Танец запретной любви

      Зима из Петербурга не отступает: ни конца ей не видно, ни края, кругом бело да холодно. И как же хорошо такою погодой греться в объятиях, поддаваться крепким рукам, соблазняться горячим губам, льнуть ближе и ближе. Вот был бы способ вдоволь надышаться, насытиться, чтобы суметь пережить разлуку, в которой счёта дней пока нет, — одна тёмная неизвестность. Никто не знает, как долго будет длиться время вдали, сколько слёз придётся выплакать, сколько писем Лэйн получит и сколько отправит в ответ, — но она уверена точно, что станет ждать. И это главное — ради новой встречи следует жить.       Борис гладит её по щеке — невесомо и трепетно, словно боится, что нечаянное движение разрушит хрупкую грань между теперешним миром и грядущей войной, между счастливой жизнью и возможной смертью. Пальцы едва касаются кожи, будто Лэйн — лишь майский туман поутру, вот-вот растает под лучами восходящего солнца. Время ещё раннее, но сна нет, будто бы лишний он в том коротком отрезке на календаре, что им отмерили. Сама судьба, будто бы сжалившись, подарила им мгновения, чтобы могли вдохнуть друг друга, чтобы сердца успели запомнить, как оно — биться в одной тональности.       Война и долг — жестокие портные, им плевать на любовь, им безразличны чувства. Они кроят судьбы грубыми ножницами, не глядя на узоры любви, надежды и верности, плюют на шрамы, которые оставляют на душах. Им подавай страдания, кровь и боль, им сыпь пороха побольше да бей без разбора картечью до глубоких рваных ран. Они не знают, что значит нежность и ласка, как не ведают, что есть утра без борьбы, ночи без пугающих стонов в агонии и дни без потерь. Они — мастера разрушения, не созидания, и иглы их пронзают жизни, оставляя за собой лишь руины, пепелище и слёзы.       Однако сейчас в этой квартире с большими окнами прямиком на набережную Борис и Лэйн — два острова, уцелевших в пучине высоких волн. Их любовь — это бунт против жестокости и несправедливости, против правил, которые извечно на стороне силы и власти. Пусть долг зовёт обратно в пекло, сейчас они — одна на двоих вселенная, где нет места ничему, кроме этого невесомого прикосновения, кроме трепета, говорящего больше, чем любые слова.       — Как же я без тебя? — шепчет Борису Лэйн в который раз и мечтает срастись в одно целое.       Борис не отвечает — продолжает касаться. Он запоминает, впитывает, он вшивает её светлый образ под кожу и в рёбра, чтобы не сдаться. Он трогает губы — мягкие, словно два лепестка; ведёт по тоненькой шее к ключицам — как красива их острота; гладит хрупкие плечи, сдвигая одежду — не сорочку с рюшами, свою рубаху.       Лэйн ложится Борису на грудь и слушает сердце — оно шепчет ей о любви. Как среди зимы и гурьб снега удалось отыскать такое горячее чувство? Как могло оно вспыхнуть с самого первого взгляда, не способное угасать?       — Как же я тебя люблю. — Борис гладит светлые длинные волосы. — Невозможно осознать.       Приглушённо-зелёные радужки, подобные первым листочкам весной, встречаются с глазами напротив: цвета ясного-ясного неба. Такое бывает в лютый мороз, когда снег искрит и скрипит, когда холод хрустит в воздухе как тонкое стёклышко; только у Бориса там исключительные теплота и нежность, что не ведают ни единой границы, словно в зрачки заковано всё тепло мира — их ни зиме, ни войне, ни императору никогда не отнять.       Во взглядах тишина после бури, уют после долгой дороги, тепло после холодной улицы. Там клятвы и обещания, что даже в самые страшные времена найдётся место любви.       Однако тонуть в сладостной неге им долго не позволяют: кто-то стучит в двери, разрушая момент тягучей ласковости. Хочется наплевать на гостя, снова забыться в объятиях, гнать кого бы то ни было, но Борис с вечера назначил важную встречу; он, осторожно от Лэйн отстраняясь, поднимается, скоро одевается — а настойчивый стук меж тем повторяется.       — Ты кого-то ждёшь? — Лэйн натягивает на острые колени рубаху, обхватывает ноги, прижимая к груди.       — Да, — кивает Борис и шустро расправляется с пуговицами, — просил узнать для нас о венчании.       — Правда? — Пыльные изумруды-глаза загораются живым любопытством. — А можно мне тоже послушать?       — Конечно, родная, одевайся и приходи.       Борис спешит отворить двери — Дмитрий смахивает с шинели снег, несёт с собой со двора запах мороза и табака. Борис его радушно приветствует, приглашает в столовую — там с самого раннего утра уже похлопотала Палашка. Завтрак ждёт на столе, укрытый белым полотенцем, кофе на плите притягательно манит. Они двое усаживаются, взяв по горячей чашке.       — Ну же, Дима! — Борис ни глотка не делает, нервно заламывает длинные пальцы. — Не томи.       — Доброго утра.       В этот же момент в дверях появляется Лэйн, и Борис мгновенно подрывается на ноги. Представляет её своею невестой, Дмитрия — старым другом. Приглашает за стол, хлопочет о Лэйн — наливает ей кофе и ставит на блюдце, придвигает ближе.       Дмитрий глядит с интересом, отпивая немного напитка, что не успел остыть. Лэйн сильно не походит на женщин, что были в жизни Бориса ранее. Излишней красавицей бы её не назвал: слишком худая и очень бледная, будто фарфор со стола; вся какая-то острая, от скул до локтей; не блистательно-яркая, как балеринам положено, а тихая, к Борису покорной кошкой прильнувшая. И сам он будто бы только с ней сейчас, отрезанный от всего постороннего, взгляд не отводит, ладонью плечо трогает, словно хочет от невидимых врагов и сил защитить. Где повеса, гуляка, уверенный, что не разменяет свободу и удовольствия ни на что? Где привычный Дмитрию человек? Неужели любовь меняет настолько? Впрочем, ему ли не знать.       — Я всё устроил, — говорит Дмитрий, а французская булка, ещё тёплая, в его руках задорно хрустит. — В ночь на пятницу с Царскосельского вокзала на последнем поезде нужно выдвинуться в сторону Царского села. Отходит он ровно в десять. Сойти — близ Пулкова, спуститься по ходу движения с платформы — там буду ждать я. С батюшкой тоже условился, он обвенчает в часовне на окраине, там в такое время никто уже не покажется. Чуть не забыл, — добавляет, опуская на тарелку хлеб с талым маслом, вытирает пальцы салфеткой, а затем достаёт из нагрудного кармана кителя два свёртка, которые немедля раскрывает.       Бумага приятно шуршит и на свет являет маленький серебряный крестик на чёрном тонком шнурке. Дмитрий протягивает тот Лэйн, вкладывает в протянутую ладонь, поясняет:       — Для крещения. Сначала оно пройдёт, после — венчание. Три дня поститься и молитвы выучить, это тебе, Борис, помочь нужно.       — Выучим. — Тот сжимает пальцы Лэйн своими, пряча крест, затем целует её в висок.       — Платок взять, сорочку белую. Для венчания, — Дмитрий ловко справляется со вторым свёртком, — кольцо.       Теперь очередь Бориса принимать щедрый дар. Кольцо весьма простое, ровное, из золота, но ему вычурность и не нужна — не так давно понял, что счастье совсем не в излишней изящности или роскоши, оно в улыбке той, что милее всех сердцу, в тихих словах, в возможности выбрать одну и до конца. Он примеряет кольцо на безымянный палец — поразительно хорошо сидит, будто бы всегда там было.       Все вместе завтракают, говорят о беспрестанном снеге, морозе и холодной осени, о том, что зима совсем рядом, а там и Рождество. Тему войны нарочно минуют, каждый из них знает, что совсем близко маячит разлука: Лэйн отпустит любимого, Дмитрий — верного товарища, а Борис может положить на поле битвы и жизнь.       Странные мысли лезут в голову, словно незваные гости, нарушают хрупкий покой души. Раньше Борис думал, что слишком молод, чтобы умереть. Он не видел всей жизни и мира, не успел столь много, не осуществил мечты; ему казалось, что смерть — это крах, он оставит после себя лишь недосказанность и пустоту. Теперь же смерть так не страшит — он полюбил, крепко и искренне, а значит, счастливее многих, проживших долгую, но не заполненную ничем важным жизнь. Любовь — его щит, опора, смысл и весомый повод. И боится не за себя — за Лэйн, чтобы её не обидели, чтобы не повредили хрупкие крылья, чтобы снова не сыпали в пуанты стекло, не заставляли танцевать на осколках чужой жестокости и минутной прихоти. Она обязана летать, даже если ему вдруг предписано свыше остаться в сырой и холодной земле.       — Пообещай, что не дашь Лэйн в обиду, — говорит Борис уже в пороге, понизив голос почти до шёпота, — пообещай, Дима. Если я не вернусь, помоги ей, дай что нужно, исполни любую просьбу, лишь бы утешилась и не знала ни нужды, ни проблем.       — Лучше вернись. — Дмитрий хлопает его по плечу и тянет улыбку, но губы не слушаются, слишком горестно о подобном рассуждать.       — Обещай. — Борис настаивает. — Отец о ней не позаботится, как бы я не просил и не молил, а оставить одну… Немыслимо. Я подготовлю золотыми монетами, если вдруг…       — Не в деньгах дело, знаешь же. — В ответ Дмитрий отмахивается и поправляет на шинели пряжку, качает головой, отбрасывает со лба смоляные волосы.       — Знаю. Но всё должно быть по совести и в таком деле готовиться следует ко всему.       Как несправедливо планировать дела к возможной кончине. Не знать, что будет впереди, ждать худшего, но с надеждой на лучшее. И Дмитрий не хочет строить подобные планы, пусть только в мыслях лишаясь лучшего друга, а Борис другого варианта не имеет и каждую ночь ищет наилучший выход при наихудшем исходе.       Они тепло прощаются, дверь ударяет о створку; влюблённые вновь остаются вдвоём. Есть ещё пара часов до момента, когда Лэйн упорхнёт на репетицию, чтобы вечером снова под сводами Мариинского блистать, и Борис ни минуту из них не собирается тратить на разлуку, даже самую малую. Он проходит в залу, где Лэйн сидит на софе у изразцовой печи, наблюдая за пляской огня через открытую дверцу. На звук шагов она оборачивается, улыбается, а через всего одно мгновение смеётся заливисто и весело — Борис подхватывает её на руки и прижимает к себе.       — Ты такая красивая! — Восхищаться ею, кажется, никогда не устанет. — И вся моя.       — Вся твоя. — Лэйн гладит колючую щёку и гонит прочь мысли, будто назойливых мух; он вернётся, он выстоит, выживет, и будет им счастье однажды и навсегда.

❯────「❈」────❮

      Дни быстро летят и обращаются в снежную пыль, заметая петербургские дворы. Они тают, как на ладони льдинки, становятся лишь воспоминанием на длинной ленте вечности. И как же мало их для влюблённых, сколь недостаточно для того, чтобы досыта насладиться.       Лэйн иногда хочется сказаться больной, чтобы побольше с любимым побыть, да только совесть не идёт на подобные сделки, и сам Борис против: желает до отъезда ещё на свою бабочку на сцене посмотреть. Вдруг и впрямь не вернётся? Вдруг запорошит его не снегом белым, а сизым горчащим порохом? Вдруг?..       Пятничное утро серое и холодное. Ледяная корка трещит под ногами, прохожие тянут к щекам, красным от морози, шарфы да шали, кони недовольно фыркают, но копытами всё равно по мостовым стучат — кто их о желаниях спрашивает?       Грея руки горячим фарфором, Лэйн следит за городом; на ней снова рубаха Бориса, которая прячет ноги почти до колен. Большие окна украшены инеем, и Лэйн всё-таки сказалась со вчерашнего вечера простывшей и попросила день для отдыха. Нет у неё сил на танцы и улыбки, полные ложной радости, хочется лишь рыдать и молить Бориса остаться — пусть подобный исход невозможен. Однако мысль, что ночью они будут соединены перед лицом Господа, ласкает израненную горем предстоящей разлуки душу.       — О чём ты думаешь?       Сильные ладони опускаются на её живот, скользят осторожно и трепетно. Тёплые губы трогают шею, едва касаются, пытаясь запомнить каждую чёрточку, всякую линию. Пшеничные, немного растрёпанные пряди щекочут, волосы двоих между собой путаются, будто они — одно целое, все грани меж ними стёрты, растворились в моменте.        Борис ещё сонный, глаза закрывает и дышит той, которая воздухом стала. Но гладит Лэйн уже не робко — откровеннее, спускается ниже пальцами, отодвигает одежду в сторону и за дерзость и несдержанность награждается лёгким хлопком по руке.       — Тебе было велено держать пост. — Лэйн строга.       — Какая вы непреклонная, госпожа Романова! — Борис прижимает её ближе к груди. — Или мадам? Как предпочтёшь?       — А разве мы уже обвенчаны? — Она улыбается, в кольце его объятий разворачивается, смотрит в глаза.       — Осталось-то!       — Вот тогда и поговорим. — Лэйн встаёт на носки, целует в кончик носа, отчего Борис доволен, будто сытый согретый кот. — Позавтракаем? А после мне нужно в гостиницу, платье забрать.       И они долго целуются — кофе в чашке, что держит Лэйн, остывает совсем. Это утро принадлежит только двоим.       А ровно в десять вечера садятся в вагон поезда, что отбывает до Царского Села в тот день последним. Он бьётся о рельсы колёсами, напевает что-то глухое и монотонное, но странным образом попадает в такт вою метели за окнами. Та разгулялась к ночи совсем: то ли влюблённых предупредить, отговорить, задержать хочет, то ли напротив — от чужих и ненужных глаз надёжно скрыть. Серп луны она тоже спрятала, не позволяет подглядывать; и звёзды слепы, о тайне не узнают, никому не раскроют. Всё вокруг словно сговорилось, чтобы стать их союзником.        Да и заметит ли большой город, что укладывается спать, укутавшись в свои тусклые огни и чёрные тени, их исчезновение? Так ли важны среди полутора миллионов совершенно разных людей они двое — Великий князь и блистательная прима-балерина? Наверняка важны, но друг другу — важнее. Для мира они — просто титулы, строки в афише, имена, что забудут, свернув за угол; а один другому — самое главное, которое не подлежит измерению ни монетами, ни днями, ни вёрстами.       Весь путь Борис о Лэйн тревожится: не замёрзла ли — поправляет шаль, сжимает ладони в белых перчатках, а свёрток с одеждой для крещения греет у груди, спрятав под своё пальто. Лэйн жмётся к его плечу, немного волнуется, потому дрожит; и до конца не верит, что всё оно правда, что скоро их с Борисом свяжут тайными узами брака.       Как она смогла так полюбить? Лэйн не знает. Но жизнь без него — не жизнь вовсе, будто нечто тёмное и размытое, как сейчас погода за окнами. Она раньше мелькала подобно голым ветвям, что норовят коснуться поезда, пролетала мимо, похожая на дома в отдалении; она была пустой, а с Борисом наполнилась смыслом.       Наконец вырисовываются силуэты фонарных столбов с жёлтыми глазницами — те тусклые, тоже снегом облепленные, но всё равно знаменуют окончание части пути. Не мешкаясь, двое выходят в тамбур; машинист тормозит слишком резко — Борис ловит Лэйн в объятия.       Станция встречает жутким холодом и воем ветра во всеуслышание. Белая простынь скрипит под подошвами, хрупкие хлопья сыплют с пустоши чернильного неба. Их мириады, не меньше, и как же они красивы — словно балерины в нескончаемом танце под бликами хрусталя.       Лэйн засматривается. Стоит, запрокинув голову, наблюдает пристально, Борис же лишь на неё смотрит и, если бы не полюбил до этого, непременно влюбился бы прямо сейчас. Лэйн и сама как снежинка — лёгкая и воздушная, грациозно кружащая, почти невесомая.       Поезд на прощанье гудит и снова гремит колёсами, спеша к конечной станции, совсем скоро затихает где-то за пышными елями.       Борис подаёт руку Лэйн, чтобы держалась, поправляет ей пуховый платок, и они вдвоём начинают спускаться с перрона. Намело знатно, конечно, будто дорожки с начала зимы не расчищали трудяги-дворники, ноги вязнут в высоких гурьбах.       В условленном месте уже ожидает Дмитрий. Пегая пара запряжена в сани; лошади бьют копытами, из ноздрей валит седыми клубами пар. И через мгновение, стоит Борису и Лэйн занять сиденья, кони делают первый шаг, подгоняемые звучным «но-о-о» и кнутом.       Здесь куда холоднее, чем в поезде, мороз щиплет щёки и нос, Лэйн к Борису ластится, греет свои ладони о его.       — Почему варежки не взяла? — бурчит недовольно он, затем вынуждает Лэйн спрятать одну руку в его карман, а другую — просунуть меж пуговиц пальто и тронуть быстро стучащее сердце. — Заледенеешь же.       — Ехать нам примерно пять вёрст, — сообщает им Дмитрий. — Такой погодой весь час выйдет, но ничего, до рассвета со всем управимся. — И снова подгоняет коней.       Сани полозьями чертят путь, да тот заметает снегом в считанные мгновения. Метель продолжает выть, будто нечто оплакивает, а в домах, одном за другим, гаснет для ночи свет. Путники мало кому интересны — а если и глянут, ни за что не поймут, кто пробирается к часовне, словно полночный тать, дабы похитить себе каплю счастья.       Говорить ветер мешает, потому молчат. Сейчас бубенцам бы звенеть, наполняя округу радостью, песням звучать, рвать гармонь, да только мир суров и несправедлив к истинно любящим.       Борис про себя думает, как было бы, сложись всё иначе. Он не глуп, понимает, что Лэйн — недостойная партия в большей степени из-за притязаний на неё кузена. Да только что Николаю интересно в этой хрупкой бабочке? Разве хочет он душу узнать? Сердце открыть, подобно шкатулке с камнями ценными? Нет — лишь овладеть, испоганив всё светлое, разорив святое, уничтожив искреннее. А Борис жаждет и душу, и сердце, и все помыслы её, и все действия, каждое слово, всякий взгляд, любой жест. Любит. С той самой секунды, как взглянул через стёкла лорнета, и будет любить до конца, сколько война или мир не отмерь.       И вновь возвращается к мыслям. Лэйн — дочь посла, а это хорошая должность. Жена ему вполне подходящая, пусть и не царских кровей. Откажись она от балета, займись просвещением — всё как надо сложиться могло. И с Лёлькой дружила бы, они одного возраста, точно поладили бы.       Борис злится на несправедливость жизни и обнимает сильнее Лэйн — что бы и кто не думал, он не отдаст её. Плевав на указы и правила, на волю отца и государственную, не позволит отнять.       За деревьями наконец маячит небольшой силуэт. Церквушка на отшибе — купол скромный, одна свеча на окне — за снегом не видно почти, но Дмитрий чуть успокаивает бег лошадей.       Дорожка к храму расчищена недавно совсем, но всё равно уже припорошена, подошвы сапог по ней скользят — Борис и Лэйн пробираются к дубовым дверям, а Дмитрий тем временем прикуривает папиросу, освещая ярко-красной точкой ночь.       Батюшка ждал, проводя время в молитве. Разговор с ним короткий: просит Бориса уйти, оставив крещение таинством, а Лэйн — облачиться в сорочку и вернуться к купели.       Борис нехотя покидает часовню. Усаживается рядом с Дмитрием, смотрит туда, где земля слилась с небом.       — Я тебя не узнаю, — начинает Дмитрий и подкуривает вторую. — Скажи мне кто месяц назад, что привезу тебя на венчание, посмеялся бы.       — Я и сам не узнаю. — От предложенной папиросы Борис движением головы отказывается. — Но всё теперь так правильно, будто всегда таким было. И другого не нужно, лишь она.       Они говорят — о былом и грядущем. С большими паузами, тихим молчанием, когда ветер лишь слышно. Обходят сани по кругу, чтобы не замёрзнуть от лютой стужи, повыше натягивают воротники. В какой-то момент Борис вдруг останавливается; оборачивается, смотрит серьёзно, произносит тихо:       — Дмитрий, спасибо. Если бы не ты… — на миг умолкает. — Друга лучше у меня нет и не было. И я деньги принёс.       — Я же… — Дмитрий хочет прервать, но Борис уже достаёт из кармана небольшой холщовый мешок и суёт ему в ладонь.       — Здесь сотня золотом и чек. Вдруг что — купишь Лэйн дом, где захочет. А решит уехать — обналичь и с собой отдай, пусть в Париже балетную школу откроет, она хочет, я знаю.       Дмитрий без споров и пустых замечаний всё принимает, прячет надёжно во внутренний карман и обещает: «Сделаю», — а ветер разносит звук по округе.       Из часовни выглядывает батюшка, зовёт на венчание, и очень скоро под треск тонких свечей и дрожание робких огней обручаются один другому раб Божий Борис и раба Божия Елена. Их голоса тихие, но уверенные, сливаются в единый выдох, который поднимается к сводам церкви, а после и выше — к самим облакам. Меняются кольцами, что занимают на пальцах места положенные, пред лицом Господа клянутся друг другу в верности.       Тишина кругом необъятная, будто даже мир затаил дыхание, чтобы не тревожить святость мгновения. Выйдя из храма, Борис и Лэйн замирают, держатся за руки, смотрят на бескрайнее небо — оно сейчас необычно близкое. Здесь словно край мира, и нет больше ни войны, ни долга, ни страха, ни острой стеклянной крошки, ни взглядов чужих и липких — только двое и сонная пустошь, которая стала надёжным свидетелем тайны.       Пока Дмитрий в метрической книге за них своей подписью поручается, Борис и Лэйн молчат. Муж и жена — подумать только, скреплённые печатями невидимыми до самой смерти, обязанные ею же быть друг другу верными и на том свете. Едва ли их путь ожидает лёгкий, наверняка ещё столько испытаний уготовано, но сейчас они не важны — важно лишь то, что судьбы теперь переплетены навсегда. И даже метель утихает, уступая место благодатной тиши, само время замедляет бег, давая возможность побыть рядом на одно мгновение больше.       — Я тебя люблю, — говорят одновременно, не сговариваясь, потому что чувствуют; улыбаются, смотрят в глаза, которые в темени ночи кажутся чёрными.       И действительно — крепко любят, как никогда и никого.       Дмитрий доставляет до города, там уже разделяются, и Борис останавливает запоздалый фиакр и просит отвезти на набережную реки Мойки.       Время уже к утру близится, мороз ещё сильнее становится, а сна — ни в одном глазу. Их последняя ночь: ровно в полдень Борису отбыть предписано, а Лэйн — остаться в чужом городе совершенно одной.       Только до дома они не добираются, завидев Мариинский, Борис командует кучеру придержать коней, сыплет монеты в ладонь старика, помогает Лэйн ступить на заметённую снегом брусчатку.       — Что ты задумал? — Она смеётся и на всё согласна.       — Узнаешь. — Борис хитро подмигивает и ведёт за руку за собой.       Сторож находится быстро — пока Лэйн ждёт в стороне, Борис с тем о чём-то шепчется, затем суёт в карман тулупа денег немного и получает звенящую связку ключей.       — У нас с тобой час, моя девочка, — сообщает заговорщицким шёпотом, — и целый театр лишь для двоих.       — Ты безумец! — Лэйн в восхищении.       Они бегут по коридорам длинным, останавливаются и целуются, хохочут, как дети, и снова целуются, замирая у огромных амбразур окон, за которыми ещё спит Петербург. Пробираются за сцену, но свет не включают, чтобы не выдать случайно себя; в её центре рука об руку стоят, смотрят в зрительный зал — пусто, только они.       — Сегодня я буду играть для тебя. — Борис спускается по деревянной лестнице в оркестровую яму под восторженный и полный беззаветного обожания взгляд; открывает крышку рояля, нажимает на пару случайных клавиш, вырывая из инструмента звук.       — Сколько у тебя, однако, талантов, дорогой муж. — Лэйн смеётся заливисто и снимает шубу, которую кладёт у кулис.       — И швец, и жнец, и на дуде игрец, — с улыбкой отвечает Борис, глядя снизу вверх, любуясь хрупкой фигурой в полумраке; белое платье облегает стан, и Лэйн — вся его. — Разве что без дуды.       Он наигрывает незамысловатую мелодию, а Лэйн начинает танцевать. Аккуратно кружится, встав на носки, одной рукой придерживает длинную юбку, другой скользит перед лицом, рисуя узоры и линии — это руны заклятий? Борис не может отвести взгляда, зачарованный и околдованный, сбивается, не попадает по клавишам, да и звуков не слышит, потому что в целом огромном зале существует одна. И в зале, и в мире, и на самых далёких звёздах, которых никогда не коснёшься рукой.       Лэйн танцует для него — она давно лишь для него танцует, на каждом спектакле ища взглядом единственно нужную ложу. Но сейчас без сложных па, без пресловутых фуэте, без сценария — как велит сердце. Ладони раскидывает в стороны, глаза закрывает, и любит песню, что играет Борис, всей душой.       — Иди лучше ко мне, — Лэйн замирает и смотрит сверху вниз, — не хочу танцевать одна.       Борис скидывает пальто на скамейку, назад на сцену чинно поднимается, заложив руку за спину, положено кланяется, в ответ получает реверанс и улыбку — до того лукавую, что хочется хохотать, долго и счастливо.       А потом они кружат и кружат, и кружат — и этому вальсу не нужны звуки инструментов и счёт. Обращаются в вечность, которая не гаснет, не меркнет, не рассыпается пылью времени, устилая грязную землю. За ними следят тени и сумрак, тяжёлые кулисы и ряды сидений, обитые бархатом; а они — само пространство, они — сразу всё. Их танец — это история, которая пишется здесь, сейчас и навечно.        Если бы их любовь была музыкой — нет, она не рыдала бы альтом и скрипками, она порвала бы все до последней струны, она бы громыхала ударными, она бы расстроила все рояли в городе; она бы кровоточила звуками флейты, она бы умирала, угасала, растворялась в тоске и надежде на новую встречу. А потом восставала из пепла и боли, чтобы по новой сиять подобно Вифлеемской звезде.       А после лежат на помосте, бросив под спины пальто, переплетают пальцы и смотрят в глаза. И между ними только любовь — невозможная и бесконечная.       Следующим днём Лэйн впервые в жизни без предупреждения не идёт на репетицию. Не потому что нежится под одеялами в сильных руках — леденеет на вокзале, провожая и отпуская того единственного, которого обещает любить всю жизнь, какой бы короткой или долгой та не была. Она плачет и прячет свои слёзы на подушечках пальцев, Борис целует, целует, беспрестанно целует, он собирает капли губами, он хочет помнить и их, чтобы прижигать солью раны и помнить, ради кого стоит жить.       Но в мыслях, душами, они всё ещё там — в пустом зале Мариинского, который весь до последней половицы принадлежит им. Стучат каблуками сапог такты, заменяя этим музыку, и любят, любят, любят. Там они не страшатся войны и разлуки, а на вокзале те наступают, нависают, тянут своими лапами и гудят громко-громко, пуская в низкое небо сизый паровозный дым.       — Вернись, вернись, вернись, — холодными губами шепчет Лэйн, в глаза-озёра смотрит, обхватив дрожащими тонкими пальцами щёки. — Только вернись, иначе я сама не выживу.       — Вернусь, — Борис обещает, жмётся своим лбом к её, — лишь ради тебя вернусь, обещаю.       Целует, опять её целует, жадно и страстно, будто мечтает поглотить сразу всю, увезти с собой и где-то на задворках империи согреваться и выживать, для неё выживать, не боясь ни картечи, ни дроби, ни случайностей, ни воли судьбы.       Запрыгивает в последний вагон, когда уже поезд трогается, машет на прощание, кричит: «Люблю! Только тебя, родная, люблю!» — и чувствует в горле лишь горький ком. Борис видел, как уходит жизнь из глаз товарищей, как алая кровь расползается по полотну рубах, но самое страшное — это Лэйн, что замерла на перроне, как статуя, обречённая на томительное ожидание благих или страшных вестей.       Поезд уходит. Скрывается, делается чёрной точкой у линии, что горизонтом кличут, — Лэйн всё стоит, а слёзы горячие обращаются в лютый холод на морозной улице.       Ледяной скульптурой застывает в этом дне — если Борис станет самой лютой зимой, Лэйн будет тянуться к нему даже из знойного лета.

❯────「❈」────❮

Какой беде из века в век обречены?

Какой нужде мы платим дань, прощаясь с милыми?

И отчего нам эта явь такие дарит сны

Что дивный свет над песнями унылыми?

Быть может, нам не размыкать счастливых рук?

Быть может, нам распрячь коней на веки вечные?

Но стонет север, кличет юг, и вновь колёс прощальный стук,

И вот судьба разбита вдруг о вёрсты встречные.

Елена Камбурова — Разлука