Неслучившийся расстрел

      Утром следующего дня пришел приказ: «Шастун Антон Андреевич, статься 121 уголовного кодекса РСФСР, должен быть расстрелян за повторение выше сказанной статьи, приказ отдан — Попову Арсению Сергеевичу».       Звон в ушах, холодный пот, дрожь. Теперь уже была не истерика — это было что-то большее. Вчерашнего теплого домашнего кота, который успокаивал и находился рядом, когда Попов нуждался, который весь мир ему подарил, говорил ему, что он не монстр, что любит. И даже такого, как сейчас, кровавого убийцу, но все равно любит.       Попов должен убить — всегда знал, что не сможет. Но если не сделает — сам по статье пойдет; каждый выживал как мог. Он был уверен: Антон поймет. Он не знал, что делать, убивал каждый день, даже мускул не один не дрогнул, а сейчас боится.       Сам себе говорил, что он предупреждал Антона, что тот сам виноват, что не послушал. В этот день к Тоше он не заходил и не знал, что Антону рассказали про приказ, и он не предпринимал попыток сбежать (хотя мог), просто смирился.       День расстрела. Пока темно, парень стоит около оврага, подъезжает машина с конвоем. Начальник выходит из машины, зеленые глаза смотрят в голубые, но смотрят чересчур нежно, по-доброму. От этого взгляда сейчас убежать хочется, невозможно. В них будто жирным шрифтом было написано: «Стреляй, Арс, уже простил, да и не обижался. Просто знай, что люблю!»       Никогда так не был ненавистен рассвет; солнце медленно встает. Рядом Сашка стоит, следит за выполнением; в глазах у него бесы пляшут. На поляне они втроем: Арсений поднимает револьвер, уже почти нажимает на курок, а парень стоит и улыбается, так горько, как люди улыбаться не должны никогда, а он уж точно, ведь не заслужил.       Выстрел. Конвой глухо падает на землю, а вот две израненных души, живые, летят в овраг. Знал начальник, что не выстрелит. В прошлый раз не уберег, а сейчас по собственному желанию мог пристрелить — абсурд, да и только.       Оксана в этот день работала; к счастью, ее смена была. Ходила, уколы ставила, кабинет стоял очень близко ко входу. Если утром охрана спала, проскользнуть было возможно.       И вот стоят, грязные, все в земле, траве и палках, мокрые, в синяках и ссадинах, держатся за руки, уже настолько сильно, что не разорвешь. В двух когда-то неживых глазах сейчас огромные салюты взрываются. Ничего не говоря, тишина приятная не давит, все будет потом, разговоры, вопросы.       Входящая в кабинет Оксана рукой рот закрывает, чтобы крик не вылетел, закрыв дверь, подбежала к парням, ни слова не сказав, берется раны обрабатывать, старается как можно быстрее. Знает, что времени уже почти нет, искать начали точно, весь город перевернут. Впервые она видит живого Арсения - настоящего. От этого улыбка плывет. Еще тогда, с израненным животом, она все поняла, сейчас все было ожидаемо. Антон первым решил нарушить тишину: — Оксан, мы эт… Договорить он не успевает. — Молчите, дураки! Потом все расскажете, если встретимся. Вам уезжать отсюда надо, да побыстрее - найдут ведь. — Если будешь помогать и тебя загребут, - тут уже вступается Арсений. — Ох, несчастные, - хватая обе ладони, она тащит их к какому-то другому выходу. Стоит воронок, на таком больных привозили. Все трое залезают. Конвой и выстрелы слышны, понятно, что уже весь город перевернут, будут искать везде.       Спасало то, что у Попова была машина, как вторые руки и ноги. Выехав на трассу, все вместе дружно вздохнули. Оксана сразу провалилась в сон. Теперь хотелось разговаривать, вопросов было бесчисленное количество. В этот раз первый начал Антон: — Почему не выстрелил? — Не смог. — Не заходил же вчера! На протяжении дня засел в кабинете. Тебе же легко, проще простого курок спустить, хотя бы не рисковал так. Сам сказал, что я пушечное мясо, а раз не любишь, так зачем же спасал?       Вот теперь Арсений мог сказать все, что копилось с самого момента прибытия Антона: — Нельзя мне было ничего в кабинете говорить. Я как лучше хотел, думал, ты возненавидишь, потом выйдешь - жену найдешь, работу. Не мог, ну не мог тогда тебе ничего сказать. Я может и жестокий, но никогда не буду готов на тебя курок спустить. Знаю, что монстр, но вот какой есть. Мы как приедем, можешь уходить, уезжать. Я тебя не как пса сторожевого спасал, а как парня с изумрудными глазами. Прости меня, не знал я, как по-другому. Знаю, что поранил, и что больно. Прости меня когда-нибудь, потом, если сможешь, конечно.       Из глаз слезы текут ручьем. Он и правда просто спас, не просил ничего взамен. Антон пересаживается на переднее сиденье, глазами сверлит. Сейчас окончательно голубые глаза открылись, оттаял лед. Кое-как собрали и заклеили то, что починить никто не хотел и не пытался. Наружу вырывается все то, что разбилось на мелкие куски 27 декабря, а сейчас открывается, без задней мысли, потому что хочется верить и доверять, хочется, чтобы ждали, любили, не бросали. — Родной мой, я и не обижался. Я же понимаю все. Хоть убей, но я ведь знаю, что ты не монстр. Сам себе внушил это, но ты же не такой. Позволишь остаться рядом хотя бы сейчас?       Были уже далеко от Колымы. Ближайшие сутки не найдут точно, можно хоть как-то успокоиться и передохнуть. Они сворачивают на обочину. Арсений сгребает Антона в охапку, буквально кости трещат. Ничего не говорит, утыкается головой в пшеничные кудри, слезы текут не переставая. Понять уже нельзя, страх, счастье или еще что-то. Долгожданный поцелуй - не страстный, но бесконечно долгий, бесконечно нежный, будто боятся, что если оторвутся, пропадут, просто растворятся, и будто не было ничего. А оно нет - есть, настоящее, осязаемое. Всю следующую часть дороги Тоша лежал у Арса на коленях, очерчивая непонятные узоры на груди.