Адюльтер

— Всё в полном порядке, — едва сдерживая усмешку, отзывается он. — Мы почти закончили.  Да — да, черт возьми! — я уж точно сейчас закончу, потому как оргазм, подгоняемый сумасшедшей волной адреналина, бьет меня в самый низ живота, и Гарри сжимает ладонь на моем члене — так хорошо, так правильно, — и я сейчас… Прямо сейчас… — Скажи, что для тебя это не просто секс, — зажимая крохотное отверстие на головке моего члена подушечкой большого пальца и закрывая мне путь к разрядке, командует гриффиндорец, — и я дам тебе кончить.  — Поттер, — я толкаюсь ему в руку, едва соображая. — Пожалуйста.  — Между нами что-то происходит, Драко, — он втрахивает меня в зеркальную гладь, всё ещё крепко сжимая руку. — И это не просто секс.  — Ты прав, Поттер, как же ты прав. Это не просто секс… — выдыхаю я, и от неожиданности палец Поттера соскальзывает с головки моего члена, и я кончаю — забрызгиваю спермой всё гребанное зеркало, — унося Гарри за собой; заставляя его содрогаться и пачкать мои бёдра. Тогда — и только тогда, — я позволяю себе продолжить: — это не просто секс; это охуительно хороший секс.  — Мерзавец, — он глухо смеётся куда-то мне в шею. — И почему ты не можешь признать это?  — Признать «что»? — Я выпускаю его из объятий, и тянусь за палочкой, когда Поттер оседает на пол, и принимается обводить мои бёдра ладонями, приводя в порядок беспалочковым очищающим.  Видят боги, сейчас у меня встанет снова! Его владение беспалочковой на таком уровне заставляет магию внутри меня кипеть подобно любовному зелью. Это что-то на уровне инстинктов. Я довольно улыбаюсь ему. После оргазмов я всегда довольный.  — Признать, что я тебе нравлюсь, — отвечает Гарри, поднимаясь на ноги и помогая мне разобраться с бельем и штанами.  — Поттер-Поттер, — я качаю головой и прижимаюсь к нему, возвращая услугу и — не без сожаления — застегивая ремень его брюк. — Ты как золотой галеон — нравишься абсолютно всем.  — Но я хочу нравиться тебе, — одной рукой он притягивает меня ближе, обвивая её вокруг талии, второй небрежно проводит по зеркалу, окончательно избавляясь от следов преступления очищающим.  Я сглатываю. Его лицо так опасно близко. Губы — в паре сантиметров от моих. Я чувствую его теплое дыхание — всё ещё сладкое от сахарного сиропа, перемешанное с терпкостью табака, — и мне почти физически больно от желания попробовать его на вкус.  — Драко, — пальцы Гарри запутываются в моих волосах, когда он мягко нажимает на мой затылок.  — Поттер, — я рвано выдыхаю, чувствуя с какой скоростью бьется моё сердце — будто сумасшедшая запертая в клетке пикси. — Гарри…   Дневной свет врывается в примерочную со скоростью разряда молнии — жестоко и беспощадно, — заставляя нас отскочить в разные стороны.  — Простите, господа, — Мадам Бовари обиженно дует губы. — В примерочные — только по одному.  Я закатываю глаза и вываливаюсь из примерочной, бросая ей в руки рубашки, которые не удосужился даже расстегнуть.  — Я возьму всё, — безразлично бросаю я, и слышу мягкий смех Гарри за спиной.  Он не дает мне расплатиться — чертов джентельмен, — и, выписав чек, выводит на морозный декабрьский воздух. Снег почти перестал — мелкая белая крупа оседает на мою мантию, почти мгновенно тая от её тепла.  — Думаешь, мы чокнулись? — Поправляя запотевшие очки, спрашивает Гарри.  Я пожимаю плечами. Наверное, мне плевать. Я бы трахнулся с ним в каждом уголке Лондона.  — Знаешь, вообще-то, я всё ещё немного злюсь, — продолжает ворчать он, шаркая за мной по заснеженному переулку.  — Ну хотя бы в этом мы сходимся, — я толкаю тяжелую дверь магазина сладостей: какой подарок может обойтись без них? — Просто скажи… — лавируя между рядов вместе со мной, продолжает Гарри. — Просто ответь на вопрос — и всё.  — Валяй, — я хмурюсь, пытаясь вспомнить, какие именно конфеты любит Анна-Мария, но в конце концов набивая тележку всем понемногу — пёстрыми пчелками, помадкой из патоки, шоколадными котелками и шариками.  — Ты… — он теребит край моей мантии; очаровательный румянец заливает лицо. Поттер нервничает — это не похоже на него. — Ты что-то чувствуешь? Ко мне.  Я прикрываю глаза и издаю смешок. Конечно, он носит эти глупые очки всю свою жизнь, но неужели он и в самом деле настолько слепой?  — Это глупый вопрос, — я разворачиваю мятную конфету — ту, что лежат для дегустации, — и заталкиваю ему в рот.  — Это важный вопрос, — серьезно отвечает Гарри, подводя меня к кассе и не глядя выписывая чек. — Скармливаешь мне освежающие леденцы, потому что собрался целоваться?  — А ты бы хотел? — Я пододвигаюсь ближе, вытягиваю губы трубочкой, а потом захлопываю стеклянную дверь прямо перед его лицом, смеясь, — мне до сумасшествия нравится его дразнить.  Гарри злится — ооо, он чертовски злится! — и я даю деру, крепко сжимая в руке сверток с конфетами.  Бег никогда не был моей сильной стороной — я могу быть быстрым на метле, но не на своих двоих. Так что, Гарри вполне ожидаемо настигает меня — слишком резко и быстро, — и мы валимся во что-то мягкое и удивительно сухое.  — Ты уронил овцу, — смеётся Гарри, и я с ужасом понимаю, что мы свалились в инсталляцию хлева, в котором родился Иисус.  Мимо проходящий ребёнок тычет в нас пальцем и смеётся, а строгая мать уводит его в сторону, что-то серьезно шипя. Нарцисса бы тоже не оценила — она любила рождественские службы; мы часто посещали их в тайне от отца. Мне тоже нравилось ходить на них, но откровенно говоря я не помню, что именно вызывало у меня такую неприкрытую симпатию — проведенное время с мамой, бесплатные конфеты или поющий в церковном хоре высокий кудрявый старшекурсник.  Во всяком случае, было явно лучше, чем сейчас, когда я валялся в хлеву, в окружении пластиковых животных, зачарованных на укачивание колыбели с таким же пластиковым ребенком.  — У тебя солома… — сквозь истерический смех произносит Гарри. — В волосах.  Нам повезло, что импровизированный хлев не пользуется большой популярностью у волшебников — как и все, что слишком тесно связано с религией, — так что наша выходка остается почти незамеченной. Не знаю, почему Нарцисса была такой набожной. Может, ей просто хотелось верить — верить хотя бы во что-то.  — Знаешь, кажется, Иисус решил наказать нас за прелюбодеяния в примерочной, — поднимаясь и подавая мне руку, с улыбкой говорит Гарри.  — Иисус вообще нас недолюбливает, — я поправляю пластиковую овцу и бросаю на него яростный взгляд.  — Волшебников или геев? — Он продолжает сосредоточенно избавлять мои волосы от соломы. — И тех, и тех, — недовольно отмечаю я и отбрасываю его руку. — И ты, Поттер, не гей. Спешу напомнить, что тебе весьма нравилось потрахивать Уизли.  Его лицо искажает гримаса. Какая-то часть меня ждёт, что он начнет всё отрицать, но Гарри не делает этого. Глупо было даже надеяться. Моё настроение портится. — Оставь овцу, — командую я, когда он принимается снова поправлять её, чтобы сгладить затянувшееся между нами неловкое молчание. — Пойдем. Мне всё ещё нужен подарок для крестницы.  — Было бы неплохо купить что-то и для Тедди, — потупившись, отвечает он.  Я киваю. Мой мозг в ужасе. Теперь вместо подарка одному ребёнку ему нужно сгенерировать целых два. Гарри пинает камень.  — Я подумал, мы могли бы купить ему карликового пушистика, — он замолкает, натыкаясь на мой вопросительный взгляд. — Или сову.  — Подумал? — Истерически выдыхаю я. — Поттер, если бы ты подумал, то понял бы, что Андромеда выставит нас обоих за порог, стоит ей только увидеть, что в подарочной коробке, предназначенной для её внука, что-то шевелится.  — Тедди ведь скоро в школу, — продолжает напирать Гарри. — Что, если у него не получится завести друзей? По крайней мере, у него будет питомец.  — Он сын Люпина, — я закатываю глаза. — Без друзей этот ребенок не останется.  — Хорошо, я с радостью послушаю твои предложения, — он выскакивает вперед меня и шагает спиной, буравя меня взглядом. — Что ты обычно даришь детям?  — Выписываю чек? — Вопросительно выдыхаю я, и Гарри кривится. — Я без понятия, Поттер. У меня нет идей.  — О чем ты сам мечтал в детстве? — Он протягивает мне руку, сплетая пальцы, и я воровато осматриваюсь по сторонам.  — Ни о чем таком… — тушуюсь я; забытые детские воспоминания просятся наружу.  — Да брось, — Гарри улыбается мне во все тридцать два. — Должен же был этот избалованный мальчик о чем-то мечтать.  Его щеки раскраснелись от колючего мороза, волосы растрепались, и, кажется, я могу увидеть несколько застрявших в них крохотных соломинок. Он прекрасен. Мне хочется быть с ним откровенным. Этот мужчина действует на меня сильнее Веритасерума. Я сжимаю его пальцы и выдыхаю: — Набор юного Зельевара.  — Что? — Гарри хмурится, резко застывая на месте, и я почти врезаюсь в него, оказываясь в теплых объятиях.  — Мне было девять, и я увидел его в «Волшебном оборудовании для умников», и отец… — я отодвигаюсь от Гарри; мне неловко от мысли, что кто-то может увидеть нас… вот так. — Люциус сказал, что я слишком взрослый для такого. Мол, скоро я пойду в школу, и там будут уроки настоящего Зельеварения, а это просто баловство.   — Может, он и был прав, — с мягкой улыбкой отвечает Гарри и заправляет волосы мне за ухо. — Но в конце концов, это было твоей мечтой.  — Это было глупостью, — я встряхиваю головой, будто пытаясь выбросить из нее ненужные мысли; нежный взгляд Гарри раздражает меня — делает меня мягким, как сливочное масло, а я просто ненавижу чувствовать это. Не здесь. Не сейчас.  — Детям свойственны глупости, — он смотрит на меня — так нежно-нежно, что все органы скручивает в один сплошной комок. — Хочешь зайти в «Волшебное оборудование»? — Хочу зайти в «Волшебный зверинец», — твердо говорю я.  Андромеда меня убьет. А потом Панси меня воскресит и убьет снова.  В магазине шумно и душно. Места мало: клетки с животными мостятся друг на друге, как многоквартирные маггловские дома. Я подскакиваю, когда прямо над моей головой каркает ворон, и Гарри придерживает меня за плечо, скрывая улыбку в кулаке.  — Мистер Поттер! — Восклицает седовласый мужчина, удерживающий в руке большую пурпурную жабу.  — Чем я могу быть полезен?  Жаба смотрит на меня водянистыми, выпученными глазами, а потом высовывает язык.  — Она что, дразнится? — Я вспыхиваю — какая наглость! — Это самец, — с серьезным видом отвечает мужчина. — Пурпурные жабы весьма избирательны в выборе объектов своей симпатии… — Он очарователен, — Гарри аккуратно протягивает руку, и жаб довольно жмурится, подставляя ему липкую голову. — Вот так. Хороший мальчик.  Мои ноздри раздуваются от злости. Жабы, женщины! Кто ещё сегодня будет с ним флиртовать? Гребанные Гриндилоу? — Нам нужен надежный друг, — продолжая гладить жабу, говорит Гарри. — Для ребёнка.  — Для двух детей, — перебиваю я, зарабатывая вопросительный взгляд. — Что? Ты хочешь, чтобы моя крестница закатила мне истерику, узнав, что Тедди получил питомца, а она — тряпичную куклу? Гарри тихо посмеивается и кивает.  Уже через полчаса мы стоим у дверей моей квартирки, удерживая в руках по кошачьей переноске. В каждой из них — на ворохе мягких одеял — мирно спят полосатые полуниззлы. По словам хозяина лавки их мать — невероятной красоты золотистую самку — умудрился обрюхатить уличный котяра. В общем-то, по итогу он оказался настоящим джентельменом и послушно притаскивал к дверям лавки то мышей, то задушенных птиц. Старик считал, что между этими двумя была самая что ни на есть любовь.  Но самка погибла при родах, а самец так горевал, что вскоре последовал за ней. Видели бы вы лицо Поттера, когда он это услышал… Сжимая ручку переноски, я понимаю, что выбора у меня не было.  — Уверен, что тебе не нужна моя помощь? — Гарри покусывает нижнюю губу — кажется, он часто делает так, когда нервничает.  — Поттер, — я аккуратно касаюсь кончика его носа, — если ты будешь мне помогать, чемодан я точно не соберу.  Я обещал Панси приехать пораньше. Она безгранично зла, что я изменил планы на Рождество в последний момент, и уж точно не будет в восторге, если я налажаю с временем прибытия. Ещё и вес переноски в моей руке явно не добавляет уверенности в том, что она будет довольна происходящим. Разве что силу удару сможет немного смягчить флакон её любимых духов, за который мне пришлось отстегнуть добрую половину своего бюджета… И надеюсь, Тео подойдет одна из тех зачарованных рубашек — ему совсем необязательно знать, как именно они мне достались.  — Тогда я навещу Тедди, — гриффиндорец вырывает меня из размышлений, снимая с мантии невидимую пылинку. — Передам подарок и проведу с ним немного времени.  — Угу, — я смотрю куда-то в сторону; я расстроен, что нам нужно расстаться, но не хочу показывать вида. — Я встречу тебя после обеда, — Гарри ласково касается моих волос. — Утром нужно будет решить кое-какие дела.  — Угу, — я снова киваю, почти не слушая; не хочу его отпускать — даже всего на день — не хочу.  — Я заберу тебя у Ноттов, хорошо? — Гарри смотрит мне в глаза, а у меня кружится голова. — После обеда. А потом мы вместе воспользуемся порт-клю… Я целую его.  Лёгкое прикосновение губ к прохладной гладковыбритой щеке. Этого так мало. И одновременно так много.  Когда я отодвигаюсь, Гарри прикладывает ладонь к щеке, будто пытаясь сохранить мой поцелуй. Я улыбаюсь ему. Он награждает меня непонимающим взглядом. В зелёных глазах пляшут искорки. — Это… — … ответ на твой глупый вопрос.  Я взбегаю вверх по лестнице и дрожащими руками прикрываю дверь. Аккуратно ставлю переноску на пол, сажусь рядом и прячу лицо в ладонях, разражаясь истерическим смехом. Я так сильно его люблю. Просто, блять, с ума можно сойти.