Адюльтер

В моих пальцах тлеет третья по счету сигарета. Я курю одну за одной, сидя на промороженном асфальте бордюра. Лондонское небо хмурится, недовольно сбрасывая не землю сор холодных колючих снежинок. Я ежусь, но не от зимнего ветра: что-то безвозвратно замерзает внутри меня, сжимая сердце до размеров потухшего золотого снитча.  У меня нет сил уйти. И дело не в том, что у меня всё ещё чертово похмелье, и даже не в том, что я всю ночь мысленно трахался с тем, кто определенно прямо сейчас трахал не меня, а в том, что мне вообще-то… совершенно некуда идти.  Я не могу вернуться к Панси — не после того, как обвинил её мужа во всем смертных грехах. К тому же у меня совсем нет настроения признавать, что гребанный Нотт был прав. Да, Поттер использовал меня и выбросил на помойку. Было ли мне больно? Безгранично. Поступил бы я иначе, зная конец этой истории? Никогда.  Я был счастлив все эти месяцы — с ним, — по-настоящему счастлив, возможно, впервые в жизни, а за счастье всегда приходится платить втройне. Конечно, в душе я всегда надеялся, что удостоюсь более изящного способа прощания, но Гарри принял решение за нас двоих. Я бросаю последний взгляд на зашторенное окно и поднимаюсь на ноги.  Моя крохотная квартира стала кладбищем наших страстей — каждый её угол; каждая поверхность, на которой мы имели удовольствие иметь друг друга, напоминали мне о нем. Даже чертово зеркало не упустило бы возможности упрекнуть меня в собственной никчемности. Я не хотел идти домой. А обычно, когда я не хотел идти домой, я шел к Блейзу. Но только не сегодня.  Потому что одна только мысль о том, что я позволю прикоснуться к себе кому-то, кроме Гарри, вызывала у меня тошноту.  Закуриваю снова и прижимаю сигарету к губам трясущимися пальцами. На улице пусто и тихо. Холод пробирает до костей, но я продолжаю стоять на месте. Семейство магглов проплывает мимо, награждая меня недоверчивым взглядом; самая младшая из них смотрит на меня с сожалением, почти готовая закатиться в истерике.  — Мама! Почему дядя один? Скоро же Рождество! — Кричит она, поправляя съехавшую на бок шапку с помпоном. — Разве кто-то может быть один в Рождество? Мама! Мама… — Мама. О, мама. Почему ты не сказала мне, что любовь — это проклятье? В фамильном склепе сухо и чисто. Я провожу пальцами по узкой каменной лавке прежде, чем опуститься на неё; на пальцах пыли не остается. В глиняной вазе, расположенной в самом углу, благоухают лилии, наполняя помещение едва уловимым сладковатым ароматом. Это не моя заслуга. Я не был здесь несколько лет.  — Ну а что же ты, отец? Ты должен был выбить из меня эту дурь ещё в младенчестве! Любовь? Ха! — Я вцепляюсь в волосы и роняю голову на подставленные руки; мой голос звучит непозволительно громко в тишине склепа. — Разве вы не должны были найти мне невесту, едва я научился ходить? Хорошенькую глупую ведьму с достойной родословной? Мне двадцать три! Я мог бы уже воспроизвести наследника! Мог бы стать отцом! А вместо этого я… Горечь обиды жжет легкие, проливаясь наружу горячими слезами. Я стираю их рукавом своего пальто — яростно, раздраженно.  — Это всё вы виноваты! Вы! — Я сжимаюсь, обхватывая себя руками. — И где вы теперь? Почему не рядом?! Ты нужна мне, мама. Ты так мне нужна…  Я задыхаюсь и вздрагиваю, когда моей спины касается теплая ладонь — мягко, по-матерински, — а потом окунаюсь в объятия с запахом душистого мыла и трав.  — Тетушка!  — Тише, милый, тише, — она прижимает меня ближе, покачивая, будто младенца. — Всё в порядке, я рядом, мой драгоценный мальчик.  Сжавшись от боли, я оседаю на пол; сжимаю в дрожащих пальцах шерстяную ткань её юбки, пропитывая её слезами насквозь. Андромеда гладит меня по волосам, устроив мою голову на своих коленях, пока я отчаянно цепляюсь за неё, будто боясь, что она вдруг исчезнет, и я снова останусь один.  — Я ненавижу его! — Задыхаясь от ярости, шепчу я. — Ненавижу Гарри Поттера! — Mon trésor, — мне чудится улыбка в её ласковом голосе. — Ведь мы оба знаем, что это совсем не ненависть.  — Тогда я люблю его так сильно, что ненавижу!  Я вскидываю взгляд, и меня накрывает волна всепоглощающего стыда, заставляющая на миг забыть о сжигающей сердце боли. Андромеда не читает газет — не с тех пор, как на всех первых полосах трубили о смерти её зятя и дочери. Так неужели ей хватило всего одного ужина, чтобы… — Ничего не было! — Восклицаю, защищаясь я. — Я пытаюсь сказать… По крайней мере, не в тот вечер. Андромеда мягко, почти по-матерински улыбается мне в ответ. Мои щеки горят, и я прячу их в ладонях в отчаянной попытке скрыть нехарактерное для себя смущение. Под её проницательным взглядом я снова чувствую себя мальчишкой, пойманным за поцелуем с кузеном в коморке для метел.  — Тетушка, я бы не посмел! Не в Вашем доме! — Я поднимаюсь на ноги, больше не в силах смотреть ей в глаза. — Гарри вел себя, как джентельмен, мы даже спали в разных кроватях! То есть… мы засыпали в разных кроватях, — продолжаю тараторить я, охваченный стеснением. — Нет, вообще-то, всё было не так, и в конце концов я оказался с ним под одним одеялом. Мерлин! Это совсем не то, что я пытаюсь сказать!  — Дорогой, — она похлопывает по каменной скамейке рядом с собой, — мне достаточно лет, чтобы догадаться наложить заглушающее на комнату, в которой проводят ночь двое половозрелых, испытывающих друг к другу влечение мужчин. — Мы… — я вздыхаю, занимая место около нее; укладываю голову на хрупкое плечо и устало прикрываю глаза. — Между нами с Гарри всё сложно.  — Мой милый мальчик, в этом мире нет ничего проще чувств двух людей друг к другу, — она мягко сжимает мою руку, а потом тянется к своей кожаной сумке, ловко вытягивая из неё бутылку и два бокала. — Обычно я наливаю немного для себя и сестры, но полагаю, она согласится, что сегодня тебе это нужнее, а? — Андромеда лукаво подмигивает мне, а потом взмахивает наполненным бокалом куда-то в сторону. — И нет, я не спаиваю твоего драгоценного сына!  Я издаю смешок и благодарно принимаю вино. Андромеда рассказывает о маме, превращает лилии в крохотную ёлку со звездочкой на верхушке, и моя боль затихает. Я знаю, это временно, но всё же благодарен ей за эту необходимую мне передышку.  Мы расходимся ближе к вечеру — когда все истории о детстве рассказаны, а вино испито, — и я топчусь на пороге собственной квартиры, не готовый встретиться с тишиной внутри. Дверь поддается без усилий, а я недостаточно пьян, чтобы не заметить этого; всего секунда — и я оказываюсь прижатым к стене самым ненавистным и любимым в этом мире волшебником.  — Поттер! — Я выдыхаю прямо в его лицо, слабо освещенное светом настольной лампы. — Какого черта ты творишь? — Это какого черта ты творишь?! — Одной рукой он сжимает моё запястье, второй — яростно тычет в грудь. — Где тебя носило, Малфой? Ты должен был ждать меня у Ноттов! А чем вместо этого занимался ты? Возмущение поднимается к горлу, обжигая лицо. Да как он смеет так со мной разговаривать после всего, что случилось? Я вдруг чувствую себя очень пьяным. И очень-очень злым.  — Трахался с бывшим! — Я толкаю его в грудь, но он остается стоять на месте, когда я делаю это снова и снова. — Или это разрешено только тебе? Каждая проклятая газетенка в курсе, что вы снова вместе! — Снова вместе? — Резко выдыхает он, перехватывая мои руки. — Эти жадные до слухов идиоты снова всё перевернули, как им вздумается. Я действительно виделся с Джинни, но только для того, чтобы поставить точку в наших с ней… — Выходит точка всё же превратилась в запятую, раз уж утром я обнаружил её в твоей квартире? — Я обрываю его, и лицо Гарри вытягивается, заставляя меня отшатнуться. — Ты думал, я не узнаю? Думал, я буду сидеть у Ноттов и ждать тебя, как последний идиот, пока ты трахаешь её на прощание? — Я виделся с ней, чтобы отдать ключи! — Выкрикивает Гарри, заставляя меня замолчать. — Это не моя квартира! Мой дом — Площадь Гриммо, и я надеялся, что он станет твоим! Поэтому я и встретился с ней перед поездкой в Исландию — мне нужно было время, чтобы подготовить всё к твоему переезду!  Он замолкает, отворачиваясь к окну. Я прикусываю губу. Как, должно быть, глупо выглядел я в глазах Уизлетты сегодняшним утром, устроив этот цирк… Не то чтобы на самом деле это сильно меня волновало, но я мог догадаться, что нелепый халат с торчащими отовсюду перьями, в который она облачилась, не мог принадлежать никому иному, как Полумне Лавгуд… Плечи Гарри вздрагивают, и я протягиваю к нему руку, но опускаю её прежде, чем он посмотрит на меня снова.  — Я ведь не мог выгнать её на улицу, а? Да и аренда оплачена на три месяца вперед, — он расплывается в фальшивой улыбке. — Но я так сильно хотел перевезти тебя к себе; всё думал, как тебе, наверное, надоели эти пустые стены съемной квартиры. Ты достоин большего, чем шумного холодильника и скрипящего дивана.  Я смотрю на него. Осколки моего разбитого сердца болезненно срастаются обратно. Накатившее облегчение делает мои колени ватными, и я отступаю назад, хватаясь за дерево столешницы, чтобы не упасть. — Это был Блейз, да? — Резко — словно пощечина — Гарри сменяет тон. — Не отвечай. Я виноват. Слишком на тебя давил.  Я должен сказать хоть что-то, но взгляд, которым он смотрит на меня — взгляд всегда таких ярких глаз, сейчас совсем потускневших — заставляет держать меня рот на замке.  — Ты и в самом деле ничего не обещал мне, а? Кроме тех раз, когда я заставил сделать это, потому что сам хотел этого. Гребанный эгоист, — он нервно проводит ладонью по лицу будто в попытке справиться с нахлынувшими эмоциями. — Но пусть так, я не могу понять, почему одного меня всегда недостаточно. Сначала для Джинни, теперь для тебя… — Всё не так!  Я подаюсь вперед, чтобы заключить его в объятия, но он отшатывается от меня. Он отказывается от моих прикосновений — самый ласковый и тактильный на свете мужчина отказывается от меня.  — Нет, — почти рычит Гарри, следом добавляя чуть мягче: — не надо. Не сейчас, Драко.  Мы смотрим друг на друга из разных концов комнаты, и мой мир снова рушится, стоит ему отвести взгляд. Он тянется за своей кожаной курткой, накидывает её на плечи и зажимает между зубами фильтр сигареты.  — Мне, действительно, нужно всё обдумать, — его голос звучит тихо — смесь горечи и обиды.  Я киваю. Здоровая коммуникация сейчас кажется невозможной: мой язык будто вырвали с корнем. Гарри выдавливает из себя улыбку и вскидывает ладонь в прощальном жесте.  — Я пришлю тебе сову, — говорит он. Дверь за ним захлопывается, и меня накрывает ненавистная всепоглощающая тишина.