Неслучившийся расстрел

      Запой. Вроде не так страшно, правда? А нет, страшно: крики, истерики, маты, бесконечные бутылки, отросшие небрежно волосы и щетина. Когда Антон был рядом, он ворчал, что нужно сбривать, что колется. Антон снова. Везде и всюду Антон. Арсений больше не может. Прошел год. Он был разорван на куски, которые нельзя было собрать и починить. Но появилось еще одно чувство. Оно жгло сильнее всего — ненависть. Ненависть ко всему: к отцу, режиму, НКВД и зекам, к улицам, домам и паркам, к людям. Арсений ненавидел всё вокруг.       А дальше было хуже. Он в органы пошел. Комично, правда? Они убили его и убили его любовь — первую, чистую и самую искреннюю. Он пошел не защищать, он мстить пошел. Плевать было на всё. Устроился главным на Колыме, уехал, пытаясь забыть. Знакомый посодействовал, всё устроил. Сначала был перебор бумаг, рутинная работа. Потом привезли заключенных — было около 4 000 человек. Их распределяли по камерам. На следующий день выдавали всё для работы.       Осень. Начались работы. Люди умирали штабелями: нехватка еды, заболевания, которые некому было лечить, да и никто не хотел руки марать. Попов приходил осматривать свои владения. Хотя владениями это назвать было сложно: старые, почти рухнувшие камеры с облупленной краской, стены, пропитанные отчаянием, жестокостью, ненавистью и горем.       Любой человек на его месте ушел бы. Ему было бы жаль, совестно на умирающих людей смотреть. Но Попову не было жаль. Конвой стрелял всех подряд: ослушался, не выполнил план по работе, разговаривал слишком громко. Были блатные — воровская жизнь и закон. С конвоем они дружили, но высшее начальство не любили.       Сначала Арсений просто делал монотонную работу. Приходя, устрашал взглядом. В один из дней он пришел в камеру с конвоем, чтобы осмотреться: зеки, одна и та же одежда, запах немытых тел. Все на одно лицо. В глазах безразличие. Худые до ужаса, осунувшиеся лица, серые от нехватки солнечного света.       Арсений глазами вел по головам, пока не остановился. Холодный пот, страх окутывают с ног до головы. На пятки наступает паническая атака, руки трясутся. Парень молодой, со странно живыми глазами для этого места. В глазах ещё есть надежда, свет и доброта. Таких здесь ломали. Но он пока почему-то держался.       Кудри рассыпаются, спадают на лоб, оттопыренные уши, высокий и несуразный. Только вот парень-то вылитый Антон: кудри, цвет глаз, рост, несуразность — всё точь-в-точь. Конвой потянулся на выход, а Попов с места сдвинуться не может. В ушах звон, в голове рой мыслей. Ни за одну не ухватиться.       Вдруг резко прошибает: парень смотрит прямо ему в глаза. Будто знает, видит, что там внутри. Арсений не выдерживает, срывается с места, вылетает из камеры, чуть ли не сшибая с петель дверь. Никого не слышит, ничего не говорит. Идёт в кабинет, садится. На столе водка. Закусывать нечем, да и не надо. Стопка за стопкой. Остановиться уже нельзя. Горло жжёт, но ничего не меняется. Сердце будто замирает. Всё, что он годами возводил в душе: холод, сталь и безразличие — снесли по щелчку пальцев, разломили напополам. И снова всё по кругу. Он бежал от жизни, от памяти, от всего. А тут перед глазами Антон: улыбается, лежит вместе с ним и смотрит на ночное небо. Его мама готовит пирожки. Воспоминания режут, не жалея. Вечер переступает в ночь. Заключенные спят так же, как и конвой (хотя по-хорошему он спать не должен).       Попов уверен: никто его сейчас не услышит. Неистовый крик вырывается изнутри. Больно. Очень больно. Голос охрип. То ли белочка, то ли он с ума сходит. Сейчас уже всё равно. Успокаивается только под утро. Надевает маску холода, выходит из кабинета.       Он знает: никто не слышал. Уверен, что даже если и слышал — всем всё равно. Только вот он пока не знает, что Антон не спал. Ему не всё равно. И скоро, очень скоро, именно Антон перевернёт всё с ног на голову.       Утро было тяжёлое. Воровская сила на работу никогда не поднималась. Арсений злился, метался внутри себя, как раненый зверь. Отдал приказ собрать в шеренгу всех. Заключённые встали. Тот самый парень тоже стоял.       Попова боялись. Ненавидели. Он внушил себе, что ему нравится, когда его стороной обходят. Нравится, что слово лишнее сказать боятся. Для всех он был диким зверем, убивал просто так, зная, что ничего за это не будет. Да и еды меньше на ГУЛАГ понадобится. Этот раз исключением не стал. Из кобуры вынимается револьвер. Арсений даже не смотрит. Выстрел за выстрелом. Люди валятся. Ни одна пуля холостой не стала. Под дулом оказывается тот самый мальчишка. Ему бы на курок нажать — ведь много раз нажимал. Сейчас-то почему не может? Стоит. Рука не поднимается. Убить бы и забыть раз и навсегда. Глаза напротив — добрые, изумрудные, красивые. Но поразило больше всего другое: под дулом пистолета он улыбается Арсению. В этой улыбке столько искренности.       Страха нет. Сожаления тоже. Видно, что жалко было тех, кого на глазах расстреляли. Парень знал, что многие за дело сидят. Да и под пистолет в основном воровская бригада попадалась. Он сердце напротив растопить хотел, пусть даже ценной своей жизни. Последний выстрел так и не звучит.       Вечер. Снова кабинет. Снова водка. А перед глазами — та улыбка. Но не может же такого быть. Его знали зверем. В лагере в каждой камере говорили, что он убивал безжалостно.       И в казарме у парня того тоже говорили. А он почему-то не пугался. Стоял и смотрел, заглядывая туда, внутрь. В самую душу, которую Арсений скрывал ото всех уже годы.       Арсений не выдерживает. С полки летит вся документация. Личные дела рвутся и сыпятся. Стаканы разбиваются. Стол опрокинут. Перед глазами оказывается листок. Фотография парня. Имя — Антон.       Он скулит, как раненый зверь. Больше так нельзя. День за днём проходит. Одни и те же вечера. Одно и то же утро. Револьвер. Выстрелы. Кровавые пятна и могилы. В камерах часто кто-то кого-то пытался убить. Заточку в живот загонял. Всем было всё равно. Арсению Сергеевичу — как начальнику и убийце — тоже было всё равно.