне, что-то пробормотал на валирийском и перехватил ее поудобнее, теперь уже обеими руками, окончательно лишая любых шансов на освобождение.       Лиза закатила глаза к потолку.       Великие боги, она вчера подделывала карты и планировала убийство неизвестного количества людей, а теперь не может даже пошевелиться, потому что ее муж вообразил себя драконом, охраняющим сокровище.       — Ты невозможен, — прошептала она ему в ключицу.       Он довольно что-то буркнул, как будто услышал комплимент.       Лиза попыталась высвободить хотя бы одну руку, чтобы дотянуться до стакана с водой на тумбочке, но когда она уже почти коснулась стекла, Эймонд резко дернулся и притянул ее обратно так, что она оказалась снизу и могла видеть только его подбородок и разметавшиеся по подушке серебряные волосы.       — Эймонд! — зашипела Лиза. — Слезь!       — М-м-м? — промычал он, открывая глаз, но не спеша менять позу.       — Слезай, — потребовала Лиза.       — Нет, — Эймонд снова закрыл глаз и уткнулся носом ей в шею. — Ты теплая.       — Я сейчас стану холодной, если ты не дашь мне встать!       — Зачем тебе вставать?       — Затем, что я хочу пить!       Эймонд, не открывая глаз, протянул руку к тумбочке, нащупал стакан и поднес к ее губам.       Лиза сделала глоток, чувствуя себя полной идиоткой.       — Спасибо, — буркнула она.       — Пожалуйста, — он забрал стакан, поставил обратно и снова обнял ее, теперь уже более расслабленно, но все-таки не давая подняться. — Еще рано.       — Откуда ты знаешь? Ты даже не видел, который час.       — Вхагар еще не просыпалась. Значит, рано.       Лиза фыркнула, но спорить не стала — в конце концов, может, это ее последнее такое утро. Может, там вообще нет никакого Медвика и это просто ловушка… но тогда откуда они точно знали их шифр? Если бы не эти строчки, она бы и не подумала верить, сразу показала бы письмо Эймонду и он бы искал автора, перекапывая весь город и весь замок, а так…       Можно было сказать ему, но попросить остаться в стороне. Последить, подождать… если он сам сто раз говорил, что будет ее слушаться…       Нет, подумала Лиза, в этом случае вряд ли. Лучше было не рисковать. Одно ее слово «мне угрожали» и Свиная Башня сгорит вместе со всеми причастными.       Или?..       Лиза посмотрела на Эймонда.       Он спал — по-настоящему, впервые за последние дни без лихорадочных метаний и бреда. Похоже, аконит окончательно вышел, и можно было не переживать, что принц-регент не доживет до Совета — доживет и похоронит там всех, кто посмел хотя бы шаг в сторону сделать без приказа, включая Отто и Алисенту; хотя, зная все сложности их отношений, их Эймонд похоронил бы первыми. Он был уже в абсолютном порядке и мог хоть прямо сейчас седлать Вхагар и лететь жечь Харренхолл.       Она могла бы разбудить его и показать письмо, и тогда… что?       Эймонд прочитает. Эймонд взбесится. Эймонд прикажет сжечь эту проклятую башню дотла вместе со всеми, кто там прячется, и с радостью сделает это лично. Если Медвик там, если его правда держат где-то в подвалах или подсобках… пламя Вхагар не разбирает, где свои, а где чужие.       А если его там нет, и письмо — просто способ выманить ее?       Тогда Эймонд сожжет пустую башню и успокоится, а настоящие похитители (если они вообще существуют) просто подождут другого момента. Или сразу убьют Медвика, если он у них, в отместку за сгоревшую засаду.       Он не сможет ждать и наблюдать со стороны. Он — дракон, его первый импульс — жечь, и она любила его за это, но именно сейчас эта любовь мешала. Ему было плевать на весь мир, кроме нее. Он поставил на место свою мать, так эффектно ткнув ее носом в присягу Хайтауэров Тиреллам, что Лиза чуть не зааплодировала. Он обещал отрезать голову своему деду, если тот посмотрит на нее косо. Наконец, он сам пытался себя убить аконитом, потому что она рассердилась.       Это все еще пугало, это восхищало, это вызывало в ней бесконечный нежный трепет, но — это же распространялось на всех, в том числе на ее брата. Эймонд не услышит «он может быть там», Эймонд услышит «Лизе угрожают», и поверит в блеф, потому что… да потому что это драконья логика. Зачем проверять? Надо жечь.       Наконец, даже если бы оказалось, что Эймонд готов ради нее даже сдерживать в узде свое пламя… то что? Допустим, он наблюдает с расстояния, достаточного, чтобы его не заметили… и? Если на нее нападут, он мгновенно себя выдаст, он не сможет просто на это смотреть. Если не нападут, решат быть вежливыми и просто поменяют схемы на ее брата (Лиза в это не верила, но просчитывала все, что приходило в голову), то… зачем тогда вообще кому-то за этим наблюдать?       Если бы речь не шла о Медвике, у Лизы не было бы не единого колебания, но…       С другой стороны — а если ее действительно убьют?       Отец мгновенно перережет все поставки в столицу. Никакого хлеба, никакого войска, ни единой крошки из Хайгардена; если хоть кто-то из вассалов ослушается — он лишит их земель, имен и будущего, и, возможно, просто двинет армию на столицу, не разбираясь уже, где Черные, где Зеленые, особенно если окажется, что погиб и Медвик. Головы Хайтауэров полетят первыми.       Эймонд сойдет с ума и спалит полгорода, прежде чем кто-то успеет ему объяснить, что случилось. В процессе он может сжечь и Деймона, и Рейниру, и всех бастардов на драконах, но может и не сжечь, потому что ярость придает сил, но затмевает разум. Вхагар — Завоевательница, но против сразу нескольких ящеров, особенно таких больших, как Вермитор и Среброкрылая, шансов у нее намного меньше. Если Эймонд тоже погибнет, тогда всему конец — Хелейна останется одна с детьми, Эйегон никогда не проснется, а Дейрон слишком молод, чтобы удержать власть. Алисента и Отто переругаются, деля регентство, и Рейнира просто войдет в город по колено в пепле… чтобы сразу встретить войско Хайгардена.       Лиза устало прикрыла глаза — она всегда знала, что имеет ценность, но никогда не думала, что настолько, и это было приятно, но все-таки… слишком сложно.       Наконец, если она умрет, она… будет очень сильно скучать. В смерть навсегда Лиза не верила, ей казалось, что люди — как цветы, как в той песне — растут из земли, пуская ростки в небо, и рождаются снова, пусть уже и другими… но тогда они другие. Они ничего не помнят. Ее прежняя жизнь просто исчезнет, а она только-только начала жить, поставила на место Малый Совет, получила в руки невиданную власть, влюбилась в своего мужа…       Лиза испытала такую острую жалость к себе, что чуть не расплакалась.       Вдруг рука Эймонда на ее талии вдруг чуть заметно дрогнула, и, не открывая глаз, он притянул ее ближе, уткнулся носом в макушку и что-то неразборчиво пробормотал. Будто даже сквозь сон почувствовал, что ей грустно и страшно… Лиза моргнула, и слеза, которую она так старательно сдерживала, все-таки скатилась по виску и потерялась в его волосах.       Ладно, подумала она, закрывая глаза. Она попробует. Если все получится — все будет хорошо. Если нет — все сгорит.       В конце концов, это было почти приятно — знать, что за тебя сожгут мир, не оставив и пепла.

***

      В следующий раз ее разбудило движение.       Лиза приоткрыла глаз и тут же наткнулась на взгляд — Эймонд опирался на локоть, нависая над ней, и смотрел на нее сверху вниз. В единственном глазу не было ни следа лихорадочного блеска или мутной сонливости — так смотрят хищники, которые только что проснулись и уже оценивают территорию.       — Ты как? — спросила Лиза.       Он моргнул, будто вопрос был странным.       — Нормально.       Лиза скептически приподняла бровь.       — Рукой можешь пошевелить?       Эймонд послушно поднял руку, и сжал и разжал пальцы без дрожи и без усилия.       — Могу.       — Голова не болит?       — Нет.       — Глаз?       — Не жжет.       — Ноги?       Вместо ответа он резко сел, скидывая одеяло, прошелся по комнате, остановился у окна и отдернул штору. Солнечный свет ярко залил комнату, но Эймонд даже не поморщился.       — Видишь? — он повернулся к ней. — Все.       Лиза смотрела и не могла отвести взгляд.       Серебряные волосы, еще вчера тусклые и спутанные от лихорадки, сегодня горели на солнце чистым расплавленным металлом. Шрам, который в темноте казался просто тенью, прочерчивал резкую линию от брови к скуле — и сапфир в глазнице вспыхивал синим, когда он поворачивал голову. Кожа, еще недавно серая и прозрачная, обрела тот особый, фарфоровый оттенок, который бывает только у Таргариенов — бледный, но живой, с золотистым отливом там, где солнце касалось ключиц и скул. Мышцы перекатывались под кожей с ленивой грацией сытого леопарда… Живой, здоровый, опасный — и такой красивый…       Почувствовав ее взгляд, Эймонд обернулся. Луч солнца ударил в сапфир, и на миг Лизе показалось, что у него два глаза — один живой, теплый, смотрит на нее с недоумением и нежностью, второй — холодный, синий, и сияет как звезда, упавшая с неба.       — Что? — спросил он, нахмурившись. — У меня что-то с лицом?       — Просто пытаюсь понять, как это происходит, — пробормотала Лиза. — То есть… я раньше видела такие отравления. Один наш лесничий по ошибке добавил корень дикого аконита в похлебку вместо хрена, ну и… и все. Хотя мейстер Арвин его лечил. А ты…       Эймонд пожал плечами.       — Я Таргариен.       — А, ну да, — усмехнулась Лиза. — Я думала, это помогает только в случаях… как у Хелейны. Но раз драконья кровь выжигает яд, я это запомню.       — Уже прикидываешь, как меня убить? — он лукаво прищурился.       — Что ты. Сейчас это было бы слишком глупо, — хихикнула она. — Я потратила на тебя кучу нервов, все силы несчастной Танси и весь свой запас живицы. К тому же, если я решу от тебя избавиться, аконит будет последним, что я выберу, раз он не действует.       Эймонд коротко рассмеялся, медленно направляясь назад к кровати. Солнечный свет из окна преследовал его, золотя рельефные мышцы спины и плеч.       — А что бы ты выбрала?       Лиза не успела и глазом моргнуть, как он оказался совсем рядом — слишком близко для простого разговора.       — Что?       — Если бы решила избавиться. Что бы выбрала?       Лиза задумалась. Вариантов было много и она по сотне раз перебрала их в Горьком Мосту, и совсем недавно, когда на него злилась, и один тогда действительно показался самым… интересным. Не то чтобы она всерьез собиралась это использовать, но…       — Это был бы поцелуй.       Эймонд приподнял бровь.       — А я думал, что-то более смертоносное.       — О, это только кажется милым, — Лиза хищно усмехнулась. — Я приняла бы антидот, нанесла бы на свои губы концентрированную вытяжку из черного морозника и пыльцы ночной тени, поцеловала бы тебя, и… и все. Через десять минут ты засыпаешь навсегда, а я объявляю себя леди-регентом официально.       Он коротко рассмеялся.       — Истинная милость Хайгардена — шипы, спрятанные в бархате. Если я когда-нибудь и должен буду сдохнуть, то пусть это сделаешь ты.       — Только не сейчас, — уточнила Лиза.       Эймонд наклонился, упираясь ладонями по обе стороны от ее головы.       — Помню. Твои нервы, твоя служанка и весь запас живицы.       — Не только, — она протянула руку и провела кончиками пальцев по его скуле вниз по линии челюсти к подбородку, где уже начала пробиваться утренняя щетина. — Убить тебя было бы просто преступным расточительством даже для Хайгардена, привыкшего к роскоши. Ты слишком красивый.       Он подался еще ниже, так что кончик носа коснулся ее щеки.       — Какая ирония. Величайший всадник Вестероса помилован только потому, что удачно вписывается в интерьер Красного Замка. Если ты и дальше будешь так откровенно любоваться, я решу, что могу вообще не надевать доспехи и буду ходить обнаженным. Как думаешь, Отто оценит или у него случится удар прямо на пороге Малого Совета?       Лиза хихикнула.       — Если случится, его я откачивать не буду даже при всем уважении к Хайтауэрам. У меня нет золотарника и оленьего мха. Пусть Орвиль морочится.       — Значит, я могу ходить голым, и единственная угроза — что мой дед упадет в обморок?       — Ну, — Лиза сделала вид, что снова задумалась, — еще Алисента. Она точно упадет. И, возможно, попытается тебя прикрыть своим плащом, чтобы не позорить дом.       — А ты?       — А я буду стоять рядом и собирать ставки.       Эймонд коротко рассмеялся, а потом вдруг резко наклонился и поцеловал ее, и на мгновение мир для нее перестал существовать — исчезли стены замка, исчезли страхи за Медвика, остался только этот невыносимый жар и запах шторма… а потом поцелуй прекратился.       — Знаешь, — вырвалось у Лизы, — я думала, как сама хотела бы умереть. Точнее… выбирать нельзя. Но потом… я хочу, чтобы там было много роз. Только красных… ярко-красных, как кровь.       Эймонд мгновенно напрягся.       — С чего вдруг ты об этом заговорила?       — Ну раз уж мы обсуждаем, как можно тебя убить, почему нет?       — Потому что это разные вещи, — он обхватил ладонями ее лицо, не позволяя отвернуться. — Я всадник Вхагар, я выжил после аконита, я привык к запаху гнили за спиной, а ты… какое ты вообще имеешь право?! Ты что, хочешь меня добить?! Ты думаешь, это забавно?!       — Я просто… — растерялась Лиза, — подумала…       — Тебе нельзя про это думать! — Эймонд встряхнул ее за плечи. — Подумала она! Тебе больше думать не о чем? У тебя в руках архивы Косолапого! У тебя списки предателей, ключи от всех потайных дверей и грязные тайны половины Вестероса! Думай о том, чьи головы полетят следующими, если тебе так не терпится увидеть кровь!       — Кстати про головы, — она покосилась в сторону окна. — Дейрон уже должен был сжечь заслоны на Розовом тракте.       — Не смей переводить разговор! — рыкнул он. — Почему ты говоришь о смерти? Отвечай!       — Я же сказала — просто подумалось…       — Ты не думаешь просто так. Ты не говоришь просто так. Ты просчитываешь каждый шаг и каждое слово, и такие мысли тоже не приходят просто так. Что случилось?       — Ничего не случилось.       — Не ври! — Эймонд снова ее встряхнул. — Ты молода, ты здорова, ты не носишь дитя, чтобы бояться родильной горячки, и с чего вдруг плетешь это про розы? Тебе угрожали? Отто? Ларис? Алисента? Кто?!       — Мне… — Лиза быстро перебрала в уме варианты, — …приснился сон. Наше кладбище в Хайгардене. Там много роз и мне там было спокойно. Это был даже не кошмар. Все в порядке.       — Сон, — повторил Эймонд.       — Сон. Прекрати искать тайные смыслы в каждом моем слове, я же не Ларис! — вспыхнула она. — Я что, не могу видеть сны?       — Ты не представляешь, как я ненавижу сны в этом доме, — он медленно покачал головой. — Обычно в них нет ничего хорошего.       — В моем доме это просто красивые картинки по ночам, — отрезала Лиза. — Так что либо иди на совет и тряси там золото из Тайленда, либо поцелуй меня снова!       Пару секунд Эймонд изучающе на нее смотрел, но потом накрыл губы новым поцелуем, и на совет ушел только спустя полчаса.

***

      Что с Лизой происходило, Эймонд понятия не имел, но она вела себя странно.       Когда он рассказал ей, как прошел совет — она просто выслушала и никак не прокомментировала то, как Уайлд полчаса зачитывал список логистических проблем, и Эймонд думал, что Орвиль уснет и свалится со стула. Обычно Лизу такое смешило, но сейчас она улыбнулась так, будто с ней говорила Алисента — вежливо, но не слушая.       На обед Лиза приказала подать столько всего, что стол ломился под тяжестью блюд — нежная ягнятина, запеченная с розмарином и розовым перцем, хрустящие побеги спаржи, артишоки в белом вине с чесноком, засахаренные ломтики грейпфрута и имбиря, посыпанные мелкой крошкой из морской соли, и гранатовые зерна, рассыпанные по колотому льду в вазе. Все это она ела с таким аппетитом, будто старалась насытиться впрок, и глаза у нее блестели как-то лихорадочно.       Потом она вышла в сад. Эймонд не последовал за ней открыто, но спрятался за портьерами у окна на верхнем ярусе, и наблюдал — она уединилась в самом дальнем уголке сада, где кусты красных роз сплетались в высокую живую изгородь, смотрела на эти розы, гладила и целовала бутоны, и выглядело это еще более странно. Красные розы во сне, красные розы наяву… много еды… разговоры о смерти… то, что она была будто где-то далеко…       Что с ней не так?       Наблюдая за тем, как в рыжих волосах сверкают солнечные блики, Эймонд принялся анализировать.       Заболела? Нет. Она выглядит абсолютно здоровой, и даже если бы заболела — мгновенно начала бы лечиться. Это же Лиза. Она мейстер в юбке.       А если болезнь неизлечима?       Тоже нет. Тогда она бы сидела не у роз, а помчалась к Орвилю и к Отто — за информацией из Цитадели. Она понимает, что ее жизнь важна и не стала бы ждать, сложа руки.       А если узнала, что беременна?       Эймонд сузил глаз, мысленно отматывая дни назад — последний раз они были близки неделю, может быть, две назад. Это тоже отпадало, потому что Лиза пила лунный чай. Если забыла и не выпила — выпила бы что-то другое, и тогда точно не говорила бы о смерти. Какой тогда смысл?       Значит, ей угрожали. К ней уже пытались подобраться, только издалека, и если пытались ударить по ее связи с ним, Эймондом — то об этой связи знали. В первый раз не получилось, так что могли попробовать снова.       Тогда почему она ничего ему не сказала? Лиза не была похожа на девушку, которая стала бы кого-то защищать. Она выросла в Хайгардене на идеалах рыцарства, где жертвы приносили ради нее, и ерундой вроде «нельзя убивать людей» не страдала. Если бы ей угрожали, она бы тут же пришла к нему и показала пальчиком, кого жечь.       А если угрожали через него? Чем-то, что связано с ним, что бы это ни было, и ему говорить она боялась или стеснялась?       Тогда она пошла бы к Отто, потому что проблемы внука — это в ее картине мира прямые проблемы деда, и все решал бы Отто, а Эймонд мог даже ничего не узнать. Это было немного обидно, но если бы у него был выбор, он предпочел бы это.       Значит… это связано с ней. С ней самой? Нет, тогда она бы сказала «Эймонд, жги их». Значит, это ее семья. Отец, мать и… кто там у нее еще был? Брат. Старший. Эймонд немного его запомнил, потому что он был чем-то похож на Лизу и смотрел на принца слишком угрожающе, а он запоминал тех, кто смотрел на него угрожающе. В отличие от ее родителей, ее брат не остался в Хайгардене — он повел за собой войско.       Если ей угрожали жизнью брата, но она ничего не сказала ни Эймонду, ни Отто — значит… нельзя было говорить. Обычно шантажисты выставляют именно такие условия.       Если она купилась… значит, у этих шантажистов были веские доказательства. Очень веские. Может, прядь волос или палец. Или информация, которую могли знать только некоторые избранные.       Значит, Лиза ничего ему не скажет, как бы сильно он ее ни тряс. Значит, надо трясти других.       Танси.

***

      Танси обнаружилась в малой гардеробной — складывала бархатное платье.       Дверь распахнулась с таким ударом, что петли взвыли.       — Вон. Все вон! — рявкнул Эймонд на двух младших служанок, и те испарились быстрее, чем дым от свечи, а Танси осталась стоять, вцепившись в ткань платья. Не дав ей времени попытаться дернуться, за один шаг он приблизился и схватил служанку за подбородок, заставляя смотреть себе в лицо.       — В-ваша ми…       — Заткнись, — перебил он. — У меня нет времени на твои реверансы. Что вчера делала леди Лиза? Какие ей приходили письма? Кто с ней разговаривал? Отвечай.       Танси затряслась.       — М’леди мне не говорит…       — Тогда говори, что ты видела! — он чуть сильнее сжал пальцы, и Танси всхлипнула.       — Вчера… м’леди стала какая-то… грустная после работы в архиве… и выпила чай… добавила две капли мака… чтобы лучше спать…       Значит, в архиве… значит, это было письмо. Настолько пугающее, что ей пришлось пить снотворное. Может, все-таки посылка с пальцем.       — И… — Танси болезненно зажмурилась, — вчера м’леди велела мне достать ее самый простой плащ, серый, в котором она похожа на обычную горожанку, и… спустилась к казармам, где стоят люди из Хайгардена… те, что приехали с ней и остались здесь как ее личная свита. Я не смела идти следом, она велела мне ждать у поворота, но… я видела, как к ней вышли четверо ее гвардейцев, и она… отдавала им приказы. Я не слышала слов, но я видела их руки… они говорили жестами… я не знаю, что это значит, клянусь! Потом один гвардеец кивнул и тут же ушел в сторону складов с поношенным платьем… и м’леди вернулась в замок…       Эймонд медленно кивнул — значит, все-таки Лиза позаботилась о защите. И, конечно, она взяла бы с собой смазанный ядом кинжал.       И толку? Четверо человек, даже если они умеют драться, — это не армия. Это отряд прикрытия, который перебьют за минуту, если нападающих хотя бы вдвое больше, а нападающих будет больше, потому что те, кто устроил засаду, знают, что она может привести охрану. Кинжал тоже не поможет. Да, она сможет убить одного, может, двоих, если повезет — он сам ее учил и трезво оценивал, на что она способна, но когда на нее бросятся со всех сторон, яд не спасет — его просто не хватит на всех. И если ее окружат, то пока она ударит одного — ее схватит или ударит второй.       И что ему делать?       Говорить с ней нельзя — слушать она не будет, может только наделать глупостей. Если она собирает гвардейцев и приказывает переодеваться — она выходит из замка и это логично, в замке она слишком защищена. Пойти с ней открыто нельзя. Значит, надо пойти следом тайно — так, чтобы она не заметила.       — Танси, — вспомнил Эймонд про дрожащую служанку. — Слушай меня внимательно. Ты ничего мне не говорила. Ты ничего не знаешь. Если Лиза спросит, я просто проверял, как идут дела с бельем. Поняла?       Танси кивнула.       — А теперь иди, — он разжал руку, отпуская ее. — И молись всем богам, чтобы я успел.