Адюльтер

— Ты уверена, что она не замерзнет? Я проверяю застежку мантии Анны-Марии в третий раз. Она послушно молчит, но принимается выстукивать ритм ножкой, явно давая мне понять, что её ангельскому терпению скоро придет конец. — Дорогой, ну сколько можно тебе объяснять? — Поправляя детский берет, отзывается Панси. — Все современные детские мантии зачарованы на сохранение тепла. Многое изменилось с тех пор, как мы были детьми, знаешь ли.  — Прости, — я поглаживаю крохотную ладошку своей крестницы прежде, чем надеть на неё пушистую варежку. — Должно быть, я слишком нервничаю.  — Из-за моей дочери? — Панси бросает на меня лукавый взгляд. — Или из-за Гарри Поттера? После ужина с тетушкой Гарри так настойчиво упрашивал меня устроить рождественскую вылазку для детей, что мне пришлось согласиться. Меня в значительной степени беспокоила публичность этого события: все имеющиеся у газет совместные колдографии носили исключительно «мужской» характер — разговоры в таверне за кружкой эля и квиддичные матчи. Но праздничный каток с двумя детьми… Неужели его совсем не волнует, как это будет выглядеть со стороны?  Не беря уже во внимание мою репутацию… А репутация у меня была.  Знаете, мой каминг-аут не сопровождался громкими заявлениями и красивыми высказываниями о свободе личности. Я просто дал отсосать себе какому-то парню вдвое старше меня, а потом уехал с ним на такси. На следующее утро снимки с изображением того, как он выволакивает меня, едва стоящего на ногах, из клуба, разлетелись по всем магическим изданиям Великобритании. Это случилось после смерти родителей, так что, наверное, у меня были некоторого рода оправдания.  То, что меня не оправдывало, так это то, что этот снимок меня не остановил. Напротив — я стал наглее, развратнее. Сомнительные вечеринки, групповой секс, запрещенные вещества — всё это попадало в газеты. Меня затянуло в этот грязный круговорот на долгие месяцы. Знаю, каждый по своему справляется с горем, а я выбрал не самый лучший вариант. Но всё это закончилось так же внезапно, как и началось.  Смею предположить, вы уже догадываетесь, кто именно вытащил меня из этого дерьма. Чертов святой Поттер! Он появился у меня на пороге со внушительной стопкой перевязанных веревкой газет, бросив которые к моим ногам, спросил: «Значит, так ты чтишь память своих родителей?». Удивительно, но это сработало.  Спать со всеми подряд я, конечно, не перестал, но по крайней мере начал делать это аккуратнее. Мне хватило мозгов на то, чтобы отыскать закрытые заведения, но стопроцентным вариантом всегда были маггловские квир-клубы — там меня не знала ни единая душа. Постепенно я занялся здоровьем — завязал с наркотиками и сократил потребление алкоголя: мне повезло, что магическая кровь предполагала отсутствие механизма формирования зависимостей. Самым страшным испытанием стали тесты на выявление половых заболеваний — убедившись, что я чист, я поклялся себе не подпускать ни одного мужчину к своей заднице или рту без резинки и чар. Непробиваемая защита, мать его.  — Ну когда мы уже пойдём? — Хнычет крестница, для верности протяжно добавляя: — Дядя Драко-о-о. — Уже выходим, милая, — я перехватываю её ладошку, надежно завернутую в варежку, возвращаясь в реальность и ловя собственное отражение в зеркале. — Как… Как я выгляжу?  — Как и всегда, дорогой, — стряхивая невидимые пылинки с плеч моей мантии, улыбается Панси. — Просто ослепительно.  — Тебе не кажется, что я слишком наряжаюсь? — Я кривлюсь. — Напялял эту глупую парадную мантию, чтоб меня… — Сейчас Рождество, сокровище моё, — по-матерински улыбается мне Панси. — Все «слишком» наряжаются.  — Уверен, что Поттер будет в маггловских потертых джинсах и старом свитере, связанным Молли Уизли, — мне удается сдержать раздражение и не закатить глаза только потому, что моя крестница обязательно заметит и подхватит эту дурную привычку. — Может, лучше переодеться? Какие-то пару минут…  — У вас нет пары минут, — настойчиво подталкивая меня к выходу, ворчит Панси. — Раньше восьми не возвращайтесь: у нас с Тео большие планы! — Видел я его в квиддичной раздевалке, — я бросаю на подругу снисходительный взгляд. — Не такие уж они и большие.  — Хватит на то, чтобы заделать тебе нового крестника! — Панси показывает мне язык и выставляет за дверь. — Кыш! — Сумасшедшая, — себе под нос бормочу я, следом натягивая улыбку и обращаясь к крестнице: — Братика или сестренку? Поток моих тревожных мыслей продолжает бесконтрольно литься, когда мы плюхаемся на заднее сиденье желтого кэба. И зачем только Поттеру понадобилось выбирать каток в самом центре магического Лондона? Фотографы будут просто в восторге от возможности сделать кучу провокационных снимков! Неужели его это совсем не беспокоит? Он просто дурак, если думает, что подобные встречи могут пройти бесследно. А я ещё больший дурак, потому что позволяю себе потакать его глупостям.  Как и ожидал, на катке до безобразия людно, но Поттера я вижу сразу. На нем — маггловское шерстяное пальто, поверх которого повязан красный шарф, каждым своим стяжком кричащий о рукоделии Молли Уизли. Я кривлю губы, без удовольствия замечая, что ему чертовски идет этот цвет.  Стоит Гарри заметить меня, как на его губах тут же расцветает лучезарная улыбка — та самая, которая делает мои колени такими слабыми. Он оттягивает Тедди от лавки со сладостями и спешит к нам, заставляя крестника быстро перебирать крохотными ножками в высоких синих сапогах, надетых поверх ярко-малиновых джинс. У него в руке зажато яблоко, покрытое хрустящей карамелью. Гарри держит точно такое же для моей крестницы. Я сжимаю её ладошку, словно ища поддержки, и она что-то тихо бормочет себе под нос.  — Привет, — выдыхает Гарри, и облачко пара срывается с его губ.  «Я хочу поцеловать их», — проскальзывает в голове глупая мысль, но я в спешке отгоняю её.  — Стоило выбрать место поспокойнее, — я укалываю его в попытке скрыть собственное смущение. — Маггловское, например.  — Никогда бы не подумал, что услышу такое от тебя, — совсем беззлобно отзывается он, а потом опускается на колени и зарабатывает себе балл, взмахивая карамельным яблочком. — А это у нас… — Анна-Мария, мистер Поттер, сэр, — она снимает варежку, преисполненная собственной важности.  — Я рад наконец познакомиться с тобой, Анна-Мария, — он касается сухими губами тыльной стороны ладони моей крестницы, подыгрывая её роли высокопоставленной леди. Потом вкладывает в неё угощение. — Кажется, обо мне ты уже наслышана. — Крёстный всегда говорит о Вас с мамой, — польщенная его вниманием, заводится она, — особенно когда она спускается, чтобы достать вино из погреба… — Анна-Мария!  Я резко выдыхаю, чувствуя, как багровеет лицо. Ещё одно слово — и, видит Мерлин, я заколдую её язык до самого Рождества.  — А я бы с радостью послушал продолжение, — Гарри награждает меня веселым взглядом. — Кто бы мог подумать, что твой крестный такой болтливый… — Вообще-то, это неправда! — Анна-Мария дует губки, разглядывая яблоко. — Он такой болтливый только когда речь заходит о Вас!  — Ну всё, хватит, — не выдерживая, я подталкиваю её к Тедди под учтивый смех Гарри, — просто познакомься со своим другом, а потом я куплю вам какао, идет?  — С зефирками? — Бросив на меня умоляющий взгляд, спрашивает крестница.  — С зефирками, — сдаюсь я.  Анна-Мария не в восторге от этого знакомства: она дуется и бросает хмурый взгляд сначала на Тедди, потом — почему-то — на меня, когда вместо того, чтобы поцеловать её руку, он пожимает её сладкой и липкой от яблочной карамели ладошкой. Анна-Мария кривится и «немедленно» просит меня использовать очищающее заклинание. Я прыскаю, конечно, не смея игнорировать её просьбу, а Тедди недоумевающе смотрит ей вслед, когда она, развернувшись на пяточках, гордо обходит его, чтобы наконец занять очередь на аренду коньков.  — Какой у тебя размер? — Вставая позади топчущейся ребятни, спрашивает Гарри.  — Что? — Я непонимающе смотрю на него, а потом издаю нелепый смешок. — Ты ведь не думаешь, что я всерьез полезу на лед? Я предполагал, мы сядем в той уютной кафешке напротив, выпьем по чашке хорошего кофе… — И пропустим всё веселье? — Широко улыбаясь, восклицает Гарри. — Даже не рассчитывай на это! Я бросаю скучающий взгляд на каток: никогда не разделял всеобщего щенячьего восторга от подобных мест. Я даже ни разу в жизни на коньках не стоял! Да и зачем? В мире достаточно вещей гораздо приятнее этого бесполезного занятия. Например, сейчас я бы с радостью сгреб стоящего рядом со мной мужчину в охапку, напоил бы пряным глинтвейном, а потом бы занялся с ним жарким сексом прямо на ковре у горящего камина. Такие рождественские развлечения мне больше по душе. Можете даже добавить рождественские бубенцы, мне всё равно.  К моменту, когда моя фантазия окончательно разыгрывается, представляя, как Гарри бедром раздвигает мои ноги, наматывая волосы на кулак, подходит наша очередь. Я с сожалением вздыхаю, возвращаясь в реальность, кишащую криками детей и щипающим за щеки морозом. Впрочем, вид Гарри, шнурующего детские коньки, немного взбадривает меня. Дети любят его. Даже едва знакомая с ним Анна-Мария смотрит на него с открытым ртом.  — Не переломайте себе шеи! Тедди, следи за своей новой подругой! — Приоткрывая дверцу, чтобы выпустить детей на лед, кричит он, а потом возвращает своё драгоценное внимание ко мне. — Твоя очередь.   — Поттер, ты уверен… — Это весело, вот увидишь, — он уже опускается передо мной на колени, чтобы избавить от обуви. — Тебе понравится.  — Я могу и сам, — это даже не похоже на протест — скорее, на его слабую попытку.  — Ты хоть раз это делал? — С улыбкой спрашивает Гарри — скорее риторически, — получая в ответ мой нетвердый моток головой. — Если зашнуровать неправильно, можно повредить лодыжку. Ты ведь медик — должен понимать, как это важно.  Он слегка массирует мою стопу прежде, чем натянуть конек. Гарри обходится со мной нежно — слишком нежно — и я, неготовый к проявлению подобных чувств на публике, не могу перестать оглядываться по сторонам в поисках жадных до сенсаций журналистов. Моё лицо нагревается с каждым его легким прикосновением. Только заметив улыбку, играющую на его губах, я понимаю, что он смущает меня нарочно.  — Если продолжишь в том же духе… — Что? — Он заканчивает со вторым шнурком, завязывая крепкий бантик. — Что случится тогда, Драко?   Гарри приподнимается, располагая руки на скамье — по обеим сторонам от моего тела. Жар его дыхания обжигает меня. Я делаю попытку отшатнуться, но спинка скамьи не позволяет мне сделать этого.  — Думаешь, если кто-то вдруг увидит, как тщательно я шнурую твои коньки, — продолжает он, смотря мне прямо в глаза, — то непременно поймет, что мы трахаемся?  Растерянность нападает на меня с такой силой, что голос застревает в горле. Я не знаю, куда деться от этого всепоглощающего взгляда — он затягивает меня, словно дьявольские силки. Я открываю рот, но тут же закрываю его, когда Гарри подается вперед — прямо к моему уху.  — Но это ведь правда, — шепчет он, и предательские мурашки бегут по моей шее. — Мы с тобой трахаемся.  Я отталкиваю его — слова, произнесенные им только что, набатом стучат в голове. Он просто ненормальный! Что, если кто-то услышал? Что, если… Резко поднявшись на ноги, я заваливаюсь назад, не устояв на наточенных лезвиях коньков, и Гарри — конечно же, чертов Гарри — подхватывает меня, не позволяя моей заднице позорно встретиться с полом.  — Не ты ли сам даешь всем поводы для сплетен, Драко? — Прижимая меня за талию к себе, тихо смеётся он. Его рука бессовестно движется вниз. — Ведешь себя, как девица в беде… — Отвали! — Резко восклицаю я: кажется, вся кровь в моем организме последние пять минут только и делает, что находится на уровне щек. Игнорируя собственное отражение, я отталкиваю Поттера и, кое-как перебирая ногами, открываю калитку, чтобы выкатиться на лед. Мерлин. Дай мне сил выдержать этот вечер. И этого мужчину.  Коньки — это настоящее орудие пыток, а каток — развлечение для гребанных самоубийц, клянусь вам! Цепляясь за обшарпанные борты, я медленно перекатываюсь по кругу, наблюдая за тем, как Анна-Мария радостно визжит, когда Тедди раскручивает ее по собственной оси. К счастью, кажется, эти двое все-таки нашли общий язык.  — Собираешься держаться за бортики весь вечер?  Раздражающе веселый Поттер раздражающе элегантно скользит рядом со мной. Я яростно сдуваю упавшую на лоб челку. Ни о какой элегантности с моей стороны не может быть и речи.  — Да! — Рявкую я, покрепче сжимая пальцы.  — Знаешь, я не против, серьезно. Это твое дело, — он мастерски движется спиной вперед, не сводя с меня глаз. — Но, кажется, кое-кто не в восторге от этой идеи. — Что?! — Только и успеваю выдохнуть я, как толпа подростков проносится мимо, сбивая меня с ног и лишая надежной опоры.  На этот раз Поттер позволяет мне упасть — нарочно, разумеется. У него было достаточно  времени для того, чтобы перехватить меня, но он предпочел преподать мне урок. Чертов ублюдок! — Чего ты уставился? — Шиплю я. — Помоги мне подняться!  — О, — мягко останавливаясь передо мной на одном коньке, выдыхает он. — Так теперь тебе нужна моя помощь? А как же волшебное слово?  — Живо!  Он со смехом подает мне руку и рывком поднимает на ноги. До меня доносятся щелчки колдокамер, но я слишком рад снова оказаться на твердой земле — или льду, — чтобы обратить на них внимание. — А крестный весь вечер лезет к мистеру Гарри Поттеру обниматься! — Тыча в меня пальцем, хохочет Анна-Мария.  Только сейчас я замечаю, как крепко обвил шею экс-гриффиндорца в попытке не свалиться снова. Потрясающе! Именно с таким заголовком завтра этот снимок и появится на первых полосах газет.  Я медленно спускаю руки и отступаю назад, тем не менее, не решаясь отпустить рукав его пальто. Вцепившись в него что есть мочи, я гордо вскидываю подбородок. Не хватало ещё упасть в грязь лицом перед этими малявками.  — Это просто меры предосторожности, — объясняю я, и Анна-Мария, продолжая хохотать, бросается на шею Тедди и повторяет за мной, кривясь: — Меры предосторожности!  — Меры предосторожности! — Со смехом вторит ей Тедди, увлекая за собой.  Я прячу полыхающее лицо в складках поттеровского пальто. Все равно, моя репутация в детских глазах уже пошла прахом.  — Ну что? — Раздражающе нежным голосом, спрашивает Поттер. — Теперь хочешь, чтобы я научил тебя кататься? На удивление, учитель из него вышел неплохой: терпеливый, спокойный. Он мягко направлял меня, не обращая внимания на рвущиеся наружу капризы. В этот момент я четко увидел: так же, как я учил его искусству любви, он учил меня искусству жизни. Семейные ужины, рождественские свидания, публичные объятия — всё это было чуждо мне.  Чуждо до него.  Когда у меня наконец начинает получаться перебирать ногами чуть изящнее развалившейся на льду коровы, Гарри подкатывает меня к огромной елке, величественно расположившейся посреди катка. Её пушистые ветки щекочут мне лицо, а порхающие между ними феечки то и дело спорят о расположении хрустальных шаров. Вместо рождественских огней она сияет светом зачарованных свечей, и я ловлю себя на мысли, что никогда не видел елки красивее. Или, может, дело совсем не в ней.  — Знаешь, — Гарри прячет мои ладони в карманах своего пальто и говорит тихо, — так, словно боится разрушить это хрупкое мгновение, — выглядит, как идеальный момент для первого поцелуя.  — Ты же знаешь, что этого не случится, да? — Я говорю резче, чем хотелось бы, и Гарри прячет растерянность за улыбкой.  Я и без того по уши влюбился в него. Я не могу. Не могу… — Но стоило попытаться, а? — Он отпускает мои руки и ищет взглядом детей. — Эй, Тедди! Хотите посмотреть на фей? Мгновение разрушено.  Совсем скоро — к моему великому удовольствию — мы наконец покидаем каток. Когда я смотрю на детей — растрепанных, раскрасневшихся — моя усталость уходит на второй план. Но в следующий раз я предпочту чашку кофе: стоять на коньках я научился, поэтому у меня больше не было причин держать Гарри за руку. А больше выходить на лед мне было незачем.  В кафешке напротив катка тепло и играет рождественская музыка. Мы занимаем столик в самом углу — подальше от окна, выходящего на залитую льдом площадку. Отчаянно хочется выпить чего-то покрепче, но я останавливаю выбор на доппио, напоминая себе о детях. Им я, как и обещал, заказываю по порции какао с зефиром. Гарри заказывает двойную порцию.  — Надеюсь, они не повзрослеют так рано, как мы, — Гарри прослеживает взглядом наших крестников, разглядывающих ёлку в ожидании заказа.  — Лично мне было весело — знаешь, эти совместные мальчишеские дрочки под пологами и всё такое, — отрывая глаза от меню, я поднимаю их на Гарри, натыкаясь на непонимающий взгляд. — О, чёрт. Кажется, ты имел в виду что-то другое?  — Что ты сказал? — Гарри хмурится, сдерживая смех, и меж его бровей собирается морщинка. — Дрочки под пологами?  — У гриффиндорцев такого не было? — Я с хлопком закрываю меню, отодвигая его в сторону. — Я, конечно, предполагал, что вы зануды, но чтобы настолько… Он пожимает плечами.  — Ребятам нравилось обсуждать девчонок: у кого за лето выросла грудь или округлились бёдра. Я пропускал эти разговоры мимо ушей, — он вскользь благодарит официантку, приторно улыбающуюся ему. — Для меня всегда существовала только одна девушка.  Мои легкие будто бы наливаются раскаленным железом — ни вдохнуть, ни выдохнуть. Колючая, шершавая ревность расходится по каждой клеточке тела, подступая тошнотой прямо к горлу. Я пялюсь на свое отражение в чашке кофе. Будь Уизли здесь, я бы придушил её голыми руками.  Я хотел его себе — его всего только себе одному. Хотел забрать себе каждый его первый раз, каждый поцелуй, каждое прикосновение. Ярость поднимается во мне: беспощадная; глубокая, как океан.  Я отворачиваюсь, чтобы Гарри не видел моего лица: наблюдаю за тем, как официантка несет какао к детскому столику. Анна-Мария бросает на меня короткий взгляд, выкрикивает благодарность и снова возвращается к своим важным детским делам: созданию блестящей бумажной гирлянды.  — У меня тоже был такой человек, — вру я.  Я впиваюсь в него взглядом, как стервятник впивается в свою жертву: подмечаю каждый взмах ресниц в попытке заметить изменения на его лице. Я отчаянно хочу причинить ему боль. Хочу, чтобы он почувствовал — хотя бы на долю секунды — с какой силой его слова прошлись по моему сердцу.  — Кто? — Наконец спрашивает Гарри.  Его лицо бесцветно, нечитаемо. Я злюсь от того, что мои слова не произвели нужного впечатления, и продолжаю давить в попытке увидеть хотя бы каплю крови.  — Блейз, — стараюсь вложить в его имя нежность, которую никогда не испытывал к этому человеку. — Знаешь, он был моим первым. Тем, кто показал мне, что такое настоящий секс с мужчиной.  Вот теперь выражение лица Гарри меняется, и я прячу победную улыбку в медленном глотке горького кофе.  — Бывает ненастоящий? — Он издает смешок в отчаянной попытке разрядить атмосферу, но я встречаю её едва заметным движением брови.  — Проникновение, Поттер, — я нарочно понижаю голос. — Он брал меня — раз за разом, каждую ночь, — пока моя задница не запомнила каждую вену на его члене.  Он больше не может контролировать проступающие на лице эмоции: брови пляшут; взгляд яростный, как раздавшийся от ветра огонь. Я облизываю губы, ощущая сладкий привкус победы. Это запрещенный прием — в конце концов, у нас с Гарри ещё не было такого секса, — но я готов на всё, чтобы последнее слово осталось за мной.  — У меня было много мужчин, — знаю, меня понесло: почувствовав запах крови, я уже не могу остановиться, — но Забини был единственной константой в моей жизни. В конце концов, я всегда находил себя в его постели.  Я не лукавлю: это чистая правда. Но дело не в какой-то особенной связи между им и мной, точно нет. Все до смешного просто — Блейз любил Тео, а Тео любил Панси, и плод их любви сейчас размазывал подтаявший зефир по своему лицу, сидя у рождественской ёлки. В своей безответной любви мы с Забини были будто два раненных зверя, зализывающих раны друг друга. Но, к счастью, от Блейза меня отличал один крайне важный факт: теперь у меня был шанс. И он грозился исчезнуть, продолжи я этот дешевый спектакль ещё немного.  — Даже сейчас? В этом коротком вопросе скользит что-то, что заставляет меня остановиться. Гарри смотрит на меня — неотрывно, как лев смотрит на жертву. Одно неверное слово — и он набросится на меня; вероломно, беспощадно. Я утираю рот салфеткой — раз, второй, — и пялюсь на неё, скомканную в своей ладони, не понимая, как она осталась чистой; как не пропиталась сочившимся из меня ядом.  — Нет.    Выражение, с которым он смотрит на меня, выкачивает весь воздух из легких. Я не могу заставить себя произнести больше ни слова. Сцена, которую я только что устроил, кажется нелепостью — моё глупое, эгоистичное требование любви, которую он мне дать не мог.  — Хорошо, — Гарри оставляет свой напиток нетронутым. Он поднимается из-за стола, бросает на него несколько галлеонов, и монеты ударяются о дерево с характерным звуком. — Я не хотел бы делить тебя с кем-то ещё.  Он подает мне руку, смотрит на меня сверху-вниз. Я вкладываю пальцы в его ладонь, и он резко тянет меня к себе, заставляя подняться. Он злится, и я чувствую не страх, но благоговение. Так он заявляет свои права на меня — и это всё, чего я хотел.  — Надеюсь, мы друг друга поняли.  Я смотрю на него. Моё сердце, как и моё тело, принадлежат только ему одному, и они — в отличие от моего проклятого языка — никогда не смогут солгать.  — Тебе не придется, — говорю я и не могу отделаться от мысли, что даю клятву, которую даже я не посмею нарушить.