Адюльтер

Панси в ярости. Она в ярости, и я прекрасно понимаю её чувства. Мало того — я бы и сам без раздумий приложил Авадой любого, кто заявился бы ко мне на порог с переноской. Но несмотря на абсурдность этой идеи, она в самом деле была отличной.  Нотты выбрали для жизни спокойный квартал — настолько спокойный, что Анна-Мария была чуть ли не единственным ребенком на всю округу. Я мог понять их стремление к тихой жизни после всего, через что нам пришлось пройти — я и сам был таким же, — но в конце концов Анна-Мария была всего лишь ребенком. Ребенком, которому был нужен друг.  И к моему удивлению, Тео был со мной согласен.  Панси отправила нас за покупками — уютная лежанка, корм и миски, мышки-погремушки, самоочищающийся лоток. Урожденная Паркинсон была удивительно уступчивой, когда дело касалось её любимого мужа. Впрочем, ей повезло выйти замуж за свою первую любовь — будь я на её месте, я бы не смог отказать Гарри, даже пожелай он завести гребанного дракона.   — Он того стоит? Голос Тео разрезает тишину, повисшую в его новеньком автомобиле. Я медленно моргаю и перевожу на него взгляд. Когда-то мы были неразлучны — Малфой, Нотт, Забини, — но ни одна дружба втроем ещё не пережила сложившихся внутри неё чувств. Я и сам не заметил, как из моего лучшего друга Теодор Нотт превратился в мужа моей лучшей подруги.  — О чем ты? Мы оба знаем, о чем он. Но я даю ему шанс к отступлению. Я надеюсь, что он поймет, что это запретная тема.  Тео не понимает.  — Секс с ним, Малфой, — его пальцы отстукивают ритм по коже руля; рожденственские пробки не редкость даже в магическом пространстве. — Секс с ним стоит того, чтобы потерять его, как друга?  — Брось это, Нотт, — я делаю попытку отшутиться. — Если ты не воспользовался шансом трахнуть свою школьную любовь, совсем не значит, что и я такой же.  — Кто сказал, что я им не воспользовался?  Тео смотрит на дорогу. Я смотрю на Тео.  — Даже не смей говорить мне, что вы дрочили друг другу в квиддичной раздевалке и не позвали меня! Я начинаю издалека. Издаю фальшивый смешок, разворачиваю корпус, хлопаю его по плечу. Тео крепче сжимает руки на руле.  — Не смотри на меня так, Малфой, — рот Тео кривится в презрительной усмешке. — Она знает.  Я отворачиваюсь и прикусываю губу. Зато я не знал.  Я злюсь на Панси — за то, что не сказала; за то, что простила; за всё сразу. Но я понимаю её — понимаю каждой клеткой своего сердца.  — Панси была беременна, — тихо начинает Нотт. — Седьмой или восьмой месяц. Мы ничего не знали о том, с чем нам предстоит столкнуться. Ничего не знали о… детях, потому что сами были ещё детьми.  — Но ты был достаточно взрослым, чтобы обрюхатить её, а? — Я не в состоянии сдержать растущее внутри раздражение; Тео игнорирует меня.  — У неё случилась истерика в тот вечер. Она била посуду и клялась, что избавится от ребёнка, как только будет возможность, — он делает долгую паузу. — Мне нечего было возразить. Казалось, я тоже не готов стать отцом.  Я прикрываю глаза и киваю. О таком не рассказывают. Такие, как мы, — не рассказывают.  — Я уже и не помню, как оказался у дверей его квартиры. Помню только, как он поил меня виски, а потом начал лезть в штаны, — Тео усмехается, потирая переносицу. — У нас с Панси ничего не было несколько месяцев, а Забини…  Я выставляю перед собой ладонь. Кажется, ещё одно слово — и меня стошнит прямо в идеальном салоне его мерса.  — Он мне отсосал, — отрезает Тео. — А потом сказал, что никому не позволял быть сверху. Какое тупое вранье, что скажешь? Но я был достаточно пьян, чтобы посчитать себя блядски особенным.  Это не вранье. Я спал с Блейзом так долго, что мог сказать это наверняка. Задница Забини была неприкосновенна, как святой Грааль, но Теодор Нотт и впрямь был для него особенным, а особенным мы всегда позволяем… чуточку больше. В конце концов, я ведь позволяю Гарри иметь не только моё тело, но и душу.  — Один пьяный минет и неловкий трах в задницу — этого оказалось достаточно, чтобы навсегда похоронить нашу дружбу, — Тео бросает на меня короткий взгляд. — Как давно ты спишь с Поттером? — Мы… — горло сковывает мертвой хваткой; мне приходится прокашляться прежде, чем продолжить. — У нас с Гарри всё иначе.  — О? — Он наигранно вскидывает брови. — Значит, Поттер не оказался у тебя на пороге в сложный период своих отношений, а ты не поддержал его единственным знакомым тебе способом? — Нотт, придержи-ка свой гребанный язык, — я хватаюсь за палочку — естественный инстинкт, — и Тео издает надрывистый смешок.  — Лучше сними свои розовые очки, Малфой. Неужто ты не видишь, что история повторяется, а я только что рассказал тебе её концовку? — Он тормозит так резко, что меня по инерции отбрасывает вперед. — То, что ему понравилось тебя трахать, совсем не значит, что это навсегда.  — Ты ничего о нем не знаешь, — я сжимаю ладонь; кажется, палочка вот-вот треснет от той силы, с которой в неё впиваются мои пальцы.  — Не будь дураком, — он протягивает ко мне руку, но я отталкиваю её. — Я не хочу, чтобы тебе было больно.  — Тебе было насрать на мою боль все эти годы, с чего вдруг такая забота? — Я повышаю голос — я почти потерял самообладание. — Или тебя бесит, что в отличие от тебя Поттер предпочел не подавлять свое желание запихать член в мужскую глотку? Я распахиваю дверь автомобиля прежде, чем он успевает наложить блокирующее заклинание.  — Малфой, — шипит Теодор сквозь зубы, — не дури и садись в тачку.  — Не знаю, что до Забини, но для того, чтобы похоронить остатки нашей с тобой дружбы, тебе понадобился всего один разговор, — я с размаху захлопываю дверь и смотрю в открытое окно. — Гарри не такой, как ты. По крайней мере, ему хватило совести не трахаться за спиной у беременной жены.   Теодор Нотт награждает меня свирепым взглядом, а потом поднимает стекло и срывается с места. Я сплевываю на асфальт. Гребанный мудила.  Панси даже не замечает, что мы пребываем порознь: настолько поглощена праздничными хлопотами, идущими в паре с воспитанием питомца. Пикетт — такую кличку моя крестница выбрала для своего нового друга — трется о мои ноги, пока я разливаю вино по бокалам для нас с Панси. Анна-Мария уже спит, а после произошедшего моим нервам не помешает капелька спиртного.  К тому же я чертовски скучаю по Гарри.  Чувствую себя сентиментальным, пялясь на свое отражение в бокале прежде, чем протянуть его Панси. Может, мне же стоит перестать отрицать маггловские технологии и приобрести «теле-фон», связываться по которому — по словам Гарри — гораздо проще, чем с помощью сов и каминов. В конце концов, иногда мне нравилось смотреть с ним видео-кассеты… — А я не пью, — Панси отодвигает налитый для неё бокал с лукавой улыбкой.  — Да ладно тебе, — я делаю глоток, наслаждаясь терпким послевкусием. — Малявка весь день носилась с котенком и будет спать без задних ног.  — Нет, милый, — она продолжает улыбаться мне. — Я совсем не пью. Мне нельзя.  О. О…  Я обнимаю её — крепко, но одновременно аккуратно; так, словно боюсь повредить хрупкую жизнь внутри неё. Панси не хотела второго ребёнка. Она не расскажет мне о причинах, а я не стану спрашивать. Нам — слизеринцам — семейное счастье никогда не дается просто. Всю свою жизнь мы врем, изворачиваемся и манипулируем, чтобы защитить то немногое, что она так благодушно дарует нам. И если любовь — это битва, то в ней мы деремся насмерть.  — Если через девять месяцев у вас с Поттером всё будет также гладко, — она отстраняется от меня, удерживая за руки и заглядывая в глаза, — то мне не придется думать над кандидатом в крестные.  Мои губы трогает холодная улыбка. Она даже не упоминает Забини. Очередное доказательство, что Нотт не соврал.  — Давай не будем загадывать, — я выпускаю её пальцы из своих и тянусь к бокалу, поднимая его вверх. — За малыша! — Тише ты, — смеётся Панси. — Он ещё не в курсе. Это… рождественский подарок.  Я киваю и прижимаю палец к губам. Я знаю, они счастливы. В каком-то своем смысле, но непременно по-слизерински счастливы.  Мы отправляемся спать за полночь — когда я в одиночку приканчиваю бутылку белого полусухого — и я кручусь на гостевом диване, снова и снова возвращаясь мыслями к Гарри. Я всегда возвращаюсь к нему, но алкоголь делает мой мозг особенно податливым, поэтому я кошусь на бугорок на своих пижамных штанах, а потом болезненно стону, прикладываясь затылком о подлокотник дивана. Мерлин! Я в доме Ноттов, что, черт возьми, со мной не так?! Гарри Поттер сделал меня зависимым от секса с собой — от себя, — и ему придется взять ответственность за это, потому что я снова и снова зажимаю ногами подушку и думаю о том, что в гребанной Исландии затрахаю его до смерти.   Мне почти не удается поспать этой ночью, я то и дело прокручиваю в голове сценарии — от невинных до самых грязных и порочных, а последних в моей голове определенно гораздо больше. Я спускаюсь вниз за стаканом воды и бормочу себе под нос, что этот придурок вернул меня в пубертат — впрочем, даже тогда я не был настолько похотливым, — когда врезаюсь в Панси, замеревшую в неестественной позе пластиковой куклы прямо в дверях кухни.  Начинает светать.  — О, милый, — подруга поворачивается ко мне — слишком резко, и одаривает натянутой; острой, как бритва, улыбкой, — ты уже проснулся.  Она торопливо вытирает руки о фартук. Тео со вздохом откладывает газету. Я медленно моргаю, поправляя халат. Возбуждение сходит с меня волной, превращаясь в немую тревогу. Что это за атмосфера такая?  — Я… эм… — перевожу сонный взгляд с Теодора на подругу и обратно. — Я просто собирался попить воды. А вы двое почему не спите в такую рань? — О! Мы с Тео просто… — бормочет себе под нос Панси. — Я пытаюсь сказать… Мой взгляд цепляется за край газеты. Я впиваюсь в заголовок на первой странице, как хищник впивается зубами в свою жертву, пока чья-то ледяная рука стискивает мои внутренности. ВОССОЕДИНЕНИЕ ЛЕГЕНДАРНОЙ ПАРЫ НАСТОЯЩУЮ ЛЮБОВЬ НЕ СМОГ РАЗРУШИТЬ ДАЖЕ СЛИЗЕРИНСКИЙ ПРИНЦ  — Дай это сюда, — я хватаю газету с такой силой, что разрываю страницу, крепко удерживаемую Теодором.  — Милый, тебе в самом деле не стоит… Разорванное изображение половинится, но я всё ещё могу разглядеть Гарри — моего Гарри, — обнимающего эту рыжую стерву.  ЛЕГЕНДАРНАЯ ПАРА ОЗНАМЕНОВАЛА СВОЕ ВОССОЕДИНЕНИЕ В МАГГЛОВСКОЙ ДЕРЕВУШКЕ НА ОКРАИНЕ ЛОНДОНА Я пялюсь на заголовок так, будто все слова в этом мире в одночасье потеряли свой смысл. В голове шумит, и я пошатываюсь. Тео подхватывает меня раньше, чем я успеваю упасть. Его крепкая хватка с силой швыряет меня обратно в реальность.  — Ты! — Я вцепляюсь в рукав его рождественской пижамы — такой мягкой, такой — мать его — охуительно семейной. — Теперь ты счастлив?! — Малфой, — он встречает мой разъяренный взгляд.  — Драко! Драко, дорогой! — Выдыхает Панси, пытаясь разжать мои пальцы, смертельной хваткой вцепившиеся во фланелевую ткань пижамы её супруга. — Ну что ты такое говоришь? Милый, посмотри на меня!  Она пахнет какао и корицей. Подруга улыбается, раскрыв руки для объятий, и я падаю в них, окунаясь в сладкое облако любви и поддержки.  «Нотты не виноваты, что счастливы», — говорю я себе.  «Нотты не виноваты, что не счастлив ты». — Я не понимаю, — из моих легких вырывается задушенный вздох. — Я не понимаю…  — Это недоразумение, милый, — она гладит меня по волосам — ласково, по-матерински. — Я уверена, это простое недопонимание. Вам всего лишь нужно поговорить… — Поговорить, — мой мозг вцепляется в эту мысль, как утопающий мог бы вцепиться в соломинку. — Поговорить! Панси, ты гениальна! Я не вполне понимаю, как на мне оказывается пальто; оно просто оказывается там — поверх моего халата, и я срываюсь с места, сбегаю вниз по лестнице, пока Панси что-то кричит мне вслед. Мне нужно поговорить с Гарри.  Я аппарирую в маггловский район, не заботясь о том, что меня заметят, — так сильно мне это нужно. Мне нужно, чтобы он обнял меня. Нужно, чтобы он сказал, что фотографии в газете слишком старые, а языки у журналистов слишком длинные. Нужно сбежать с ним в Исландию, нужно не вылезать из постели целые сутки и больше никогда — никогда — его не отпускать.  — Поттер! — Я тарабаню в его дверь. — Поттер, открывай! Дверь открывается быстро, но за ней стоит не Гарри — вообще-то, за ней стоит последний человек, которого я хотел бы здесь увидеть.  Моё сердце сжимается, а потом с грохотом падает в пятки. Оно такое тяжелое, что мне едва удается устоять на ногах.  — Уизли. Поверх её веснушчатых плеч накинут полупрозрачный голубой халат. Он украшен стразами и перьями, и я зачем-то думаю, что это совсем не похоже на неё, но всё же эта вещь — эта странная и глупая вещь — отметает последние сомнения о происходящем в когда-то нашей с Гарри спальне.  Я невольно скольжу взглядом ниже, подмечая следы на её шее — нежные цветы, ненароком распущенные на коже. Они совсем свежие — свидетельство ленивых утренних ласк, которые так любят дарить щедрые губы Гарри.  Легкие сковывает паутина боли. С каждым новом вдохом она разрастается, мучительно сжимая сердце.  — Позови его, — мой голос звучит ровно — сейчас это достижение.  — Кого? — Раздражение в её голосе задевает меня.  В ответ я тоже начинаю злиться — чувства смешались во мне, как клубок шипящих змей, и я едва ли в состоянии справиться с ними. Если она продолжит стоять передо мной, с выражением крайнего недовольства, написанного на её гриффиндорском лице, я, не думая ни секунды, швырну весь этот клубок прямиком в неё.  — Давай не будем ломать комедию. Мы оба знаем, что Поттер там, поэтому будь, мать твою, так добра, и пригласи его сюда.  Её тонкие рыжие брови ползут вверх. Я сглатываю недовольство.  — Проспись, Малфой. Гарри здесь нет.  Я задыхаюсь от возмущения. Ну конечно — о, Мерлин, — конечно, она зовет его по имени. Это не должно влиять на меня так сильно, но это влияет. Словно его имя, слетевшее с её губ, становится последним гвоздем в крышку гроба моего самообладания.  Я протягиваю руку и без приглашения вхожу внутрь.  Это отвратительно, мерзко и низко, это против моей природы — такая наглость, такое невежество, — но что есть манеры, когда речь идет о любви? Я так поглощен этим — поглощен простым желанием заглянуть и увидеть объяснение на дне зеленых глаз, — что острый конец палочки, ткнувшейся мне между лопаток, кажется освобождением.  Я был бы счастлив, если бы она убила меня — если бы закончила раз и навсегда мои душевные терзания, — но к моему разочарованию Уизли не столь милостива. Меня отшатывает в сторону, а потом выбрасывает прочь, больно обжигая спину, как и надлежит нежданному гостю.  — Слушай, мне абсолютно насрать, какие отношения связывают вас двоих, — яростно шепчет она, размахивая палочкой перед моим носом, — но не смей больше заявляться в нашу квартиру, если не хочешь, чтобы я напомнила тебе насколько хорош мой летучемышиный сглаз!  Звук, с которым Уизли захлопывает дверь, дарит мне садистское наслаждение. Её ярость дает мне разрешение на мою собственную. Веретено чувств закручивает меня — боль, обида, разочарование, — но я зажмуриваюсь и выбираю самое яркое из них; самое привычное.  Злость.  — Гарри Джеймс Поттер, ты, гребанная гриффиндорская шлюха, думаешь, можешь просто выбросить меня, как ненужный мешок мусора?! — Я ору, молотя руками дверь. — Где твоя хваленная смелость? Выйди и посмотри мне в глаза, кусок дерьма! Или так и продолжишь прятаться под юбкой своей подружки?! Кулак замирает, и меня отталкивает мягкой, упругой волной магии. Я почти готов рассмеяться.  Заглушающее.  О, я настолько ему осточертел, что он просто, мать его, выключил меня, как какое-то там маггловское радио! Повернул ползунок громкости влево до упора! Именно так национальные герои избавляются от тех, кто им не угоден — молча.  — Подлец! Ублюдок! — Я колочу дверь ногой в расшнурованном ботинке. — Мерзавец! Подонок! Ненавижу тебя! Ненавижу! — Молодой человек, где Ваше воспитание? Рождество на носу, а вы позволяете себе такие выражения! Звенящий в голове гул голосов игнорирует звук, с которым открывается соседняя дверь. Женщина средних лет, закутавшаяся в халат с северными оленями, строго глядит на меня из-под толстых стекол своих очков. Я вспоминаю профессора Трансфигурации. Бессилие оседает на меня и лопается, как мыльный пузырь. Я вскидываю ладонь и виновато склоняю голову. Челка падает мне на лоб, закрывая глаза.  — Счастливого Гребанного Рождества.  Я покидаю лестничную клетку. Это всё, что мне остается.