искра за твоей маской

николасу семь. он успешно завершил очередной учебный день и вернулся домой, надеясь порадовать маму хорошими отметками, полученными в школе. хотя мама часто спрашивала, подружился ли он с кем-нибудь из одноклассников и, казалось, это интересовало её даже больше оценок. но, к сожалению, этим маленький николас обрадовать её не мог, потому что даже к концу первого класса дети продолжали игнорировать его из-за смешного по их мнению акцента. по крайней мере, оценкам мама тоже была рада, а если была в трезвом состоянии и не занята, то даже сама задавала вопросы об успеваемости сына на учёбе. в предвкушении родительской похвалы исян вошёл в старенький, совсем не уютный, но уже такой родной дом. резкий запах спритного ударил в нос, и это мальчика несколько расстроило, однако он постарался откинуть плохие мысли, чтобы не портить себе настроение. дома было непривычно, подозрительно тихо. он прошёл в гостиную и вдруг закричал. глаза его испуганно расширились, а сердце застучало в груди, заглушая собой всё на свете. дыхание сбилось, из детских глаз хлынули слёзы. его мама безвольно висела в петле на крюке от люстры, а в углу комнаты спал очередной незнакомый мужчина, явно пьяный. рядом с ним валялась пара шприцов и несколько бутылок ненавистного саке. — мама! — вскричал николас и кинулся к женщине, но та, конечно, уже не реагировала. — мама! мамочка, пожалуйста, открой глаза! мама! — вопил мальчик, цепляясь за бездыханное тело.

***

николас вздрогнул и открыл глаза — очередной кошмар. в темноте он с трудом разглядел спящего рядом ыйджу и вскочил, приняв положение сидя. голова раскалывалась, а потому резкое движение ощутилось так, словно его ударили чем-то невероятно тяжёлым. — м? что такое? — зашевелился бён, приподнялся на кровати и уставился сонными глазами, едва способными сфокусироваться. — кошмар, — с трудом выдавил николас, зарываясь пальцами в собственные волосы. воспоминания, наконец, дошли. кажется, он звонил ыйджу прошлым вечером и умолял приехать? после — смутная картинка бёна, успокаивающего чужую истерику, а дальше провал. стало не по себе. когда исян настолько утратил контроль над своими эмоциями? он хотел было сказать что-то ещё, но вдруг ощутил, что в горле пересохло, и закашлялся. ыйджу тоже сел, дотянулся до стакана холодной воды и протянул его парню. тот выпил, а после взглянул на часы на экране собственного телефона — начало седьмого утра. — часто у тебя такое? — без интереса спросил ыйджу. николасу вдруг показалось, будто прошлым вечером он видел бёна совершенно другим. было ли то разыгравшейся пьяной фантазией или реальностью? он был почти уверен, что вчера видел, как безразличие сползло с чужого лица и разрушилось. готов был поклясться, что, как бы ыйджу ни старался его вернуть, звучал совершенно неестественно. — иногда бывает, — выдохнул николас и поднялся с кровати. — я покурить выйду... ты пойдёшь? ыйджу кивнул и двинулся следом. они вышли на балкон в одних только футболках и шортах и закурили. холодный ветер пробирался под одежду и, казалось, под кожу, до самых костей. туда, где у бёна впервые так горели чувства, и морозный ветер не был способен их затушить. он всеми силами старался удержать треснувшую маску холода, спрятать за ней горящую искру, но получалось лишь смотреть. смотреть на подрагивающее от холода чужое тело, на зажатую между пальцев сигарету и на потрескавшиеся губы, выдыхающие едкий дым. николас на него не смотрел, наверное, впервые, когда они находились так близко. боялся или не хотел? он чувствовал на себе чужой взгляд, совсем отчего-то незнакомый. была ли в этих глазах сейчас та самая искра? вероятно, была. николас до сбитого дыхания, до мурашек по коже мечтал увидеть её, адресованную только ему. но теперь, чувствуя нечто подобное в этих глазах, он боялся смотреть в ответ. боялся обжечься и боялся обжечь. он глубоко затянулся и выдохнул, облокотившись на парапет. ветер завыл с новой силой, вздымая снег и кружа его по воздуху. холод обжёг отчего-то горящее, зардевшееся лицо, и николас поёжился. теперь он не видел ыйджу даже боковым зрением, но всё ещё чувствовал его взгляд. бён вдруг машинально вытянул руку и коснулся красных волос, а потом, словно испугавшись, отдёрнул её и отвернулся, глубоко затягиваясь. николас вздрогнул от неожиданного прикосновения и повернулся, но уже не смог разглядеть в темноте чужих глаз. спрашивать ничего не хотелось. исян докурил, отправил окурок на землю и оттолкнулся от парапета, а после повернулся к ыйджу. тот повторил его действия и дёрнулся в сторону двери, дабы зайти в квартиру, но николас вдруг остановил его, ухватившись за тонкое запястье. он боялся, но надеялся увидеть в его глазах то, чего так желал. однако в них читалось лишь лёгкое удивление. и отчего-то страхи отступили. исян двинулся вперёд, обхватил руками чужой торс и всем телом прижался к нему, словно пытаясь согреться. он ожидал, что ыйджу не поймёт, оттолкнёт его или запротестует, может быть, даже посмеётся над ним. но тот не двигался. руки его продолжали безвольно висеть вдоль тела, сам он застыл, словно заледеневшая статуя. он не принимал, но и не отталкивал, а николас лишь прижимался ближе. исян чувствовал себя так, словно ищет тепла там, где один лишь холод; огня там, где всё давно заледенело без возможности оттаять. и всё равно отказывался отпускать, словно единственное, в чём он нуждался — ыйджу. холодный и равнодушный. ненастоящий, но всё ещё реальный. словно он — единственное, что могло удержать николаса от падения в бездну без возможности вернуться. отчего-то тело ыйджу пробило дрожью. он чувствовал, как медленно сгорает от желания обнять, спрятать от всех проблем и впитать все страхи и всю боль. он не знал, почему николас такой. не знал, почему ему снятся кошмары. не знал, почему николас оказался в чёртовом детском доме. может быть, николас тоже способен убить человека? может быть, во всех его страхах виноват он сам? или брат ыйджу? сам ыйджу? николас не знал, что столько страданий ему причинял человек, так или иначе связанный с бёном. и от этого ыйджу себя ненавидел. он не хотел, чтобы исян знал. не хотел, чтобы тот возненавидел его. больше всего он не хотел, чтобы тот чувствовал всё это так, словно раз за разом проходит замкнутые девять кругов ада. разве же имел ыйджу право вообще играть хоть какую-то роль в жизни этого человека? сам бён так не считал. и потому с силой подавлял, уничтожал желание обнять. пусть николас думает, что ыйджу ненавидит его, пусть считает ужасным человеком, лишь бы он не видел истинных его чувств. потому что ыйджу запретил себе чувствовать, смирившись с ярлыком убийцы. — пойдём домой. холодно, — проговорил он с трудом, обхватывая чужие плечи и отстраняя от себя, но николас не поддался, прижавшись сильнее и отказываясь поднимать глаза. ыйджу ненавидел себя за проигрыш самому себе. столько времени он выстраивал хрупкую маску, способную скрыть его, а после звонка исяна сам же её и сбросил, оставил на ней трещину. если бы он только не ответил, если бы не поехал, если бы кинулся разнимать маки и юму, всё ведь было бы по-другому? ыйджу ненавидел николаса. ненавидел за то, что в первые его дни в детском доме он пытался подружиться именно с бёном. ненавидел за то, что он разрушал лёд внутри; за то, что заставлял сгорать от чувств, таких незнакомых, непонятных и пугающих. за то, что николас заставлял его забыть придуманную, сотню раз отрепетированную роль, занимая собой все мысли. — я ненавижу тебя, — выдохнул вдруг ыйджу, окончательно потеряв контроль над своими мыслями и над своим телом, и обхватил руками продрогшее от холодного ветра тело. — ненавижу, слышишь? — голос его дрогнул, он зарылся длинными пальцами в чужие волосы и с силой сжал, но тут же расслабил руку. николас от неожиданности вздрогнул. ненавидит? слова ыйджу совершенно не связывались с его действиями. но николас слишком привык к тому, что его ненавидят, а потому это даже не смогло вызвать никаких чувств. лишь губы его растянулись в горькой усмешке. он чувствовал, как ыйджу прижимает его ближе, и чувствовал дрожь его тела, но верил. верил каждому слову. ненавидит? хотел бы исян ненавидеть его в ответ, но отчего-то не мог. ыйджу вдруг отстранился, вырвался из чужих, совсем ослабших рук и опустился на пол. вытянул из пачки новую сигарету дрожащими руками и закурил. страх лишиться выстроенной внутри крепкой стены, ненависть к себе и горячие, как сам огонь, чувства к николасу пробирали его до костей вместе с завывающим ветром, вместе с темнотой совсем раннего зимнего утра. они рвали его душу на кусочки, разбивали сердце вдребезги, вызывая боль где-то в клетке рёбер. николас опустился рядом и тоже закурил. он изучал бёна непонимающим взглядом. что с ним? он впервые видел ыйджу таким. словно исян что-то разрушил внутри него прямо сейчас. в его глазах читались боль и отчаяние. в его глазах впервые читалась жизнь. но ненависти в них не было. или николас просто не хотел её видеть? — ненавидишь? — спросил он с какой-то по-особенному печальной усмешкой. — я тоже себя ненавижу. хотел бы ненавидеть тебя, но почему-то не могу. — он вдруг рассмеялся. ыйджу посмотрел на него и с удивлением увидел блеск в его глазах. болезненный, отчаянный блеск горячих слёз. кто же настолько разрушил николаса? может быть, это был сам ыйджу тогда, в ту ночь, когда ничего не сделал? ведь брат не узнал бы, что именно ыйджу позвал воспитателя, верно? но почему-то всё, что он мог тогда делать — слушать сдавленные крики и просьбы прекратить, отпустить его, оставить в покое, не трогать. слушал, затаившись в углу пустой комнаты, стены которой пропитались сыростью и холодом детских сердцец, но ничего не делал. сейчас бён тоже не собирался ничего предпринимать. наблюдал за сорвавшейся с ресниц слезой, что потекла по щеке, оставляя мокрую дорожку. он хотел бы её стереть, может быть даже заставить его улыбнуться, но не мог себе позволить. запретил себе прикасаться к нему. запретил смотреть, запретил снимать перед ним маску. он готов был показаться всему миру именно таким, настоящим бёном ыйджу, убившим однажды человека, лишившим семьи невинного подростка и ополчившим на себя его ненависть. кому угодно, но только не ему. они докурили и зашли домой, дрожа от холода. возможно, ещё от переизбытка горящих внутри чувств. вернулись в спальню, и исян сразу рухнул на кровать. однако ыйджу ложиться, похоже, не спешил. николасу было абсолютно плевать на то, что тот сказал. действительно он его ненавидит или нет — неважно, потому что николас хотел, чтобы он был рядом. — я, наверное, пойду, — проговорил ыйджу и дотянулся до своего телефона. увидев там несколько пропущенных вызовов и два сообщения от фумы, он вдруг понял, что совершенно забыл предупредить его о том, что не придёт ночевать. ыйджу открыл сообщения: «ты возвращаться собираешься? тебя уже два часа нет.» «ладно, парни уснули. если не придёшь, то я отдам тебе ключ в универе. надеюсь, у тебя всё нормально? напиши мне утром.» парень наспех напечатал, что всё в порядке и хотел было добавить, что вернётся прямо сейчас, но отчего-то передумал. возможно, от того, что николас что-то сказал, но ыйджу не расслышал. — что? — переспросил он, отрывая сонные глаза от яркого экрана телефона. конечно, раннее утро, а уснул ыйджу, на самом деле, относительно недавно. только сейчас он ощутил, как сильно хочет спать. — если хочешь уйти сейчас, то зачем вообще приходил? может быть, ты жалеешь меня? конечно, я выгляжу так жалко, верно? ненавидишь, жалеешь, смеёшься надо мной... если уйдёшь, то никогда больше не возвращайся, ясно? собрался оставить меня сейчас — оставь навсегда, — впервые в такой момент у николаса не было сил кричать, ругаться или лезть в драку, как он делал это обычно, хотя голос его отчего-то немного дрожал. по правде говоря, исян ничего, кроме пустоты и боли не чувствовал. безусловно, ему хотелось, чтобы ыйджу остался, хоть он и не понимал причину такой потребности в этом человеке. хотелось, чтобы ыйджу позволил треснувшей маске развалиться на части и хотелось позволить себе посмотреть в его глаза, увидеть, наконец, хоть что-то. но силы, казалось, постепенно покидали его. может быть, ему не стоило звонить? стоило уйти вслед за джеем? или ещё в детстве, когда он остался один? — чего сидишь? давай, уходи, — холодно бросил он, придвинулся ближе к стене и отвернулся к ней лицом, сморгнув выступившую на глазах пелену, не понимая, когда он стал так часто рыдать. ыйджу несколько секунд смотрел на него совершенно опустошённо, а после вернулся глазами к телефону и напечатал новое сообщение фуме: «в универ не приду. у меня есть запасные ключи с собой, так что отдашь потом, когда увидимся, пока оставь у себя. и не беспокойся, всё в порядке. пожалуйста, отмажь меня и нико перед преподами!!» он отбросил телефон на комод и лёг рядом. ыйджу всегда себя ненавидел. прятал себя настоящего за масками, играл бесконечные роли, словно его жизнь — кино; не позволял никому увидеть себя без придуманного им же образа. ыйджу, на самом деле, боялся, что ему сделают больно. ещё больше боялся сделать больно кому-то другому. ведь это ужасно, иметь дело с убийцей, верно? даже если николаса, казалось, окончательно уничтожила смерть джея, что тоже стал убийцей, ыйджу не мог открыться ему. хотелось выложить всё, хотелось рассказать, как и почему он оказался когда-то в детском доме. сбросить маски, забыть чётко прописанный сценарий и, наконец, открыться. действительно ли он сам запретил себе быть настоящим бёном ыйджу или то был брат, бесконечно напоминающий о том, что тот, настоящий бён ыйджу, совершил? был ли ыйджу виноват на самом деле? он убедил себя в этом настолько сильно, что даже не думал сомневаться в своей виновности. впервые он чувствовал себя таким уязвимым, впервые боялся закрыть глаза, зная, что сейчас яркими картинами всплывут в голове события рокового для него дня. спустя долгое время попыток похоронить свои страхи, натянуть одну маску поверх другой, ыйджу впервые было страшно. он повернулся к николасу. тот свернулся калачиком у стены, словно кот. тело его мелко дрожало. и ыйджу придвинулся ближе, уложил руку поперёк чужого живота и, совершенно себя отчего-то не контролируя, уткнулся носом в его волосы. вдохнул слабый запах шампуня, кажется, с клубникой, а после дотянулся до одеяла и накрыл их. николас вырываться не спешил, хоть это и было первым его желанием, когда он почувствовал на себе чужие прикосновения. раньше исян был уверен, что если ему удастся однажды увидеть живые эмоции в этих глазах, то он сразу поймёт этого человека. однако теперь же он ещё больше не понимал. ему казалось, что бён и сам не до конца мог осознать собственные чувства. или он просто отказывался их принимать? — почему ты не ушёл? — спросил николас сонным голосом, машинально уложив свою руку поверх чужой. — ты сказал, что если я уйду сейчас, то могу не возвращаться, — ыйджу ответил раньше, чем подумал. неужели маска сломалась окончательно? рухнула вот так просто, когда он слепо поверил в то, что николас не примет его обратно? но ведь николас никогда не принимал его. — знаешь, я гораздо более жалкий, чем ты, — ыйджу усмехнулся, — потому что я снова проиграл. сначала я проиграл тебе... я всегда смотрел на твою одержимость мной, на то, как ты смотришь на меня, и считал, что мне удаётся сохранять равнодушие, но я проиграл тогда, когда поцеловал тебя. ыйджу замолчал, словно собираясь с мыслями. от упоминания той ночи николас невольно напрягся, сжав чужую руку. в голову, и без того больную, пришло осознание того, что ыйджу всё это время помнил, как прикасался к нему. помнил желание не останавливаться. николас почувствовал, как загорело лицо, поджал губы, но перебивать не решился. — второй раз я проиграл вчера, когда сдался... если бы я тебе не ответил, если бы не приехал сюда, то ты бы не видел всего этого, а я бы не стал говорить об этом. я не понимаю... почему ты? почему именно ты? — голос ыйджу отчего-то зазвучал высоко и несколько надрывно, а на последнем предложении и вовсе дрогнул. — если бы только не ты, я бы не чувствовал... ничего не чувствовал бы! — воскликнул он. николас всё ещё молча слушал, не решаясь встревать в чужой монолог, полный какого-то непонятного ему отчаяния. он почувствовал, как чужая рука сильнее сжала его, надавливая на выступающие кости рёбер. пальцы сжались на ткани футболки под рукой исяна. — но ведь я знаю... если бы ты знал, почему я там оказался, ты бы никогда не подошёл ко мне. никто не подошёл бы. и всё это время мне удавалось молчать, удавалось подавлять это, а ты... ты всё разрушил. я не понимаю, что со мной. почему ты делаешь это со мной? — он вдруг сорвался на крик и внезапно с силой развернул парня к себе, приподнявшись на локте. — ответь мне, ну же! веришь, что я ненавижу тебя?! тогда зачем звонишь мне, зачем просишь, чтобы я остался? — в глазах ыйджу загорелась настоящая ярость, он сжал чужое плечо так, что после, вероятно, останется синяк. николас невольно зажмурился. на самом деле, драки были для него привычным делом, а зачинщиком, как правило, становился он сам, потому что был не в силах контролировать порывы агрессии. и всё же ярость в чужих глазах его пугала, и страх этот не поддавался контролю. моментально это вернуло его назад, в детский дом. в момент, когда он в первый и последний раз ответил своим обидчикам. тогда один из них пытался задеть его, и николас съязвил в ответ, сразу столкнувшись со взглядом, полным ненависти и злости. били его тогда долго. и сильно. — почему ты молчишь? что ещё ты хочешь услышать, а?! хочешь, чтобы я всё выложил? чтобы я... — ыйджу вдруг оборвался на полуслове и резко отпрянул назад, почти падая с кровати. — господи... что же я делаю? последний вопрос был адресован не николасу — ыйджу задавал его самому себе. неужели не сдержался? позволил эмоциям выйти наружу, разрушив способность мыслить и действовать логично? он устремил на николаса истерический, панически испуганный взгляд, столкнувшись с его непонимающим и словно отрешённым. страх и ненависть к самому себе, казалось, лишили его дара речи, перекрыли дыхание и способность думать. он показал себя настоящим, сломанным и растерзанным не то собственными руками, не то руками брата. перед глазами замелькали картинки из детства, ыйджу часто заморгал. — я не... чёрт, я не такой, я не жестокий... ты же веришь мне? верь мне сейчас, сука, слышишь?! я не способен на это, я не способен на... — он сел и схватился руками за голову, нервно раскачиваясь из стороны в сторону, словно пытался себя успокоить, и замолчал. николас смотрел на него, не веря своим глазам. это не было маской, он был уверен. ыйджу её не удержал, она упала и сломалась. послышались тихие, почти истеричные всхлипы. бён плакал. впервые за много лет он искренне плакал. оплакивал разбившуюся вдребезги маску? жалел ли себя? исян неуверенно поднялся, сел рядом, устроившись немного позади, и обхватил руками его торс. уложил голову на плечо, прижался всем телом и замер, поджав губы. тот холодный, равнодушный ыйджу, которого он видел, которого считал настоящим, был лишь ролью, театром одного актёра для одного лишь зрителя в лице вана. теперь николас понимал, что за ложью и притворством прятался такой же разбитый, как и он сам, человек. впервые исян чувствовал, что подобрался ближе. действительно ли он хотел этого? доломать, превратить в руины, как когда-то ыйджу сделал это с ним одним лишь своим безразличием, которое даже не было реальным? — прости, — прохрипел вдруг сдавленно ыйджу, находящийся, казалось, на грани безумия. — прости, что тогда я не попытался ничего сделать... прости, что из-за меня ты столкнулся с этими издевательствами от моего брата. я никогда не хотел поступать так с тобой. николас искренне не понимал, почему ыйджу винил себя во всех его бедах. не понимал, причём тут брат ыйджу, о существовании которого никогда и не упоминалось. не понимал он и того, на что ыйджу не способен и что он хотел этим сказать. однако сейчас расспрашивать обо всём не было смысла, ведь бён, казалось, совсем утратил способность говорить, теперь просто заливаясь слезами. николас смотрел на него, обнимал и прижимался всем телом, но сам не знал, что чувствовал и зачем делал это. мог ли он верить ыйджу? мог ли быть убеждён, что тот не играет очередную роль? николас верил и был убеждён, но всё же его сковывал страх. ведь что, если потом ыйджу действительно не подойдёт к нему? выстроит новую маску, спрячется за ней и больше никогда не позволит николасу увидеть? и только одно исян понимал точно — он не хотел терять бёна ыйджу. того, кто почему-то стал последней тонкой нитью, связывающей его с реальностью и удерживающей над тёмной пропастью страхов на грани сумасшествия.