Адюльтер

Мы развозим детей по домам в абсолютном молчании. Я имею в виду, конечно, эти двое не затыкаются, то и дело наперебой спрашивая, когда мы отправимся на прогулку в следующий раз, но мы с Гарри не говорим друг другу ни слова. Он провожает меня до дома — чертов джентельмен, — но я почти уверен, что он развернется и оставит меня одного — молча. Впрочем, к моему глубочайшему удивлению, вместо этого он просит открыть входную дверь.  — Тебе стоит сделать мне дубликат ключей, — говорит он. Я хмурюсь, но киваю и пропускаю его внутрь.  Избавившись от пальто, Гарри направляется прямиком на кухню. Он по-хозяйски наливает себе виски — я не против, но что-то в его действиях беспокоит меня. Я замираю на собственном пороге, чувствуя волны исходящего от гриффиндорца раздражения. Что это за странное ощущение? Я будто готов сделать, что угодно, лишь бы он перестал на меня злиться.  Он пьет — быстро и не морщась, словно воду, — а потом, прикончив почти половину стакана, наливает себе ещё. Я наблюдаю за тем, как он медленно оседает на кровать. Простыни сминаются под ним, собираясь в складки.  — Раздевайся, — командует Гарри.  Голос, которым он это произносит, ни на секунду не заставляет усомниться в серьёзности его намерений.  — Как скажешь, — я сбрасываю пальто и выдавливаю из себя улыбку, будто надеясь, что он улыбнется мне в ответ, но его лицо остается неизменным.  Сняв с себя водолазку, откладываю её в сторону. Гарри смотрит на меня — я готов поклясться, зеленые глаза за стеклами очков горят, как у хищника. Не желая испытывать его терпение, брюки снимаю вместе с бельем. Я подхожу к нему, обнаженный. Телом. Душой.  Он хлопает по своему бедру, и я усилием воли сдерживаю нервный смешок. Глупо было размахивать змеиным хвостом у пасти льва и надеяться, что он не зарычит.  — Ложись, — отчеканивает он, и мне остается только повиноваться.  Вообще-то, я не могу похвастаться послушанием: с самого детства мне нравилось делать всё наперекор старшим, а с возрастом это переросло в привычку в постели. Даже будучи снизу, я всегда брал на себя инициативу. Использовал лежащих подо мной парней в качестве живого дилдо. Но не с Гарри. Его я слушал. Нет, не так.  Я хотел слушать его.  Поэтому, когда шершавая ладонь настигает мою ягодицу с громким шлепком, я не вздрагиваю. Мой член наливается, зажатый между крепкими аврорскими бедрами. В глубине души — ладно, на самом деле, не так уж и глубоко — я всегда хотел, чтобы он сделал это. Чтобы показал мне, что каждое моё ядовитое слово в конце концов не останется безнаказанным. Я изводил его специально — всю свою сознательную жизнь, — ожидая, что он наконец поставит меня на место.  — Сколько мужчин было в этой постели?  Звук его голоса разрезает воздух. Следом — звук шлепка в ответ на моё молчание.  — Считай.  Я не знаю. Десять, двадцать, тридцать. Я не помнил их. Их лица калейдоскопом проносятся в сознании — размытые, тусклые.  — Сколько мужчин сейчас в твоей постели? Его ладонь движется четко, уверенно. Она не дрожит, не вздрагивает. И бьет строго по одному месту — кожа в месте соприкосновения с ней постепенно начинает гореть.  — Считай.  — Один! — Я словно разом выплевываю весь воздух из легких, когда он хватает меня за волосы, наматывая их на кулак. — Один! Он поглаживает мою ягодицу прежде, чем ударить снова. Ответ правильный.  — Сколько ещё мужчин будет в твоей постели?    Меня никогда не шлепали. Никогда — даже в детстве. Ни ладонью, ни ремнем. Моя задница была неприкосновенна до этого вечера. — Один! — Выдыхаю я на следующем шлепке, посылающем новую волну боли — боли, перетекающей в удовольствие. — Ты один! Я подставляю задницу под его удары. Я хочу ещё. Я заслужил ещё. Мой проклятый язык жалил его сотни — тысячи — раз. Жалил гораздо сильнее его хлестких шлепков.  — Кому ты принадлежишь? — Хрипло спрашивает Гарри, впечатывая свой вопрос ладонью. — Отвечай.    — Тебе. Тебе, тебе, тебе. Наследник древнего рода — с намотанным на кулак хвостом, задранной кверху задницей и истекающим смазкой членом. И ты единственный, кому позволено видеть меня таким.  — Имя, — требует он.  — Гар-ри, — звук переходит в крик, крик — в стон. — Гарри Поттеру! Я извиваюсь в его руках. Я больше не в состоянии скрывать, что откровенно наслаждаюсь всем, что происходит — моя задница с наслаждением встречает его разгоряченную ладонь, а потом опускается вниз, позволяя члену тереться о шерстяную ткань. Я почти готов умолять его продолжить. Но Гарри итак всегда прекрасно знал, что именно мне нужно.  — Целиком, — напирает он, а я едва слышу его, гонясь за собственным удовольствием. — Скажи это целиком.  Кровь стучит в висках, я хватаю воздух жадно — как рыба. Грудную клетку распирает от недостатка кислорода, и я делаю жадный вдох иссохшими, дрожащими губами.  — Гарри Поттеру! — Я не узнаю собственный голос — хриплый, обезумевший. Тело вытягивается как струна — последний раз, чтобы обмякнуть, когда мои губы разомкнутся, чтобы выдохнуть новую клятву: — Я принадлежу Гарри Джеймсу Поттеру. Эта мысль, мучившая меня на протяжении всей сознательной жизни и произнесенная на выдохе — на хриплом стоне — взрывается в теле оргазмом, оставляющим белесые дорожки на шерсти его брюк. Удовольствие ударяет с такой силой, что я не могу пошевелиться — только безвольно размякаю в его руках и слушаю, как бьется собственное сердце. Гарри тянется к стакану виски. В непривычной тишине комнаты, которая ещё пару мгновений назад была наполнена дикими стонами вперемешку со шлепками ладони, я слышу его мягкие, медленные глотки.   — Никогда об этом не забывай, — говорит он, оставляя еще один — легкий и последний — шлепок на моей коже.  Я издаю вздох облегчения — похолодевшая от стенок бокала рука ощущается чертовски приятно на моей горящей огнем коже.   — Погладь ещё немного, — поворачивая голову, чтобы посмотреть на него, прошу я.  — Я принесу мазь, — Гарри делает попытку приподняться, но я не отпускаю его.  — Не надо, — я продолжаю смотреть на него, укладываясь на скрещенные предплечья. — Мне полезно получить урок о том, как не стоит себя вести.  Мы смотрим друг на друга, и вслед за расцветшей на моих губах улыбкой улыбается и Гарри. С этого дня всё становится другим.  Я делаю ему дубликат ключей своей квартиры. Вечерами — во время его особенно длинных аврорских вылазок — я долго лежу без сна, уставившись в окно. Потом тихо щелкает дверь, слышится шорох одежды и крепкое тело Гарри прижимается к моему, скользнув под одеяло. Тогда — и только тогда — удостоверившись, что он рядом; что он никуда не исчезнет до самого утра, — я засыпаю крепким и здоровым сном.  Выходные мы тоже проводим вместе — гуляем по рождественским улицам, плодя всё новые и новые слухи. Порой надоедливые журналисты караулят нас в переулках, но, замечая выражение, с которым действующий сотрудник Аврората тянется во внутренний карман за волшебной палочкой, всякий раз спешат удалиться прочь.  — Новая статья? Я выхожу из душа, подсушивая волосы махровым полотенцем — это дольше, но так они остаются мягкими, и Гарри это нравится. Или, может быть, ему нравится то, что это единственное полотенце на мне.  Он сидит, развалившись в кресле в теплом халате, доставшимся ему от Сириуса, и читает утреннюю прессу. От кофе, расположившимся на маленьком столике, тонкой дымкой поднимается пар. — Угу, — Гарри поднимает газету, давая мне забраться к нему на колени, — как тебе снимок? Я кривлюсь. На колдографии Гарри протягивает мне посыпанный солью бретцель, и я кусаю его — горячий и мягкий. Я хотел бы сохранить этот момент только для нас двоих, но это неисполнимое желание. Мне всегда придется делить Гарри с кем-то: с Уизли или с обожающей его толпой — неважно. Он общественное достояние, и люди всегда будут тянутся к нему, как маргаритки тянутся к солнцу.  — Волосы плохо лежат, — жалуюсь я, подцепляя край страницы. — Переверни. — «Крепкая мужская дружба или нечто большее?» — Гарри с выражением зачитывает заголовок. — Что скажешь, Драко?  — Откуда мне знать, — я отпихиваю газету в сторону; вопросы такого рода — моя болезненная точка. — Помассируй мне грудь.  — По-дружески? — Ладони Гарри движутся вверх по моему животу, собирая влажные капли. — Или как нечто большее?  — Как если бы ты собирался заставить меня кончить от стимуляции сосков, — я накрываю его ладони своими, поднимаю выше. — Вот так.  — Я серьезно, Драко, — тон, которым он говорит со мной, заставляет меня забеспокоиться, но я не подаю виду. — Тебе не кажется, что происходящее между нами несколько вышло за пределы изначальной договоренности? Я вздрагиваю. Наверное, если бы он дал мне пощечину, эффект был бы таким же. Как ему так легко удалось обнажить все мои страхи всего одним вопросом? И этот снисходительный тон…  — Это проблема? — Мой голос звучит прохладно — как всегда в те моменты, когда я пытаюсь себя защитить.  — Это объект для обсуждения, — почти ласково отзывается Гарри.  Я поднимаюсь с его колен и хватаю расположившийся на диване плед, чтобы обмотать его вокруг себя. Собственная нагота вдруг начинает злить меня. «Вот видишь», — шепчет писклявый голос в голове: «Твоей округлой задницы оказалось недостаточно для того, чтобы его удержать! Мужчин не удерживают даже собственные дети, а ты надеялся удержать сексом?!»  Если бы я мог стукнуть себя, я бы это сделал. Но я не собирался терять лицо. Не в его присутствии.  — Послушай, — продолжает Гарри своим этим «давай успокоимся» тоном, — как долго мы собираемся избегать этого разговора? Что я мог? Упасть на колени и умолять его не оставлять меня? Клясться, что я больше никогда не переступлю проведенную грань? Вернуться к жизни, где между нами был только безликий секс? Я не мог. Не мог. Не мог. Не мог.  — Говори, — отрезаю я; выплевываю эти слова, как что-то инородное, чужое.  — Вот, — он притягивает мои ладони и вкладывает в них маленький бархатный мешок. — Это для тебя.  Меня обдает жаром, почти ужасом. Только его размеренный голос всё ещё помогает мне держаться.  — Что это? — Я тяну за ленту трясущимися руками, но Гарри останавливает меня.  — Не открывай пока, — он аккуратно гладит мои пальцы — от этой щемящей грудь нежности мне хочется разрыдаться. — Это порт-ключ.  — Вот как, — я нервно дергаю головой из стороны в сторону, приказывая себе успокоиться. — Собираешься запрятать меня на какой-нибудь необитаемый остров, чтобы изредка потрахивать вдали от любопытных глаз? Слова льются из меня сплошным потоком. Изумленное выражение лица Гарри — единственное, что заставляет меня остановиться. — На на остров, — спокойно говорит он. — В Рейкьявик. И я собираются запрятаться вместе с тобой.  Мне нужно несколько секунд, чтобы все обдумать. Мышцы расслабляются, и я оседаю на кровать, как тряпичная кукла.  — Исландия? — Мой голос звучит удивительно ровно — впервые за время нашего разговора. — Почему?  — В Исландии никому нет дела до того, кто такой Гарри Поттер. Никаких папарацци, никаких назойливых вопросов. Иногда я сбегал туда — на денек или два, чтобы проветрить голову, — его взгляд становится задумчивым, голос — далеким. — На побережье есть хороший отель, я знаком с хозяйкой. Я думаю… Возможно, время там помогло бы нам выяснить, чего мы хотим на самом деле. Впереди Рождество… Я сдерживаю рвущийся наружу смешок. Я и без того знал, чего я хочу, — чтобы всё оставалось, как есть. Я хотел бы остановить время — Гарри, я и запах травяного шампуня. Но время было ко мне беспощадно.  — Мы не можем просто трахаться и делать вид, что это ничего не значит, — Гарри обращает свой взгляд ко мне.  — Ты не можешь, — не сдерживая ухмылки, говорю я.  — Я не могу, — подтверждает он.  Я пожимаю плечами и откладываю порт-ключ на тумбу. Это путешествие ничего для меня не изменит, как и любое другое. Если я и был в чем-либо уверен в своей жизни, так это в любви к Гарри Поттеру. В желании быть рядом — врагом, другом, любовником. Я менял роли, как перчатки, но не представлял свою жизнь без него. Гарри всё равно никогда не даст мне того, что я хочу, поэтому в конце концов мне пришлось научиться наслаждаться тем, что имею.  Через какие-то пару дней он заведет шарманку о традиционных ценностях и семье; расскажет мне о том, что не может всю жизнь трахать парня, потому что собирается однажды жениться на хорошенькой девушке и завести с ней ораву спиногрызов. У нас случится потрясающий секс где-нибудь на горячих источниках, который я буду вспоминать до конца своей жизни, а после мы снова будем делать вид, что никогда не просыпались в одной кровати.  Впрочем, я благодарен за то, что он дал мне время. Я не в состоянии отказаться от него сейчас. Когда-то потом — завтра или через неделю, — но не сейчас. Не отбирайте его у меня сейчас.  — Я собирался встречать Рождество с Ноттами, — наконец говорю я.  — Это значит «нет»? — Гарри вопросительно смотрит на меня.  — Это значит, — я сползаю с кровати, оказываясь перед ним на коленях, — тебе нужно помочь мне выбрать такой подарок для Анны-Марии, который объяснит, почему её крестного не было все зимние праздники. А теперь, — я оттягиваю пояс его халата, — позволь отблагодарить тебя за столь щедрое предложение.  Секс всегда был моим лучшим успокоительным. Секс с Гарри — первоклассным седативным. Под его халатом нет белья, и я с удовольствием прижимаюсь губами к его горячей плоти. Вот так. Только мы двое, влажные шлепки и охрипшие стоны. И никаких лишних мыслей.  Ни-ка-ких.