В тени черной скалы

К удивлению Джона, в ближайшие недели охранники его не трогали, если не считать подзатыльника от Рейнолдса на входе в душевую, такой силы, что Джон упал на кафельный пол, разбив нос - он придерживал правую руку левой, пока шел, и вовремя не среагировал. После, злость на Рейнолдса жгла его изнутри настолько, что даже ледяной душ показался почти освежающим. Джон даже решился на стирку робы, чего не делал с самого наступления холодов, так как это подразумевало, что сушить ее придется на себе. Он с остервенением полоскал ком из одежды в раковине, и в какой-то момент просто начал молотить по нему кулаком, явно желая сделать это с чем-то или, скорее, кем-то другим. Тяжело дыша, он, наконец, выпрямился и увидел несколько обращенных на себя удивленных взглядов. «Что?» - огрызнулся Джон, отжимая рубашку с помощью зубов и единственной рабочей руки. *** Через несколько недель, впрочем, он стал понемногу разрабатывать плечо. Раны затянулись, кости и связки, по-видимому, срослись, так как в покое и при небольших движениях рука больше не болела. Поднимать ее высоко, вращать плечом все еще было очень неприятно, но Джон все равно делал упражнения по многу раз в день. Ему не терпелось вернуть подвижность руки. Да и чем еще было заняться? Эмили больше не заходила к нему, однако, он часто видел её в коридоре, спешащей на помощь то одному, то другому. Иногда, чаще всего вечерами, завершая обход, она останавливалась у его камеры, и они могли подолгу разговаривать. Порой они смеялись, порой утешали друг друга, держась за руки под неодобрительным взглядом охранника из конца коридора. Джон знал, что Эмили тяжело, что у нее бывают сомнения – не уйти ли? И никогда не отговаривал её от этого, даже напротив. Сидеть в Черной Скале в качестве заключенного, не имея выбора, было невыносимо. Оставаться здесь по собственной воле, зажатой между молотом и наковальней – представлялось героизмом, граничащим с безумием. Но порой, лежа без сна в ночной тишине, разглядывая низкий бетонный потолок и окно, в которое не видно звезд, он думал – сможет ли он жить дальше без неё? У него ведь тогда совсем ничего не останется… никакой надежды, никакого смысла жить… Или останется? Ведь должно же быть что-то в нем самом, чего не отнять? И он в любом случае будет помнить её… Её заботу, тепло, самоотверженность, свет её синих глаз, вселяющий надежду… Должно быть, теперь даже боль будет для него немного приятнее, ведь она будет напоминать о ней… Да, определенно, это благословение – то, что в таком мрачном месте, в окружении этой безысходности, ему довелось встретить Эмили… Морально готовясь попрощаться с ней, он, тем не менее, ценил каждую их встречу, каждый день, что она была рядом. Несмотря на все еще стоявшие морозы, в воздухе, проникавшем через оконные щели, уже чувствовалось дыхание весны… Дни удлинились, в крохотной бетонной камере стало чуточку светлее… Светлее стало и на душе у Джона. Временами он даже чувствовал что-то вроде счастья – пронзительное, хрупкое, мимолетное ощущение, как дуновение весеннего свежего ветра. Это не было похоже на настоящее счастье, так как до удовлетворенности своей жизнью было далеко. Но он по крайней мере чувствовал себя живым. И чувствовал, что несмотря ни на что, ему все еще хочется ОСТАВАТЬСЯ живым. Реальность Черной Скалы, однако, не располагала к тому, чтобы предаваться блаженству. Джон мог только догадываться о подковерных играх охранников, но Рейнолдс, который долгое время лишь зловеще поглядывал на него, проходя мимо, вдруг будто получил зелёный свет. Без участия Бёрджиса он и еще несколько охранников начали избивать Джона каждые несколько дней. Они даже не утруждались тем, чтобы сначала затащить его в камеру пыток. Напротив, будто намеренно старались придать публичности своим издевательствам, принимаясь за дело прямо в коридоре. Рейнолдс не обладал таким изощренным разумом, как Бёрджис, поэтому чаще всего Джона просто били. Ногами, дубинками. Иногда в дело шел шокер. Однажды кому-то из охранников хватило фантазии облить его кипятком из чайника. Джон отчаянно сопротивлялся, но против 4-5 охранников он мало что мог сделать. Тем более, что через минуту-другую его руки неизбежно оказывались закованы в наручники. Однажды, впрочем, ему удалось пнуть в колено Гонзалеса, лысого охранника. Который, конечно, позже с лихвой за это отыгрался… Все силы Джона уходили на то, чтобы не показать слабости. Не дать своим мучителям почувствовать, что они сломали его… Избить его, толпой набросившись на одного, еще не означало сломать. Он никогда не молил о пощаде (по крайней мере, вслух). Продолжал утверждать, что невиновен, если от него требовали обратного. Не упускал случая ответить охранникам какой-нибудь колкостью, улыбаясь разбитыми губами. Ведь не даром его пытали на виду у других, целью этого было сломать не только его, но и остальных… Скоро у Джона не осталось сомнений, что его показательные избиения имели целью произвести некое впечатление и на Эмили. Впервые став свидетельницей такой сцены, она, предсказуемо, попыталась остановить охранников. Однако это произвело обратный эффект – в то время, как Рейнолдс грубо отстранил ее, остальные набросились на Джона с удвоенной силой. В следующие разы ей ничего не оставалось, кроме как отворачиваться, пряча слезы и сжимая кулаки, пока её грызла вина за собственное бессилие. За то, что она, пусть и под давлением, способна закрывать глаза не нечто столь бесчеловечное… В очередной раз переводя дух на полу камеры после того, как его закинули туда в полубессознательном состоянии, Джон поднял глаза, чтобы увидеть Эмили. Удивительно, но он не слышал, как она вошла. Возможно, все-таки ненадолго отключился. Лязгнул замок, скрипнули сапоги охранника, и его отдаляющие шаги постепенно смолкли в коридоре. Эмили села рядом с ним прямо на пол и взяла его руку, глядя печально и виновато: «Ты как?» Джон слабо улыбнулся: «Примерно как обычно». «Прости, что опять добавляю тебе работы» - добавил он, пытаясь улыбаться. На самом деле, хотя встречи с ней и составляли все хорошее в его жизни, он бы, конечно, предпочел почаще видеться с ней при других обстоятельствах… Эмили улыбнулась как-то особенно грустно. Достала из аптечки марлевую салфетку и, смочив водой, смыла кровь с его лица. Ее тонкие пальцы слегка подрагивали. Джон, морщась, ощупал сломанную переносицу. «Вот черти, второй раз по одному месту…» - подумал он. Нос ему впервые сломали еще неделю назад. И вот теперь снова… Один глаз совсем заплыл, настолько, что не открывался. «Пожалуй, это даже хорошо, что у нас тут нет зеркал» - выдавил он иронично. Ему не хотелось вызывать жалость у Эмили, хотя это и было, в сущности, неизбежно. Он старался вести себя, насколько возможно, позитивно – не жаловаться, шутить, поддерживать её... Основная причина была в желании скрасить её и без того морально тяжелое положение. Сочувствие Эмили к заключенным, переживание всех их страданий, как своих собственных, было очевидно, как и её чувство вины за неспособность что-то изменить. Усугублять это всё Джону не хотелось. Не хотелось и как-то вольно или невольно склонять её к решению остаться только потому, что без неё они тут совсем не выдержат… Но в глубине души Джон осознавал, что есть и более личная причина. Эмили нравилась ему, нравилась как женщина. Ему хотелось тоже нравиться ей… Хотелось, чтобы она видела в нем сильного мужчину… Осознавая всю абсурдность этих мыслей в своем положении, он, тем не менее, понимал, что это еще один источник топлива в его решимости не сдаваться, не представать сломленным ни перед Бёрджисом и другими охранниками, ни перед Эмили… Эмили печально улыбнулась: «Удивительный ты человек, Джон Картер. Тебя всё бьют, а ты всё шутишь…» Нежные руки Эмили расстегнули пуговицы на его груди. Пальцы аккуратно ощупывали ребра. Он охнул от резкой боли, когда под ее пальцами кости захрустели. «Сломаны раз, два, три, четыре ребра…» Ее взгляд упал ниже, где на боку кожа вздулась волдырями и местами слезала от ожога. Она отвернулась, чтобы достать антисептики, мази и бинты, а когда вновь склонилась над Джоном, он заметил ручейки слез, стекающих по ее щекам. Они уже капали на ее темно-синюю форму. «Эй, ну ты чего?» - он слегка коснулся ее колена. Девушка отчаянно помотала головой, облизнув слезы с губ. Она нанесла толстый слой прохладной мази на ожог, потом прикрыла его смоченной антисептиком салфеткой. Джон издал вздох облегчения. «Ты бы знала, как это хорошо» - протянул он. Девушка криво улыбнулась, шмыгнув носом. Несколько секунд смотрела в сторону, будто собираясь с мыслями. "Просто… Понимаешь, я вижу весь этот ужас каждый день…" - она тяжело вздохнула, не зная, как облечь в слова то, что ее мучило. Жаловаться человеку, который явно страдал больше нее, было как-то странно... Но он был единственным, кто мог её понять... Фиксируя повязку, она продолжила. "И если я пытаюсь вмешиваться, я делаю только хуже… Мне приходится закрывать глаза на все это… Я вижу насилие и просто прохожу мимо, раз за разом… Они заставляют меня чувствовать себя соучастницей…" Джон, кряхтя и морщась, медленно сел, обняв ее за плечи. «Они просто пытаются тебя сломать, Эмили. Уже идут на принцип. Но знаешь, почему? Только потому, что в тебе есть, что ломать. Думаю, большинство людей приняли бы их правила игры сразу, особо не мучаясь сомнениями… Большинство людей просто делали бы, что им говорят… Ты же остаешься верной своим принципам, стараешься делать то, что считаешь правильным, даже под давлением… Это вызывает уважение… Ну, или в их случае, раздражение…» Эмили медленно кивнула. Пожалуй, это были те слова, которые ей нужно было услышать. Повернувшись, она благодарно обняла его в ответ. Аккуратно, совсем без давления, ее пальцы скользнули по его спине. «Удивительный ты человек, Джон Картер.» В его объятиях было так хорошо… Тепло его тела, его запах, всё было как будто давно знакомым, почти родным. На мгновение все тревоги оставались где-то далеко, стоило только обнять его… Но все же оставалось кое-что… Девушка медленно отстранилась, сердце в её груди забилось быстрее, когда она наконец решилась задать давно мучивший ее вопрос. «Джон… Скажи честно, за что тебя посадили?» Он смотрел ей в глаза долгие пару секунд, потом пожал плечами: «Не за что». Её бровь чуть шевельнулась в недоверии. Он вздохнул, улыбнувшись одним уголком рта, опустил глаза. «Я работал в ремонтном депо. Однажды один из коллег вышел куда-то во время обеда, через полчаса его нашли неподалеку с перерезанным горлом. Приехали копы, отсмотрев камеры, задержали меня, так как я выходил покурить примерно в то же время. Всего на пару минут... Потом сказали, что на моей рабочей форме нашли его кровь. Понятия не имею, откуда она взялась...» Он поднял взгляд на девушку. «Я его не убивал. Я его и пальцем не трогал. Но суд счел доказательства достаточными, и вот я здесь…» Немного помолчав, он горько усмехнулся: «Не советую пересказывать эту историю охранникам, их это особенно бесит.» Эмили, однако, не улыбалась. Её лицо снова выражало немыслимую печаль. Джон невиновен. Он говорит правду, в этом у нее, почему-то, нет сомнений. Так почему же ей так больно от этой правды? Неужели было бы легче, если бы он оказался убийцей? Да, наверное, было бы легче… Можно было бы себя убедить в какой-то справедливости, вариант от Бёрджиса… Теперь же неизбежно приходится признать, что как минимум один человек здесь подвергается немыслимым страданиям вообще без какой-либо вины… Человека просто выдернули из нормальной жизни и бросили сюда, в этот ад… «Джон… Мне так жаль…» - Она покачала головой. Слезы снова блеснули в глазах. Она прильнула к нему, обнимая и гладя по вьющимся волосам. «Не надо только меня жалеть, Эми. Не повезло, что уж, бывает… В мире много несправедливости. Не знаю, как бы я тут держался, будь я действительно виноват. А знать, что правда на твоей стороне, оно в какой-то мере легче…» В коридоре снова послышались шаги, и, уже не ожидая ничего хорошего, Джон поднял угрюмый взгляд на Рейнолдса. Скривившись, будто от отвращения, тот обратился к Эмили: «Без пяти девять. Выходите, Мисс Хаббард… впрочем, похоже, вас пора насовсем переселить к Картеру, устроить вам тут семейную камеру…» Эмили явно смутилась, она поднялась и начала торопливо собирать остатки медикаментов обратно в сумку. Джон тоже встал, медленно и опираясь на стену. «Спокойной ночи» - шепнул он, коротко обняв ее одной рукой. Дверь отворилась, и, нетерпеливо и раздраженно, Рейнолдс выдернул Эмили наружу, схватив на форменную рубашку, как котенка за шкирку. «Давай уже шустрее топай! Вы б тут еще потрахались, голубки!» Джон среагировал молниеносно, не успев даже подумать. Его рука метнулась сквозь решетку. Он схватил не успевшего опомниться Рейнолдса за ворот и с силой ударил головой о железные прутья дважды, прежде чем резко оттолкнуть. Ошарашенный Рейнолдс упал на задницу. Он коснулся разбитого лба, с удивлением посмотрел на кровь на своих пальцах, потом на Джона. В глазах разгоралась доселе невиданная ярость. «Ах ты…!» Он начал подниматься, но Джон уже был рядом. Рейнолдс не успел запереть камеру. Широко размахнувшись, Джон нанес охраннику удар в челюсть, снова отбросив Рейнолдса на пол. И откуда только силы взялись… Секунды назад он едва стоял на ногах, но сейчас кровь, насыщенная адреналином, стучала у него в висках, и он был готов драться, как в последний раз. «Не смей так с ней разговаривать, скотина!» - процедил он со злостью, копившейся так долго, и наконец нашедшей выход. Со всей силы он пнул Рейнолдса босой ногой в мясистый бок и снова занес ногу для удара, но Рейнолдс успел откатиться и, приподнявшись, с ревом набросился на Джона, повалив его на пол. Пока они катались по полу, пытаясь вцепиться друг другу в горло, с обоих сторон коридора уже неслись охранники. Вдруг завыла сирена – то, чего, на памяти Джона, здесь еще не бывало. «Не стреляйте! Не стреляйте!» - что есть мочи кричала Эмили охранникам, которые уже достали пистолеты. В ужасе и растерянности она отступила к решетке, практически вжимаясь в нее. Но охранники так и не выстрелили – вероятно, опасаясь попасть в Рейнолдса. Гонзалес, Трембли и Росс одновременно налетели на Джона, и, оттащив его от Рейнолдса, заковали в наручники и принялись яростно пинать. Бёрджис приблизился без спешки, однако, также как у Рейнолдса, переводящего дыхание, уперев руки в колени, его лицо покрывали капли пота, а ноздри яростно раздувались. Он был, без сомнения, невероятно зол. «В комнату его» - процедил он. Гонзалез и Росс подхватили Джона под руки, и, не дав ему встать, выворачивая плечи, волоком потащили по коридору. Трембли шел позади, все еще держа пистолет в руке. Бёрджис и прихрамывающий Рейнолдс замыкали процессию. Эмили замерла в замешательстве. Может ли она что-то сделать? Спустя недолгие секунды раздумий, она быстрым шагом направилась вслед за Берджисом. Если кого-то и стоит пытаться переубедить, то это его… Может, это и бесполезно, но ее бездействие точно не поможет, и от попытки вряд ли будет хуже… Хуже уже, пожалуй, некуда… «Мистер Бёрджис! Шон!» - окликнула она его за несколько шагов до тяжелой глухой двери, ведущей в «комнату». Бёрджис остановился, окинув ее высокомерным взглядом. «Да, Мисс Хаббард?» Не дав ей заговорить, он продолжил, со злостью выплевывая слова: «Полагаю, конфликт возник из-за вас? Вот к чему привела ваша… неадекватная привязанность к отбросам. Пострадал наш сотрудник!» Опешив от его осведомленности и от такого толкования ситуации, она не сразу нашлась, что возразить. «Но, Шон, послушайте… Вы несправедливы к Джону Картеру, он вообще не должен здесь находиться, а вы истязаете его… У него более, чем достаточно причин, чтобы озлобиться…» «Несправедлив?» - с искренним недоумением спросил Бёрджис. «Справедливость вершит суд. Мы исполняем наказание». И железная дверь с лязгом закрылась перед ее лицом.