Неслучившийся расстрел

      В дверь врывается конвой (Сашка). Холодно, но чуть-чуть взволнованно говорит: — Товарищ командир, там в камере мальца подрезали. Почти не дышит. Жалко его, всё-таки молодой парень. Мы если его на своей повезём, то не успеем. Может, вы сможете доехать с ним? У прибывшего в глазах страх — знал, что если хотя бы не то слово скажет, пуля в висок прилетит. А тут он кровавого убийцу просит одного из сотни заключённых в больницу тащить.       Арсений смотрит зло — взгляд не к добру. Сухо и холодно звучит только один вопрос: — Имя?       Ответ убивает: — Вроде Антон. Недавно прибыл. Высокий такой.       Сердце пропускает удар. Впервые за много лет появляется какое-то новое чувство — почти незнакомое и забытое. Арсений срывается с места, подходит к Сашке и сухо, по возможности холодно, бросает: — Веди!       От административной части идти долго, ещё и по сугробам. Арсений почти не дышит — боится.       В медчасти на кушетке Антон. Роба пропитана кровью насквозь, на лице гримаса боли. Рукой держится за живот. Он сейчас похож на брошенного кота или забытую собаку у магазина.       Сердце пропускает ещё один удар. Стало плевать на принципы и взгляды, на репутацию и чужое мнение, на всё. Лишь бы успеть. Арсений не ждёт никого. Подхватывает парня на руки и почти бежит к машине. Она еле-еле заводится. Педаль газа вжимается в пол. Антон вроде дышит, глаза открыты, но через пару минут они закрываются. Дыхание почти не слышно.       Впервые начальнику страшно. Страшно, как тогда, много лет назад, когда его любовь увели, выломав дверь их общей квартиры. Из глаз падает одинокая слеза. Она значит больше, чем можно выразить словами.       Городская больница, машина, снова Антон на руках, кушетка. Врач - девушка лет 25, добрая, сразу видно, неравнодушная. Быстро представилась: — «Оксана Викторовна». Ножевое, видимо, не впервые видит.       Арсения весь город знает, и она знает, но ничего не говорит, понимает отчасти всё, знает, что Попов никуда бы не поехал, ни с одним заключённым, да даже из администрации ни с кем бы не поехал. А тут вот на своих руках тащит почти бездыханное тело, взгляд не поднимает, говорит, стараясь равнодушно и холодно. Глаз Арсений также не видит, дрожащим голосом произносит: — «За дверью подождите, можете ехать обратно. Если выживет, здесь останется всё равно». В ответ кивок и сухое — «да».       Он не уходит. Впервые за все годы такое же ожидание. Несколько часов тянулись мучительно и непозволительно долго. Мысли постепенно выстраивались в линию.       Нужно было признать, что на Антона не всё равно. Забота? — да нет, Арсений не привык, разучился. Любовь? — ну тем более нет. Привязанность? Да вот хуй знает, что-то цепляло, что-то было, только вот бежать от этого не хотелось совсем.       Он понимал, какой приговор сам себе прописал. Не сейчас, ещё тогда, впервые его увидев, мог убить и забыть, но сознательно не убил. Все ведь понимал, просто не смог.       Дверь открывается, сразу все мысли исчезают, уходя на задний план. Только одна остаётся — его должны были спасти, по-другому быть не могло, ведь не могло же?       Думать было сложно Врач сказал то, что залатало хоть мизерную часть того, что вообще могло остаться от души: — Будет жить мелкий. Правда, ещё буквально полчаса — и не успели бы, слишком много крови потерял.       Первое за все эти годы "спасибо", искреннее до глубины души, доброе. Арсения таким видеть не привыкли, да и сам он уже от этого отвык.       Ехав обратно, в голове набатом било: "будет жить мелкий". В сознании, пусть и маленькие, ни для кого незаметные лучики солнца светят. Потому что спас. Успел. Он смог. Не уберёг тогда, но ведь уберёг сейчас.       Неважно, что было и что будет. Важно сейчас. Важно, что жив. С тем, что будет, он разберётся. Теперь есть ради чего.       Шли дни в бараке Антона не было. Да и не заметил никто. Расстрелы продолжались, в глазах ненависть, рука снова стала стальной. Всё шло своим чередом, как и всегда.       Спустя две недели заходит Сашка. Попов даже не смотрит. — Арсений Сергеевич, там Антона привезли. Мы его тогда обратно? Короткое, сухое "да" в ответ.       Утром снова обход. И снова взгляд зелёных глаз. Всё такие же добрые и светлые. Только теперь с немым вопросом: "зачем?"       Вечер был такой же, как и все остальные. Пить только не хотелось. Была почти ночь. Заключённым можно было гулять, но только когда светло и только под стражей.       Из мыслей вырвал неожиданный стук в дверь. Арсений нахмурился. Может, послышалось? Стук повторился. Сухое, как обычно: — Входите.       На пороге Антон. Зелёные глаза сверлят душу. Он не боится, будто знает, что не убьёт.       Попову бы сейчас накричать, выгнать, матами покрыть. Только язык не поддаётся, как и разум. Голос тихий, будто разбитый: — Арсений Сергеевич, а вы зачем меня спасли?       Арсений Сергеевич молчит. Потому что и правда сказать нечего. Ответа на вопрос просто не существует. По зову сердца? Нет. Из-за доброты? Её давно не осталось.       Страшно. Знает, что нельзя Антона подпускать. Не себя ведь оберегает — его. Знает, что полюбить такого, как он, невозможно. Монстра скоро увидит и Антон. По крайней мере, он в этом уверен. Хочет или нет — это уже не важно. Просто так будет правильно. Молчание длится слишком долго, повисая в воздухе. Но тут Арсения понесло: — Хочешь, чтобы я тебя застрелил? Почему в неположенное время гуляем? В карцере давно не сидел? Я тебе устрою, вон!       Антон глаза опустил, губы дрогнули. Больше ничего не сказал. Только дверь закрыл.       Арсений слёз не любил. И слабаков тоже. Только вот понимал, что не слабак парень. Что-то другое там есть. Его избивают и насилуют, и Попов это знает. Но ни разу слёз его не видел. В глазах всегда надежда была. А тут вдруг огонёчек потух.       Совестно не было. Убеждение, что так правильно, не работало. Хотелось в это верить, и хотелось, чтобы это было правдой. Но правдой это не было. И он это понимал. Знал, но не мог по-другому. От себя самого оберегал.       А потом уронил голову в сгиб локтя и прошептал: — Я прав. Нельзя ему на меня даже смотреть. Ведь испугается всё равно. Потом и убежит, вопрос времени. Он так и заснул в кабинете.       Антон, выходя из кабинета, крался тихо, как мышь. Получать дубинкой по рёбрам не хотелось. Только когда лёг на кровать, выпустил эмоции. Плакал тихо и беззвучно.       Слёзы ручьём текли. Почему? Ответа на этот вопрос не было. Просто резко больно внутри стало. Что-то будто надломилось. На фоне этого ежедневные избиения были не такими травмирующими.       Прошло две недели. Антон Попова не видел. Еды толком не было. Поэтому и так болезненно худое тело уже даже на тело не походило. Мозоли на руках от работы, полностью серый цвет лица, от ранних подъёмов мешки под глазами.       Но главное — зелёные глаза тускнели. Будто выцветали изнутри. Мельком, приходя на работу, он за долгое время увидел Арсения. Вид у них был примерно одинаковый. Вот только у Антона выбора не было, чем питаться, когда спать и что делать. А у Арсения был. Но он не хотел. Зрительный контакт длился неприлично долго. Первым взгляд отвёл Антон.       Под вечер Сашка зашёл в барак. Все спали. Он тихо подошёл к Антону, ткнув пальцем куда-то между рёбер. Реакция последовала быстро. Парень встал.       Несмотря на зиму, даже не оделся толком. Путь шёл в администрацию. Фонарей не было, как и по всей территории.       Зайдя в здание, почувствовалось тепло. А вот подойдя к уже знакомой двери, стало не по себе. Только сейчас Антон понял: остался бы тут навсегда. Главное — вместе с Арсом.       Он прекрасно понимал, что не сможет. Но хотелось. Дверь открылась резко, почти затащив Антона за шкирку: закрылась на щеколду. Посмотреть в глаза не решался ни один из них.       Попов лишь сухо спросил: — Есть хочешь? У парня глаза на лоб полезли. В столовой лишнего куска хлеба не давали. Да и ничего особо не давали. А тут еду предлагают. Было стыдно говорить "да", но голод взял верх: — Да.       Прямо к носу пододвинули тарелку с супом. У Антона внутренний ребёнок от радости пищать начал. Потому что запах как дома. И вкусный он. И тепло в кабинете. В кабинете убийцы. Причём хладнокровного и жестокого. Тепло и комфортно как никогда.       Когда тарелка была пустая, он первый поднял глаза, встречаясь с голубыми. Сейчас уже добрыми и мягкими.       Не такие они у него с утра. Антон знал. Не просто так. Он не плохой. Он с раной на душе. Это не оправдывает убийства многих людей, которые по его прихоти в могиле лежат. Руки у Арсения по локоть в крови. И сам весь он из себя строит холодного, злого и безжалостного.       Но один только Антон видел в синих омутах убийцы теплоту и душевный покой. Именно это и убивало. Срывало все моральные принципы и устои.       Ну как можно любить человека, который в любой момент выстрелить готов?       Как можно любить того, который на глазах у тебя десятками людей валил? Это невозможно. Никто его не полюбит.       Он это знал; он был в этом уверен на все сто. Сам себе это просто выжег внутри, убеждал каждую ночь самого себя, выстраивал баррикады между тем, который был, и тем, которым он является на данный момент, выставлял все за бездушие. Его боялись все, абсолютно все. Сейчас же его боялись даже родная мать и отец. Он этому был рад: кирпичные стены выстраивались выше и выше. Для чего – Арсений не знал, просто делал, каждый день подтверждая то, какой он монстр. А один только взгляд изумрудных глаз сносил все, абсолютно, без шанса на построение вновь.       Антон видел изнутри все: не знал, почему так, но видел, что не правда все, что делается сейчас. Он хотел любить, он мог и умел и точно знал, что любыми силами покажет Попову, что его могут любить, и его прямо сейчас любят безоговорочно за то, какой он есть. Они смотрели на друг друга, кажется, целую вечность. Было около 11 вечера, впереди глубокая ночь, вставали все только в 6. Антон уходить не хотел, не готов был бросать: хотелось обнять и навсегда, в сердечке греть, подбадривая и пытаясь растопить то, что давно во льдах. Он мог это сделать, он это знал и хотел, и неважно ему было, что ему 5 лет дали за такую любовь – он готов сидеть здесь целую жизнь, лишь бы быть рядом.       Попов встал из-за стола, прожигая дыру в теле напротив, хотел сказать «уходи», только вот не мог: стоял и смотрел, и вечность бы еще смотрел. И только тихое «позволишь мне остаться?» сумело нарушить тишину, раскалывая уже не сердце, не душу, а всего Арсения. Он не ответил, сел на диван рядом и зарылся в волосы руками. Он почувствовал тепло на своих руках; оно разливалось по телу, успокаивало и дало веру в то, что хоть чуть-чуть, да будет лучше. Вера, которая умерла тогда, когда пришло письмо, а сейчас ее будто кто-то сумел смастерить из того, чего уже почти не было.       В детстве его били за любую слезу и за каждую провинность; шрамы оставались везде: ноги, спина – все было изуродовано, и знала об этом только его первая любовь. Никому не слез и шрамов он не показывал, не доверял и боялся, что осудят. Но сейчас, почему-то, дал слабину: ручьи слез текли по щекам беззвучно, голова опущена вниз – стыдно было за это очень. Боялся, что сейчас Антон встанет, посмеется и убежит, а завтра весь гулаг будет разговаривать о том, как безжалостный убийца плачет по ночам. Только вот Антон остался; сел рядом.       Из опущенного воротника показывался шрам – первый. Боясь нарушить то хрупкое, что между ними было, касаясь того, что есть, будто спрашивая разрешения, слов не было; было только молчание, прерывающееся тяжелыми вздохами. Из-за слез не хватало воздуха. Антон стал стягивать рубашку, гладя все изрезанное. Он как будто понял все, опаляя кожу своим дыханием, сказал тихо, очень тихо, будто бы они не одни: «Ты не монстр, Арс, я знаю». — Ты меня не знаешь, ты идиот! Видел, как я убивал. Не боишься вот, что я сейчас спущу курок? — Не боюсь. — У меня руки по локоть в крови, я убил сотни людей за эти годы, ты меня бояться должен, а не сидеть рядом. — Арс, а я не хочу бояться, хочу сидеть тут всегда. — Ты же за мужеложество сел? — Сел. — Не боишься, что расскажу что-то или сдам? Тебя либо расстреляют, либо убьют прям в казарме. — Любовь сильнее страха, и ты это знаешь. Арсений не выдерживает, он срывается с места, в синих омутах виднеется отчаяние и злость. — Ты ничего обо мне не знаешь и никогда не узнаешь! Вздумал в любовь тут поиграть? Ты посмотри только, с кем играешь! Решил, что я тебя внутрь себя впущу? Так вот, маленький и глупый зайчонок, забудь! Я тебя не люблю и никогда не полюблю, и спас я тебя тогда из жалости. Ты для меня очередное пушечное мясо.       Арсений знал и прекрасно понимал, что убивает Антона, что добивает словами и ковыряет ножом душу безбожно.       Он сам чуть ли не плачет, не хочет, не хочет, чтобы так было; хотелось прямо сейчас обнять, уткнуться в золотистые кудри и умолять о прощении. Только вот было слишком поздно. Антон ушел, не как девчонка, хлопнув дверью, а тихо и спокойно, ничего даже не сказав. Арсений надеялся на гнев, ненависть, что угодно, но не так.       На следующее утро он пришел в его казарму. Он не понимал, зачем — просто нужно было его видеть, без него теперь не дышалось. А Антон не смотрел, уткнулся в пол, только под конец осмелился глаза поднять, и только тогда Попов понял, что он сделал. Вчера, когда Тоша сидел рядом, глаза были полны любви, желания дарить ее. Ребяческая душа готова была отдать последнее, лишь бы Арсению легче стало. И ему стало — он просто испугался, но сейчас уже не объяснишь, и время вспять не повернешь. Сейчас глаза напротив не сверкали, стали серыми теперь уже полностью.       Арсений хотел сделать как лучше, а по итогу убил то, что убить под силу было только ему. Потому что парень доверился, открылся, буквально сказав: «Бери все, что хочешь, только позволь остаться рядом». И Попов позволил остаться рядом, а потом отвернулся, растоптал все, что ему дарили.       Он хотел увидеть ненависть и злость, ему бы стало легче, а увидел только вселенскую печаль, горе, которое нельзя ни с чем сравнить. Ему пришлось уйти, но глаза Антона впечатались в память.