Wicked games

"Это было явно не самой лучшей идеей"

Лаборатория

9 a.m.

Хаотичная и наляпистая схема лёгким движением локтя неизбежно сдвигается, слетая с края, затем успешно приземляется куда-то в сгущённые под столом тени, утягивая за собой раздражённый, не без усталости, вздох. Прошло около трёх лет с тех пор, как заурядный помощник декана поставил на кон собственное положение, поддержав довольно авантюрного студента с идеями, выходящими за рамки обыденности и, пожалуй, правил. Да, речь идёт ни о ком ином, как о Викторе — гениальной, не шибко социальной фигуре, развидевшей в идее чумазого преступника не просто надежду на будущее — нечто более великое, нечто масштабное. Веру! Искру, запалившую вот-вот угасающий огонь жажды открытий; она подобно маяку: затмила своим светом тусклый фонарь Смиренности, выжигая её сантиметр за сантиметром. Яркий прожектор, ослепляющий сетчатку; потянешь к нему руку и она обожжётся. Этот юноша имел потенциал. Виктору легко было признать это не только в думах — словами. Даже в первый день знакомства он не постеснялся обозначить исключительность, хотя обычно к диалогам не расположен. Талис завораживал, пугал и одновременно интриговал своими мыслями. Горел ими так же, как когда-то горел маленький мальчишка, в забытьи пускавший самодельный кораблик по заражённой токсинами воде. Мальчик, давно забытый уже взрослым и вполне складным на ум мужчиной. В этом эмоциональном и мечтательном лице Виктор видел шанс. Шанс для доброй доли города, шанс на улучшение жизни и шанс стать кем-то более значимым, чем просто помощником. Тратить свою гениальность на «гениальную» способность Хеймердингера заболтать любое живое существо — не в обиду профессору — просто кощунство. Будучи жильцом нижнего города (в коем не понаслышке жизнь хуже некуда), его персона, на удивление большинства, смогла продвинуться к самому Основателю, только благодаря примечательному таланту. За многие годы пребывания в академии он стал способным изобретателем и учёным, однако ж упираться в потолок своих возможностей из-за знаковой фигуры не планировал. Да, слова Йорда не теряли смысл: затея по всем канонам мира была опасная, вопиющая, если не летальная! Но кто сказал, что новшества в принципе людьми не воспринимаются чем-то опасным? Человеческий мозг, по статистике, неизвестность определяет как угрозу. То бишь, любое открытие включает в себя процент риска, и если не физического, тогда ментального. В таком случае, людям отказываться от совершенствования тех вещей, которые уже знакомы? От нововведений, от непредвиденного? Страхи декана были уместны, но они же и являлись пережитком прошлого и, что плачевно, губили будущее. Они губили десятки светлых умов, губили революционные сподвиги, губили шарм радикальных новшеств, в том числе ограничивали учёных во многом. Джейс со своим безумным стремлением мог создать будущее. Будущее, способное освободить дорогу в лёгкую жизнь. Путь в мир, где страдания сводятся к минимальному коэффициенту, благодаря новейшим технологиям Хэкстека — разве ради этого не стоило попытаться? Разве не для этого создана наука — улучшать жизнь? Расширять мир? В конце концов, нейтрализовать острые проблемы. Единственное, чего не хватало проекту на тот момент — лёгкой руки второго учёного, с коим дело пошло бы куда стремительнее, и раз уж ситуация располагала.. кто Виктор такой, чтобы отказываться от возможности? Почему бы не предоставить малейшую помощь. Всего-то нужно стать на сторону и подтолкнуть Талиса, не больше. В какой осадок выпал бы прежний помощник декана, услышь он от себя нынешнего, что в этой небольшой помощи затаился целый мир, выворачивающий обыденности наизнанку. С момента, как Виктор помог Джейсу стабилизировать аметист — многое поменялось и очень многое открылось. Профессор заваливал их дуо наставлениями и новым материалом, естественно, для упрощения жизни (хотя не грех сказать, что моментами материал был совершенно докучлив). На беду, открытия в том числе поджидали Виктора под соусом всех прелестей работы с Талисом.. И словом "прелестей" он подразумевает небольшие недостатки, очевидно. — Может, попробуем другую конструкцию? Моя вчерашняя схема уже не кажется устойчивым вариантом— Привычно по лаборатории раздаётся чёткий, бархатистый голос, и подобно пуховым перьям его отзвук щекотливо порхает у виска, норовя растормошить сонливость. Тон неловкий, погруженный в сомнения; силуэт плечистого произведения искусства, не иначе выгравированного из благороднейшего мрамора во всей вселенной, расположился всего в паре метров, белым пятном пугая серые оттенки помещения. Мимика его фонит разочарованием. Лицо прогресса, «Золотой мальчик», или... как там его начало называть высшее общество? Ох, избавьте бедного коллегу от подобных словосочетаний! Безобразие — применять такие громкие титулы к тому человеку, каким его знает наш скептик. Вы хоть представляете, как забавно сравнивать эти слова с обычной повседневностью, в виде не соблюдающего технику безопасности Джейса, вечно роняющего себе на пальцы что-нибудь тяжёлое или режущее? Или вот, например, можете вы подумать, что «Золотой мальчик» в лёгкую способен оказаться без денег, потеряв по пути только что купленную булочку вместе с кошельком? Потеха! Антитеза доходит до абсурда, но в том и прелесть: Виктор знает, что за этими кричащими именами скрывается самый обычный человек и, быть может — в чём он не уверен — Друг. — Ты вчера предложил это на границе бреда и сна, — Речь с особым акцентом вылетает ленивой мишурой, разбиваясь стекольными осколками об идеальное произношение собеседника. Пугающий контраст тембров и качества голоса. Худая ладонь неприятно стукается о спинку стула, когда звучит мягкое: — Ты должен был меня остановить раньше— — Я пытался, — Кратко отсекает Вик, понуро разглядывая пол в поисках бумажки, — Так что, у тебя есть предложения получше, Мистер? — Как с языка: не то, чтобы раздражённое, скорее подковыристое обращение, скептически выделяющее «Мистер». О стену стукается предопределённый цок языка — издаёт его напарник — и Виктор внутренне приходит в гармонию с самим собой, довольствуясь, смакуя с заговорщической улыбкой. "Вечно одна и та же реакция на подколки" Джейс со спокойствием совы вглядывается сначала в безобразную зарисовку на отжелтевшем папирусе, подбирая слова; ведёт глазами уверенно, обращаясь к высушенному, уж немного припрятанному под каштановыми прядями лику. Свойственной мягкой сиплостью продолжает, выгибая бровь и машинально наклоняя голову набок: — Мне кажется тот вариант, что ты предлагал, мог бы легко скооперироваться с моим предыдущим? — Он делает паузу, кончиком языка смачивая пересохшую кожу губ, — Тогда у нас будет целая.. Мм. — Башня? Смахивая с лица улыбку и возвращая схему на законное место, сидящий выпрямляется, незамедлительно выстреливая желанное продолжение фразы. Взирает на макет, хмурит широкие брови, мелко поведя кончиком носа вниз, пока расслабленный обладатель широкой, ребяческой улыбки, наблюдает со стороны, незаметно похихикивая. "Опять этот вид.. Хах" Джейсу всегда выдавалось непозволительно частое преимущество приковать пару позолоченных «яблок» к смешной мимике соратника. Ну невозможно было не умиляться с этого носа — какие законы нарушила природа, чтобы сделать другу настолько смешную физиономию? Ну, не смешную.. Необычную? Нос, с едва ли приметной горбинкой, круглым и большим кончиком; глаза впалые, с остринкой внешних уголков; широкие и характерные брови, склонённые хмуростью; скулы, о которые, кажется, можно руку изрезать. Всё в этом лице необычно. Всё.. Поэтично и художественно, вплоть до притягательности: "Как обычно растрëпанный" — Губы на одну сторону тянут ухмылку, выталкивая из лёгких странный смешок. Восторг, пригретый под сердцем, убежал куда-то прямо к зеркалу души — во взгляд. На теплой палитре кожи затесалась мелкая ямочка, у левой щеки, в теле же селится приятная лёгкость, отдавая радушием и, скорее всего, родственностью. Внешний вид, манера речи, поведенческие привычки — всё за три года сотрудничества стало привычным пунктом в календарных отметках. Пока Виктора занимала работа, Талис с упоением разглядывал, разглядывал, прямо в эту секунду.. Затем мелкий саботаж с поличным поймали желтизной чужих глаз. Джейс отвлëкся моментально на доску, мыслями всё ещё оставаясь за тем же: до чего у друга необычная внешность. Иным было в непривычку воспринимать вид Виктора, совершенно не играющий с комплектацией и.. Шармом Талиса. Тому же зрелась некая отдушина. Виктор не невзрачный, далеко нет! Пытается таким казаться себе, людям вокруг, да в противовес есть всеми любимый Джейс, который знает, уверен, повторяет как испетую аксиому: тот ярок. Привлекателен теми малыми деталями, повсюду разбросанными на участках кожи, на конечностях. Привлекателен непривычными чертами. Прекрасен своей неидельностью, тогда как внешний вид Талиса — это сплошь привлекающая внимание «безупречность». Только шрам нарушает всю композицию, и хвала той отскочившей детали, а то глянешь в зеркало там вместо человека — восковая фигура без единого изъяна, укравшая форму учёного. Эта удивительная простота и... Человеческое несовершенство в Викторе — есть истинный идеал. Пускай из года в год внешность подвергается изменениям, о причине коих молодой деятель может лишь догадываться. — Вызываю своего напарника, витающего за пределами этого кабинета, прошу принять поступающее сообщение. Длинные густые ресницы парой взмахов рассекают воздух. Брюнет прочищает горло, и с дурной, неловкой улыбкой возвращается в реальность. — Сообщение принято. Его одаряют сменяемой милостью: — Можно попробовать. Давай пока что остановимся на разработке быстрых схем, каждый выдвинет свою, а потом придем к корректировке и выявлению ошибок, — Всякая усталость в тощем теле сходит на нет, уступая интересу и запалу. Щуплые и мозолистые пальцы уверенно охватывают карандаш, приступая тут же к наброску, и нет, ему даже не надо взглянуть на схему Джейса ещё раз, она отпечатана в памяти. Оба запоминают довольно быстро предложенные варианты — дотошная особенность с самого начала работы. Следующая фраза из уст пилтоверского гения вызывает тёплое покалывание в районе грудной клетки: — Значит, поступаем, как всегда, — Кидает мужчина слова, словно мягкие подушки, запечатывая их в тысячный слой из шёлковой непринуждённости. Как всегда. Хах. Пожалуй, в этом что-то было.. Где бы он ещё услышал такие слова, не согласись с самим собой в роковой день? Воцаряется рабочая идиллия: она отдаёт графитом, слабо укрытым под ноты отсыревшей бумаги. Звуком карандашей или мела вплетается под корку сознания; каждый занимается своим делом, шурша, перемалывая мысли, пока привычный ход не пресекают предложением: — Может, включим радио? Ох, эта фирменная фраза, на которую каждый раз Виктор теперь реагирует, как на головную боль — то ли досадливо, то ли безвыходно. "Это ПРАВДА было далеко не лучшей идеей." С полгода назад Джейс решил внести в их нерушимый покой.. красок. Поинтересовался, можно ли ему притарабанить сюда радио, на что получил растерянное, ничего не подозревающее «да». Знал бы тогда наивный заунец, любящий тишь да гладь, чем в итоге обернётся согласие! Вы не подумайте, Виктор не против музыки! Она обогащает людей культурой и развивает интеллект, выполняет историческую функцию, предоставляет эмоциональную разрядку (и что там ещё по причинам, почему он должен с ней мириться взамен тишине?). Его смущает другое. Побочное свойство. Она подстёгивает индивидуум к синхронизированному с колебаниями частоты физическому проявлению, или человеческим языком: из-за неё людям хочется танцевать. Кто ж знал, что Джейс, далëкий студент научного направления, выглядящий совершенно не как великий ценитель искусства и культуры, окажется одним из этих людей? Окажется любителем неуместно подрыгаться под ЛЮБУЮ музыку. Не успевает V дать ответ, как тут же включается радио, и там играет случайная джазовая песня, что, в целом, приемлемо слушать на мизерной громкости. Благо, незнакомая Джейсу, иначе бесплатное представление неизбежно попало бы в программу сегодняшнего вечера. — Громче включать не буду, не бойся, — От ушей не ускользает упивающийся издевательством тон, по-прежнему приправленный мягкостью. — Спасибо.. — Прозвучало гораздо измученнее и безысходнее, чем должно было. Под катавасию из нот оба продолжают работу, где-то подсознательно один задаëтся вопросом: "Плохая ли это черта?" "Да вовсе и нет" — поспешно, промедлив с две секунды, тут же отзывается ещё незнакомая часть сознания, постепенно дёргая за ниточки податливый мозг и упрашивая глянуть в сторону. Виктор, впрочем, не акцентируется на том. Есть некоторые черты в высоком и неуклюжем Джейсе, заставляющие лишний раз переосмыслить: а действительно было хорошей идеей подпускать его к себе ближе, чем всё остальное человечество? Желание потанцевать, к счастью последнего, в этот список не входит, туда с большей вероятностью заброшены puppy eyes, вечно используемые по назначению в неподходящее время. Нет, правда, как ему удаётся делать этот щенячий взгляд? Абсурдно. В чëм тогда проблема? Ах, деятельность отвлекающа. Никто не просит работать круглые сутки без продыха — самоубийственное дело (проверено студентами и Виктором лично), только... Радостные мелочи могут быть и не такими падкими на внимание! Разве не достаточно просто поесть любимого кремового маффина — о-о, Виктор помнит, что Джейс их обожает — почему приходится слушать музыку, ещё и с визуальной демонстрацией? И вот опять. Эти многофункциональные, ловкие руки без труда обозначают контрольные точки построения в только-только начатом чертеже, когда всё тело успевает параллельно подхватить манеру ещё одного джазового великолепия. Джейс не впервые совмещает два дела одновременно, и повезло ещё: он не увлёкся настолько безвозвратно, сохранил остатки совести! Сдерживает, наверное, безумный порыв к более смелым проявлениям своей музыкальной любви. Благо, наш скептик не в курсе всё ещё существующей гитары, что вечерами отнюдь не пылится на полках личной комнаты, а вполне себе заходится длинными партиями. Даже не наблюдая, можно совершенно точно сказать — этот пилтоверский самородок определённо, вне всяких сомнений, с самого детства обладал отличным слухом и чувством ритма — доказано сотнями случаев и ритмикой тела. Даже сейчас, не зная песни (что не трудно понять), умудряется предугадывать простейшим образом продолжение аккордов, подтанцовывая. Подыгрывая руками. Карандашом. Мелкозернистой посыпью отзывается снова странное колебание в сердце; жёлтые глаза, похожие отнюдь не на золото, скорее медь, украдкой следуют за этим колебанием, разглядывая мини-шоу. Чему он сейчас поддался — загадка даже для самого мужчины.. "Как же несуразно" — ничего не остаётся, как пустить по лицу усталую улыбку; тонкие губы неконтролируемо растягиваются, Виктор покачивает головой из стороны в сторону, всем своим видом подавая такое тёплое и совершенно безобидное: "Какой же ты дурацкий, Талис.." Может, если бы.. разум не так строго сосредотачивался на работе, Виктор лицезрел расширенные способности этого, не побоюсь ляпнуть, непризнанного артиста. Как и в случае с тактильностью, он не в восторге от подобных махинаций, а посему на 100% уверен — Джейсу приходиться держать себя в руках. В какой-то из сторон внутренней дискуссии, скажем, на 97,6% помышляет, что так и должно быть. Пускай танцует за пределами кабинета — что ему? Однако ж, остальной, несчастный кусок мыслей Виктору откликается тонким, смурным слоем. Туманностью синих, наиядовитейших паров — грустью и.. Несправедливостью? Искренность, которой он не ощущал всю свою жизнь — самим же Виктором и разбивается, подобно солёным волнам, о крутые скалы. Талис пытается источить, пытается подогнать форму, осторожничает, как может, но каждый раз отторгается вседоступными законами. И хорошо, если бы Вик замечал. Но V не видит. V защищается. Понадеяться ли, что однажды эти самые скалы падут под силой удара и позволят поглотить себя с головой в бездну тёплого моря? Вряд ли. Вряд ли.