Танец запретной любви

      Вновь метёт: ветром гонит снег по мостовым, бросает его под колёса, копыта, путает ноги прохожим, норовит шали похитить да шапки с макушек посбрасывать. Борис такой непогодой прибывает на семейный обед в родительскую резиденцию на Дворцовой набережной. Время уже перешагнуло полудень, низкое солнце так в центре неба и не повисло — тучами замуровано. Петербург вмиг стал грозным и собранным, завывающим ветром, будто от скорби, между арок домов.       Борис, признаться, за весь отпуск захаживал сюда нечасто — почти всё время проводил с Лэйн, не желая его, драгоценного, тратить на ещё кого бы то ни было. И если в предыдущий месяц приходилось расставаться каждый вечер, то всю последнюю неделю Лэйн оставалась рядом. Они позабыли про длинные-длинные беседы, прогулки и ужины, про кино да картины в музеях — истинное искусство находили в обнажённых телах, по которым губами нежно и страстно, сладко и солоно, без всякой возможности прекратить. А после — просто разговоры без огранки выверенности, правильности каждого слова, пусть в нём даже одна лишь буква на письме; настоящие, искренние, иногда чуть глуповатые, но необходимые.       Лэйн так прочно засела Борису в голову, с такой силой въелась в сердце — ничем не вытравишь, да и нет желания; лишь любить её — отсюда и до конца. Каждый день с большим жаром, с пылкостью, как не любили ещё ни разу и никто.       Чугунные грифоны внимательно наблюдают с балкона за гостем. Борис невольно ёжится — не от взглядов изваяний, колкого холода; поднимает ворот шинели, ступает под своды колонн, входит в услужливо распахнутую дверь. Просторный холл встречает его тишиной, пальто забирает слуга — незаметный практически в этой роскоши, — другой тут же рисуется в воздухе, сообщает, что проведёт в дубовую столовую.       За большими окнами продолжает сыпать снегом: и дорогу устилает, и корку льда на Неве, что так и не оттаяла. Борис, к слову, и не помнит года, когда зима наступала так рано: ложась на поля, брусчатку и крыши в начале октября — да не отступала ни на день, — а календарь меж тем обещает скорую середину ноября.       И грядущая дата не радует: сегодня стало известно, что всего через неделю следует вернуться на фронт. Бориса будто под дых ударили; он, утратив всякое ощущение действительности рядом с нежной бабочкой, усыплённый её трепетом, осчастливленный ласками, и думать забыл, что бушует война с японцами и там его место. Вскоре радость заменит ужас, полотно светлого счастья замарает смрадом пороха, крови, смерти.       — Боренька!       В парадной трапезной уже все собрались. На медных люстрах играют блики, былины глядят со стен глазами картин, а паркет начищен до блеска; в изразцовой печи заходится пламя, даруя тепло и уют.       — Здравствуй, маменька! — Мать Борис приветствует первой, когда она подходит к нему раньше других; целует руки, улыбается, глядя в глаза, подчёркнутые паутинками морщин.       — Борис. — Отец куда более сдержан, и Борис с ним тоже таков; нечего разводить лишние нежности.       — Лёлька! — Сестру обнимает последней.       — Скоро опять уедешь, а я и не видела толком тебя, — праведно возмущается Ольга. — Не дозвониться, не достучаться.       — Ой ли ты пыталась, — смеётся Борис, уже усаживаясь за накрытый белоснежной скатертью стол.       — Ай ли! — Ольга гримасничает, занимая место напротив.       — Дети. — Владимир Александрович их осаживает, после глядит на Бориса с укором: — Но ты и впрямь мог почаще заезжать домой. Уж месяц в Петербурге, но ни слуху ни духу.       — Занят был, — беспечно отвечает тот, принимая наполненный бокал красного Крымского.       — Чем же? — Отец хмурится, отчего меж бровей глубокая складка становится явнее. — По театрам шатался?       — Полно тебе, Володенька! — Мария Павловна старается сгладить конфликт. — После таких жутких месяцев нужен отдых, а где его искать, как не в искусстве?       — Знаю я его искусство! — Кулак ударяет по столу, отчего приборы и посуда боязливо звенят. — По углам балерин зажимать!       Ольга за ложкой скрывает хихиканье: забавляет, когда отец вот так сердится, пышет злостью, будто хорошо истопленная печь, а брат играет в поразительное спокойствие и беспечно отбрасывает светлые пряди со лба.       — Отчего же по углам? — Борис тянет губы в нахальной улыбке. — Я ни от кого не прячусь.       — Кончай дурью маяться, Борис, довольно! — Голос строг и суров, испарина покрывает морщинистый лоб. — Хорошим это ничем не кончится, знаешь же! Не твой это трофей, не гневи Ники, не мешайся!       Мария Павловна прячет аханье в ладонях, прикрыв теми стыдливо лицо, — негоже темы такие поднимать, срам нести к обеду, недозволительно императора обсуждать; Ольга же, душа наивная, глядит вопросительно, ресницами длинными хлопает. А Борис лишь раздражается, что Лэйн не тому, кому нужно, приписывают.       — Возьмись за ум, займись угодным делом, глядишь, и в Петербург вернёшься, и всё по-прежнему будет.       — Не будет. — Борис вдруг поднимается, бросает белоснежную салфетку с кружевной вышивкой на тарелку, куда не успел положить ни куска трапезы, и взгляды обращаются на него. — Лэйн — не трофей. Я собираюсь жениться на ней и не позволю никому посягать на честь.       Ольга глядит с восторгом — надо же, целый любовный роман без книжных страниц; мать уже в открытую ахает и деланно хватается за сердце; отец мрачнеет — хуже грозовой тучи, того гляди молнии метнёт, громыхнёт.       А Борис и сам не понимает, как эти слова сорвались с языка, — он не думал о женитьбе, но сейчас, произнеся подобное вслух, вдруг уверился в правильности, важности, нужности и отступать не собирается.       — Не позволю! — Отец даже не кричит — хрипит, поражённый наглостью сыновнего решения. — Не бывать этому! Никогда не бывать, Борис!       Снова звенит посуда, за хрустальными стенками дрожит багряное вино, словно от страха желает вырваться из стеклянного плена. Даже свет, кажется, больше не такой яркий, пугливо жмурится, пристыженно меркнет, а в воздухе витает кислый привкус чего-то недоброго, растворяясь в установившейся на мгновение тягостной тишине.       — Только в одном случае, — во взгляде Бориса сталь уверенности, — если с войны не вернусь. Всего доброго.       Он разворачивается и уходит, оставляя столовую погружённой в гнетущую тишину. Слуги потупили взгляды, родные умолкли, пытаясь осознать произошедшее, принять решение, какого быть не может и не должно. Где это видано — так дерзить, так плевать на отцовский наказ, так самовольничать и уходить без дозволения.       — Боренька! — Мария Павловна подрывается с места. — Боренька!       — Сядь! — командует ей супруг, а она не слушает, будто слова кого-то иного касаются; спешит за сыном, чьи шаги чеканят по мраморной лестнице и затихают, затихают, затихают, и удары в груди отзываются тем же ритмом.       По длинному коридору разносится тревожное эхо.       — Борис, остановись же! — придерживая пышные юбки, едва поспевает.       — Не хочу слушать Ваши упрёки, маменька, прошу извинить! — Борис оборачивается, лишь ступив с самой первой ступени. — И решения своего не изменю!       — Я и не прошу, — шепчет Мария Павловна, качая головой, а потом касается его пальцев своими, что-то в них незаметно вкладывая. — Возьми, пусть у тебя будет.       — Что это? — Борис удивлён и разглядывает лежащее на ладони золотое колечко с аккуратным изумрудом; минуту назад на матери было.       — Если ты в своём решении уверен, то тебе оно понадобится. — Мария Павловна сжимает его руку в кулак, заботливо и бережно оплетает своими пальцами. — Отдай его достойной и будь таким же для неё. И береги себя, Боренька. — В словах вся возможная материнская ласка. — Загляни ко мне ещё до отъезда. А на отца не серчай, знаешь же, что он как лучше хочет, и успокоится скоро.       Борис её благодарит — совершенно искренне; прощается, дает обещание ещё обязательно свидеться, накидывает на плечи шинель и ступает под снег. Тот всё кружит в воздухе белыми мухами, словно ищет пристанища у столицы, но она равнодушная: падай здесь да лежи до тепла, а после беги талой водой по синим венам каналов и рек.       Экипаж ждёт у парадной — Борис немедля усаживается и командует ехать к Мариинскому. Нечего ждать, времени и без того недостаточно — ему с Лэйн и жизни было бы мало, а до отъезда осталось куда меньше. Знает, что сейчас у неё репетиция — Лэйн не разрешает ему присутствовать, однако сегодня Борис хочет нарушить запрет. Правда, украдкой, спрятавшись за тенью тяжёлых портьер, что украшают ложу.       На сцене Лэйн одна, только у подножия худрук пристально следит за каждым па, а в оркестровой яме несколько музыкантов. Играют они негромко: смычки трогают струны с осторожностью, пальцы по клавишам скользят, почти не касаясь.       Борис мгновенно улавливает в Лэйн отсутствие лёгкости — каждый шаг будто натуженный, в поступи нет привычной эфемерности; бабочка не парит, а пышные летящие юбки без этого ничто. Он тревожится: причинил ей боль прошлой ночью, виновен в неясных страданиях? Смотрит через стёкла лорнета внимательнее, выступая чуть ближе к балюстраде, чтобы не упустить ни единого жеста.       — Борис.       Голос за спиной заставляет отвлечься и обернуться. Её Императорское Величество Александра Фёдоровна стоит у двери; на пышном воротнике шубы ещё не растаял снег, привычные кудрявые локоны обрамляют лицо и отливают в тусклом свете золотом, щёки розовеют не от короткой прогулки от кареты до театра — всегда такие. С виду она хрупкая, только в сизых глазах сила и некие затаённые грусть и тоска размером с целое небо.       — Аликс, — отвечает Борис почти шёпотом, чтобы не выдать присутствия и не спугнуть свою бабочку на помосте, — какими судьбами?       — Хочу посмотреть, о ком столько разговоров, — говорит она без эмоций, улыбается подчёркнуто вежливо и равняется с Борисом в пару шагов.       Отдавать бинокль он не спешит, лишь когда императрица протягивает ладонь, нехотя вкладывает в неё золочёную ручку; сжимает губы в тонкую линию — не желает делиться Лэйн ни с чьими взглядами. Как он переживёт все месяцы от неё вдали? Как с ума не сойдет, думая, что с ней здесь, одинокой в холодном городе? Может, стоит отца послушаться, бить челом Николаю, просить дать государственные обязанности, лишь бы не уезжать так далеко?       Лэйн вдруг ахает — звук разносится по всему залу, отбивается от стен, рикошетом скользит по лепнине; музыка обрывается. Бабочка больше не парит, юбки-крылья устилают сцену, она упала, склонилась, будто сломанная.       Борис хочет броситься к ней — Аликс останавливает, удержав за локоть, возвращает лорнет. В грустной улыбке теперь довольство, что ли; Борису неприятно на это смотреть. Он теряет всякое к ней сострадание, понимание, какие появились после их личных бесед, что были ещё до начала войны. Тогда Аликс разоткровенничалась, переживая, что русский народ и дворянство не желает её как должно принимать. Она застенчива, а не холодна и суха, как считают; она не немка больше, что так злит свекровь, — отказалась от веры и имени. Но веса всё это более не имеет: Аликс отныне пустота.       — Играйте с начала, — командует тем временем Лэйн, поднимаясь; становится на носки, тянет пальцы, занимая нужную позицию.       Взгляд Бориса вновь обращается к сцене — в этот раз просто, без увеличительных стёкол. Лэйн делает первое, немного неуверенное па.       — Ненавижу балет, — бросает Аликс едва слышно и покидает ложу, шурша длинной юбкой; Борис остаётся смотреть, прекрасно догадываясь, отчего возникла её нелюбовь.

❯────「❈」────❮

      По закулисью к гримёрной Лэйн движется едва заметной тенью, чуть ступая. Её шаги тихие, почти неслышные, будто надави чуть сильнее — пробудится боль; каждый из них — испытание. Пальцы ног горят адским пламенем, каждое прикосновение к половицам словно ведёт к безумию.       Здесь, за сценой она может не держать лицо, не притворяться, что всё хорошо, когда на деле пуанты пропитались кровью, а тело молит о милосердии; снять маску, сбросить улыбку, которая так легко ложится на её лицо перед зрителем. Но примы не сдаются, они танцуют сквозь боль, сквозь слёзы, сквозь усталость; они не складывают, как раненые птицы, крылья — они их расправляют и гордо шагают вперёд, к свету, овациям и мечте. Но настоящая ли прима Лэйн? Вдруг всё это — иллюзия, подстроенная умелым кукловодом?       Ответа нет — даже у самой себя. Лэйн не глупая, понимает — после ночного рандеву в Зимнем дворце особенно, — в чём причина того, что главная солистка труппы теперь она. Только нужно ли это подобной ценой? Стоит ли собственной чести?       Лэйн заходит в гримёрку, льёт из медного кувшина ещё не совсем остывшую воду в таз, опускает в него ступни, едва сняв пуанты, и, сжимая зубы от жгучей боли, закрывает глаза. Глотает слёзы — в них ещё и несправедливость примешана; разве виновна она? За что расплачивается?       Кожа привыкает медленно. Боль уже не такая яркая, острая; вода не прозрачная — окрасилась бледными разводами крови. Лэйн берёт балетные туфли, вытрясает из них стеклянную крошку на пол, гадая, кто из девушек способен на подобную подлость. Примерно каждая — с глубокой тоской усмехается.       Негромкий стук отвлекает. Лэйн смотрит на дверь впереди, не зная, кто мог прийти, сердце вдруг заходится в галопе: вдруг это кто-то от императора или сам он? И без того бледное лицо белеет, пальцы дрожат, однако ответ находится быстро — гость сам себя выдаёт:       — Лэйн, это я, можно войти?       Борис. Она смахивает слёзы и отвечает согласием. Тянет улыбку, чтобы его не расстраивать, но Борис тоже не глуп и уж точно не слеп — видит, и что глаза красные, и что вода в багряных пятнах.       — Лэйн!       До неё всего три шага — быстрых, размашистых, но для Бориса они кажутся целой вечностью. Он опускается на пол, мягко сжимает большими ладонями острые коленки, смотрит снизу вверх — тревожно, нежно, преданно. В нём разом бушует всё. Вся его нежность в Лэйн, вся любовь, весь трепет — Борис и не ведал, что может так. Он перед ней обезоруженный и поверженный, всей своей сущностью открытый, почти уязвимый. Лэйн видит в его глазах отражение своих собственных — там одновременно надежды и страхи. В друг друге они находят те частички себя, которые обычно скрыты под ранними разочарованиями и неудачами.       Пальцы Лэйн нежно-нежно зарываются в пшеничные волосы. Она перебирает прядь за прядью медленно, улыбается, сердце стучит быстрее, но уже от восторга, что любимый так близко.       — Ты упала… — шёпотом начинает Борис, раскрывая себя. — Ударилась? Больно? Что случилось?       — Я же просила тебя не ходить на репетиции. — Лэйн говорит без упрёка и злости, чуть качает головой. — Всё хорошо, просто…       Умышленно на кусочки стекла не смотрит, но Борис сам замечает. Трогает пальцем, безошибочно определяя, что это, переводит взгляд на Лэйн, а она только жмёт плечами.       — Лэйн? — изгибает брови, губы сжимает в тонкую линию; вены на висках пульсируют.       — Очень старая забава у балерин.       — Насыпать в пуанты стекла?! — Борис сердится. — Кто это сделал?!       — Кто же знает… — Лэйн болтает ступнями в быстро стынущей воде и морщится. — Да и какая разница?       — Как это какая?!       — Не гневайся, — обхватив его щёки ладонями, Лэйн улыбается уже искренне, пусть изрезанные острыми краями пальцы жутко саднит. — Не я первая, не я последняя. Даже кордебалет мечтает быть примами, а уж ночи проводить с великим князем… каждая.       Борис качает головой, не поддаваясь уловкам лисицы. Смотрит на Лэйн, в глазах горят искры, опускает свои ладони поверх её, прижимает, будто боится, что исчезнет, стоит ему отпустить. Кто тогда осветит ему путь? Кто станет путеводной звездой в бурном море?       Между ними давно не просто влечение; всё больше, важнее, глубже. Это то немногое настоящее, важное и значимое в мире, полном неопределённостей, страхов грядущего, где всё зыбко, оглядок на прошлое, которое тянет тяжёлыми якорями вниз. Боль Лэйн для Бориса — как своя собственная, и он бы забрал её всю, выпил, проглотил, горькую, до последней капли, пусть бы даже душу обожгла или отравила ядом. Но не способен — только смотреть ей в глаза, читать в них то, что словами не выразить, и быть рядом, хотя бы в этот преступно короткий миг.       — А ты можешь какое-то время не танцевать? — задаёт вопрос Борис.       — Я буду танцевать назло, — упрямо говорит Лэйн и вновь колышет почти холодную воду.       Пара капель выбирается за пределы таза, падает на сапоги Бориса, но он того не замечает, поглощённый одной единственной мыслью, которую, впрочем, уже через секунду озвучивает:       — Станешь моей женой?       Лэйн ожидала споров с её желанием, но Борис застаёт врасплох и гримёрная погружается в тишину.       Вот так буднично, сидя у её израненных ног, гладя пальцами тонкие щиколотки, он предлагает то, о чём мало кто мечтать себе позволит. Сидит молча, смотрит снизу вверх, ждёт ответ.       — Я Вам не ровня, Ваше Высочество. — Лэйн начинает говорить после длинной паузы, словами подчёркивая их разницу. — Вам никогда не дадут согласия на этот брак.       Она решительно поднимается, ступает на мягкое полотенце, морщится, когда ткань соприкасается с порезами.       — Думаешь, я буду спрашивать? — Борис тоже выпрямляется и удерживает Лэйн на месте, не позволяя от него уйти.       Она же молчит, потупив взгляд. Не потому, что не хочет — знает, что в мире великих князей так не бывает. Она в категории вечных любовниц, а в спутницы ему найдут достойную, равную. Не её. Никогда. Эти мысли — выстрелы. В самую цель.       — Посмотри на меня, — шепчет Борис, обхватывая ладонями щёки. — Скоро я должен вернуться на фронт. Но уехать хочу, зная, что здесь у меня осталась жена, чтобы было ради кого вернуться. Я хочу всё сделать правильно, Лэйн. Про меня могут говорить что угодно, но я люблю тебя, слышишь? Люблю.       — Когда? — глухо и бесцветно, совсем безжизненно спрашивает она; с новостью обрывается душа.       — Через неделю.       Лэйн обвивает руками его талию, жмётся к груди, рвано дышит, дрожит. Отпустить, едва обретя, каждый день бояться за жизнь, но и отказаться от него не откажется — ни за что не откажется.       — Я согласна, — говорит куда-то в район ключиц и гонит горькие слёзы, в которых сосредоточен страх. — Согласна, Борис.       Он немного отстраняется, достаёт из кармана кольцо, раскрывает ладонь — камень блестит в свете люстры, переливается. Лэйн несмело его касается, ведёт пальцем по гладкому ободку — холодный; будто сама зима на ощупь.       — Это кольцо моей матери. Она сказала, что будет рада видеть его на достойной девушке, а для меня самая достойная — ты. Я люблю тебя, Лэйн, и хочу видеть рядом до самой старости.       — Обещаешь вернуться? — поднимает на него стеклянные глаза, но слезам не позволяет скатиться по коже.       — Обещаю.       Кольцо занимает положенное место — как влитое сидит. Лэйн немного отводит руку, любуется, невольно улыбается, осознавая, что только что случилось — вот так просто мечта маленькой девочки выйти замуж за принца обернулась реальностью. Потом честно признаётся:       — Я думала, что ты никогда мне такого не предложишь.       — Зачем тогда это всё было? — качает головой Борис, а после смеётся, прижимая её ближе: — У меня всё ещё такая скверная репутация, да?       — Отвратительная! — Лэйн тоже хихикает. — Только есть проблема: я некрещёная.       — А готова?       — Ради тебя — на всё.       И это не красное слово, не ложь — чистая правда.       Борис целует. Впечатывает в свою грудь, скользит ладонями по хрупкой спине — Лэйн пробует быть к нему ещё ближе, цепляясь за шею. Он подхватывает её на руки, отчего пышная юбка из множества белоснежных лёгких слоёв взмывает вверх. Как тут остановиться, насытиться, если минуту назад стали ещё ближе, если друг для друга — всё и даже несколько больше?       Борис усаживает Лэйн на гримёрный столик, роняя с него помады и пудру — та пушистым облачком оседает на пол. Лэйн, отвечая, обвивает его торс, скрещивает за спиной лодыжки, пальцами путает волосы — как же она любит их касаться! Как же она его самого любит — отсюда и до самой дальней звезды в бескрайней пустоши неба. И Борис её тоже любит — настолько сильно, насколько вообразить себе нельзя, как будто она вшита алыми нитками прямиком в сердце.       Требовательными, жадными поцелуями Борис опускается на шею. Ему обычно нельзя, чтобы не оставить следов, портя образ, — но сегодня можно. Лэйн подаётся назад, жмётся затылком к холодному зеркалу, позволяет сильным ладоням блуждать везде.       Как выглядит любовь? Как полонез снежинок за окнами — невесомый и лёгкий, прекрасный в своей гармонии. Как бесконечность, возведённая в степень, — её невозможно понять и измерить, только почувствовать исключительно сердцем. Как лепестки, что бережно прячешь от мороза и холода, они такие хрупкие, слабые. Как первый глоток шампанского — волнующий, оставляющий на губах сладкое послевкусие. Как детский смех — звонкий и чистый, похожий на светлое летнее утро. Как глаза, в которых отражается целый мир. Как они двое. Они и есть любовь, любовь и есть они.       Фатин падает под ноги. У них нет ключа к вечности — только часы, ограниченные театральной афишей и расписанием поездов. За пачкой отправляется мундир. Они ещё не расстались, а уже ненавидят расстояния. Скучают с первого взгляда, а палач считает дни до прощаний и рубит крошечные мгновения на клочки.       — Когда ты вернёшься? — едва слышно спрашивает Лэйн и пробует дрожащими пальцами освободить пуговицы рубахи из петель.       — Я не знаю, — не лжёт Борис; тянет её к себе ближе, несёт на кушетку, и Лэйн сама его целует, смело, по-французски.       Они цепляют вешалку, путаются в балетных костюмах — роняют юбки, которые оседают тканью и перьями, тонкие, лёгкие, стелются под шагами их хрупкими мечтами о счастье и будущем.       — Мы справимся, — шепчет Лэйн, а от поцелуя остаётся вкус надежды вперемешку с горечью; она упирается коленями в мягкие сиденья, обитые бархатом, смотрит в ставшие родными глаза.       — Обязательно.       Борис разворачивает её спиной, нетерпеливо расшнуровывает тугой корсет, который, как и всё остальное, роняет, — маленькие поцелуи покрывают острые лопатки, большие ладони скользят по животу и груди.       Лэйн закрывает глаза и в чувствах начисто растворяется. Сердце стучится о рёбра — ему мало места, ему недостаточно времени, всего мало и недостаточно, чтобы любить.       Разве можно их теперь разъединить? Разве получится искоренить чувства? Разве стоит хотя бы пытаться? Снегу не дашь запрет устилать землю, час не обратишь вспять.       От одежды ничего не остаётся — она пала, а они обнажены, и это одновременно походит на первый и самый последний раз. Желание близости такое простое, но вместе с тем совершенное. Снова лицом к лицу. Оба трепетные, на грани с уязвимостью. Борис обнимает так, словно Лэйн — единственное спасение; Лэйн льнёт к нему будто одному в целом мире источнику тепла и света.       Тишину нарушает лишь стук сердец — в унисон, без заминок. Переплетаются пальцы, соединяются губы, мир перестаёт существовать. Они больше, чем всё.       — Лэйн… — В голосе Бориса ничего, кроме нежности: — Я выживу только ради тебя.       Лэйн улыбается — горько-горько — и глотает слёзы.       — Я тебя люблю, — шепчет затем, и от этого по коже пробегает дрожь.       Их губы вновь находят друг друга — полный охват ласки и вместе с ней жгучей страсти, обещание того, что они не только живут этим моментом, но и проживут ещё тысячи, вместе.       Борис укладывает её на кушетку, разводит ноги коленом, нависает сверху, смотрит в глаза. Мира за гримёрной нет — только здесь. Возможно, не существует и настоящей разлуки, когда есть любовь. С каждым новым прикосновением неизмеримая ничем сущим связь становится исключительно крепче, охватывая всё вокруг, как неведомая сила, не поддающаяся ни логике, ни законам, ни даже смыслу.       Губами Борис ловит первый тихий стон. Лэйн выгибается, впивается ногтями в плечи, блаженно опускает веки. Она только его — медленно-медленно, чтобы прочувствовать каждый дюйм. Она — лучшее, что случалось с миром со дня основания и до последнего его вдоха.       Всё остальное — серый фон, зола и пепел, размытое пятно на полотне их любви. В их крошечной Вселенной не существует страха, нет боли, войны, усталости; ему неведома смерть, стекло в пуантах и предательства. Есть только две части, что теперь целое, и каждое новое движение толкает к неведомым мирам. Борис знает, что удерживает в своих руках настоящее чудо, незаслуженный подарок судьбы, но никогда не решится его отпустить. Лэйн есть свет, вода и воздух.       Лэйн чувствует тепло каждой клеточкой тела — так переплетаются души. Борис — её танец, зацикленный в вечность, и она не устанет его исполнять. Открывая глаза, видит бескрайнее отражение неба — ясного, чистого, под которым расцветает весна.       — Я люблю тебя, — теперь признаётся Борис. — Я люблю тебя, Лэйн.       Это и обещание, и клятва, и согласие. Это сожаление, горечь, это тоска в разлуке. Это надежда и вера, хрустально-чистые чувства. Это спасение: её — от одиночества в холодной зиме, его — от смерти под перекрёстным огнём.       Новый стон, осторожное прикосновение, поцелуй — так они клянутся друг другу в вечности.

❯────「❈」────❮

      Из театра Лэйн уйти не может: должна остаться на выступление. Борис бережно обрабатывает все порезы, не слушая возражений, — на фронте он многому научился. Лэйн жмурится, впивается ногтями в обивку кушетки, однако терпит — она выйдет на сцену вечером, не позволит какой-то неприятности усомниться в таланте другим и самой себе.       Борис же насладиться балетом не может — хочет скорее устроить венчание. Не так просто это, без родительского благословения, а великому князю ещё и соизволение главы державы требуется, как лицу Императорского Дома. Только плевал он на все эти правила да уставы, на Учреждение о Императорской Фамилии, на гражданские права там зафиксированные. Неужели Богу важнее чьё-то «да», нежели любовь двоих?       Сомнений и страхов — ни единого. Борис ещё ни разу таким уверенным не был. Нехотя оставив Лэйн, он направляется к другу — Дмитрию Ланскому. Знает, тот тих, иногда почти незаметен, но пронырлив, плут, все лазейки в Петербурге знает, что угодно достанет, с кем нужно сведёт. Эх, творили они лихие дела, пока Бориса не сослали при первой же возможности на фронт.       Наблюдая за городом из окна кареты, Борис невольно задумывается, что все эти воспоминания будто кем-то записанный в личный дневник текст. Но не им — чужой почерк. Он стал другим: война отпечаток оставила, а Лэйн и вовсе невозможное сотворила, будто обратила его кем-то лучшим во сто крат.       Дмитрий, к счастью, в своей квартире. Угощает портвейном, слушает внимательно, вдумчиво, на Бориса смотрит удивлённо, не узнавая совсем. Где тот гуляка, что кутил с вечера до следующего обеда? Где покоритель и разбиватель нежных дамских сердец? Неужели с ним такое сделал фронт, или всё же любовь заставила в момент изменить привычное русло жизни?       — Я постараюсь устроить, — кивает наконец Дмитрий, наливая ещё по рюмке. — Только ответь мне, Борис, ты уверен? Назад дороги не будет.       — Мне не нужна дорога назад. — Борис отвечает без сомнений. — Мне нужна Лэйн.       — Завтра утром заеду и всё расскажу, — обещает Дмитрий, и они выпивают — за успех в поистине нелёгком, но таком важном деле.       Воем ветра за индевевшими окнами невидимая сила скрепляет их договор. Бабочка взмахнула крыльями — как прежде больше не станет.