Ночной ларёк

      Палм ставит чайник, совершенно не торопясь снимать с себя куртку- по дороге до квартиры он, кажется, совсем заморозился. Только понять до конца не может, виной тому жестокая пурга и ее завывающие ветра или нахождения солнца совсем рядом. Ведь правда: его всегда знобит, когда тот рядом. Знобит от того, что не смотрит. Знобит втрое сильнее, если все же глянет. Кириллу настолько горячо внутри, что все тело от холода пробирает. Казалось бы, от холода спастись легко- протяни руку и прикоснись. Но юноша точно знает, что несмотря на все морозы, он сгорит от любого прикосновения. Даже там, на макушке, где Летай совсем ненароком коснулся его натягивая тонкий капюшон, Кирилл чувствует ожог. Саднящее напоминание чужих рук на своем теле оставалось с ним надолго: намекая, что о большем он никогда не сможет просить.       Он слышит каждый шорох, каждый скрип старой, еще советской мебели и чувствует мурашки по спине, стоит шагам направиться в его сторону. Кажется, неясные чувства усиливаются десятикратно, стоит Палму выпить. Он этого не понял или просто любит царапать себе душу- пока не ясно. Вечно он бегает от этого, от этих грузных шагов и коротких смешков, никогда не отказываясь от них полностью. Всегда встает подальше, но никогда не отводит взгляда. Мазохист.       - А есть зеленый? В черном много кофеина, я потом плохо сплю, - Киреев говорит тише, не нарушая атмосферы зимней тоски. Тише настолько, что даже ветхий стул под ним скрипит громче. Палм молчит, лишь кивая и роясь в ящиках: от этого полушепота его как током ударило. Кухня была небольшой, скорее даже маленькой. В ней еле умещалась плита, раковина, столешница и стол с полками под ним. На небольшом холодильнике сверху стояла микроволновка, рядом со столом- два, явно мешающих, стула, которые Кирилл то и дело цеплял ногой, пока искал кружки и все прилагающееся. В свою бросает три кубика сахара, во вторую- ни одного. Иногда он удивлялся, как такая мягкость, как Даниил, пьет чай без сахара. Но глядя на себя, кажется понимал, что это немного не так работает. Вскоре, в кружках оказываются пакетики и одна ложка на двоих. Залив их кипятком, кружка "С новым 2015 годом!" оказывается рядом с Летаем, пока такая же на 2016 год стоит на столешнице, рядом с усевшимся на нее Палмом. Кажется, юноша вовсе не заинтересован в чаепитии: лишь вновь глаза прячет. Он больше не будет пить рядом с Киреевым. Правда. Никогда.       - Метель что-то совсем разбушевалась, - глядя на обыденный вальс снежинок за окном, впервые на памяти Кирилла, рыжий начинает разговор сам. Видимо, чтобы окончательно добить.       - Есть такое. Жаль завтра нихуя не отменят, я б лучше дома хуи пинал, чем через сугробы туда тащиться, - недолго прочистив горло, отвечает Палм. Кажется, когда он говорит, внутри не так пылает, - Там я, безусловно, тоже пинаю хуи, но дома как-то... удобнее этим заниматься, - фыркнув, он достает мятую пачку сигарет из кармана своей куртки вместе с зажигалкой. Предлагает второму, но в окно в итоге высовывается один. Морозная стужа, мгновенно засыпая его голову снегом и усердно пытаясь потушить итак тлеющую сигарету, словно остужала мозг. Спокойно. Чужое дыхание уже так не напрягало. Интересно, а он замечает, что кроется под этой извечной дрожью рук? Замечает, как Палм зовет его поближе и сбегает сам? Даже сейчас, высунувшись в окно, он держал его рядом, но сам был достаточно далеко, чтобы не сгореть до тла. Как это выглядело в глазах самого Даниила? Палму кажется, он никогда не узнает. И пусть. Так легче.       Конечно, совсем легче было бы не чувствовать всего этого. Не рыться в себе в перчатках, боясь прикоснуться к чему-то столь неправильному, грязному. Но увы- чему быть, того не миновать. К сожалению и эти бесконечные раскопки внутри прекратить не может:ночью они накроют его с головой. С проявлением его "проблемы", синяки под глазами стали на пару оттенков темнее.       - Знаешь, все-таки эта серость правда завораживает. Наверное, без нее мы бы были другими. Если бы вообще были. Как думаешь, мы бы познакомились, живя не здесь а где-нибудь...ммм, в Питере? - казалось бы, он несет такую ересь, лишь бы диалог не заканчивался, лишь бы удушающий жар в груди не подступал еще пару минут. Но Летаем каждое слово, каждая глупая идея Палма воспринимались абсолютно серьезно, потому и сейчас он отставляет кружку чая в сторону, исследуя взглядом белый потолок, чтобы не отвлекаться от мыслей.       - Блин, сложно. Если мы опустим условности и рассмотрим вариант вселенной, где мы снова в одном классе и снова недалеко живем... ммм, мне кажется нет, - кажется, вместо жара в груди чувствуется ссадина. Очередная,- в Питере несколько иной менталитет, людей побольше. Мне кажется, там достаточно единомышленников, чтобы мы с тобой никогда не сошлись, - это уже не ссадина, это целое ножевое. Палм спешно глотает еще обжигающий чай, проклиная то, что в кружке не что-то покрепче. Пусть печёт и голова кругом идет, только не это, - поэтому я рад, что мы здесь. Честно сказать, в любой другой жизненной ситуации, мы бы точно воротили нос друг от друга.        Кажется, ножевое только что залепили пластырем. Бумажным и старым, но налепили его с такой нежностью, что тот смело сможет продержаться до конца. И Палм соглашается, после этого он бы согласился со всем, что сойдет с этих губ. Наверняка, в какой-то из вселенных, он лишь поржал с Летая, назвав его скучным. Смеется коротко и тише других, пьет как баба, да и весь он.. какой-то не такой. Может, от этого Кирилл тает в этой вселенной. Остальным точно пришлось слаще.       - Весьма логично. Мы и в этой реальности успешно воротили носы друг от друга,- первые лет 8. Иногда Палм жалеет, что так не продолжилось. Раньше ему никогда не приходилось так долго обдумывать свою дружбу с кем-то. Ладно, возможно, в этом тоже есть свои плюсы. Он может написать еще пару страниц в стол и снова сжечь их на балконе, рассеивая пепел по ветру. Как там было? "я буду любить тебя всю зиму, а зимы тут бесконечные". Строчка въелась в его мозг намертво, как и эти глаза. Лучше бы он был слепым, глухим и тупым. Или мертвым. Камнем, может быть? Кем угодно, кроме себя самого.

***

      Наитруднейшее осознание посещает почти трезвую голову Палма, когда он раскладывает диван и застилает его простынью. Его мысли не затыкаются, когда Даниил находится просто в радиусе 100 метров от него, что будет, когда они лягут рядом- страшно представить. Нет, Кирилл конечно мог пойти поспать в спальне родителей, не зря ведь они уехали, но какая-то странная брезгливость внутри предпочитала этому бессонную ночь рядом с рыжим. Было бы хорошо поспать сегодня в наушниках. От приглушенного дыхания так рядом, он точно ебнется       - Я щас чет достану, - произносит тот, беспокоясь за качество сна Киреева:на этом диване в пижаме то не уснешь, а в джинсах и подавно. Правда о том, как он потом будет таскать вещи, в которых когда-то был он, Анатольев пока не думал. Подумает завтра. Вручив ему какие-то старые, лишенные цвета штаны и такую же футболку с пятном на воротнике, Палм достает себе такое же, дополнив лишь толстовкой. Он так и не согрелся. Абсурд.       Летай переодевается прямо здесь, тогда как Палм стыдливо отворачивается к нему спиной, чувствуя, как горят кончики ушей и как предательски сдавливает грудную клетку. Уходит умываться не поднимая головы и не включая в ванной свет:пусть его нагонят бесы, демоны, да кто угодно, лишь бы взгляд не зацепился за эту рыжую макушку опять. Выходя цепляется с ним плечами в дверном проёме, точно так же, как на квартире. Избегает как может, а может он, видимо, хуево. Ложится к стене и осознает ошибку лишь когда рядом ложится чужая туша. От ощущения тела рядом не спасут никакие наушники, никакой капюшон, даже если Кирилл натянет его до самого подбородка       - Спокойной ночи, - с легким выдохом произносит Киреев, даже не думая о том, что Палм сейчас не дышал совсем       - И тебе, - хрипит тот, отворачиваясь и чуть ли не впечатываясь в стену. Ковер на ней совсем не работал как снотворное, когда дело касалось Летая. Казалось, он всю свою жизнь засыпал, разглядывая эти незамысловатые узоры, выводя их пальцем. Это было самым надежным способом от бессониц, тревог и от всего остального, но, кажется, Даниил и здесь был исключением. Как неожиданно. Словно он весь был создан, скроен только чтобы изводить Палма. Только чтобы он писал эти чертовы абзацы и жёг, жёг их все до единого, чтобы критиковал каждую строку. Ну конечно, он ведь рэп пишет, сопливые драмы не его тема. Но стоило Летаю просто подышать рядом, Кирилл сидел над листами снова и снова, изводил израненную душу часами. Словно изложи он эти чувства на бумаге, это бы хоть на секунду помогло ему что-то понять. Была бы возможность, он бы точно отнес всё это врачам, желая услышать свой диагноз. Он курит, чтобы отвлекаться на бесконечные метели и снегопады. В этой серости мало что напоминало Киреева, если не искать. И он не искал: чужих частичек вокруг было слишком много, чтобы заниматься их поиском.       Даниил спит. Палм слышит это по его спокойному сопению. Наушники были отброшены куда-то на пол почти сразу: он готов потревожиться лишние часы жизни, чтобы послушать его дыхание, шорохи, возможно тихое бормотание. Палм бы очень хотел услышать ответов от него. От этого безумного оптимиста, который, кажется, даже лёжа в луже дерьма нашел бы плюсы. Расскажи Кирилл ему о том, что какой-то парень совсем отнял его покой, не дает даже дышать нормально, он был бы единственным, кто не осудит. Он бы помог, сжигал бы листы вместе с ним и сидел бы рядом, пока тот пишет новые. Отворачивался, когда Анатольев стирает слезы дрожащими и холодными руками, скуривая третью сигарету подряд до фильтра. Летай точно знает, что нужно Палму. Вот только о таком ему не расскажешь. Если бы это был кто угодно, хоть их престарелый историк, было бы легче. Легче охарактеризовать и найти управу этой тупой, жгучей боли на сердце. Он бы точно придумал, как угомонить ветра эмоций внутри Кирилла. Но тот никогда не расскажет ему об этом. Если случится, что Киреев его не поймет и исчезнет, Палм сойдет с ума гораздо быстрее. Пропади возможность наблюдать издали, прислушиваться и различать именно его дыхание в толпе, внутренняя пурга заметет его с головой.        Кирилл отталкивал всех, кто становился ему дорог хотя бы на миг. Знал, что привязанность- ересь, от которой ты непременно пострадаешь. Никому не позволял узнать себя чуть ближе, запирался за сотней замков, всегда прятал себя настоящего. Но сам не заметил, как сидушка унитаза во время ночного блева стала казаться чужими теплыми коленями, жар от сигареты- нетерпеливым прикосновением руки, как сердце стало подстраивать удары под чужое дыхание, тембр голоса. Ожогов на руках становилось больше: Кирилл не брезговал потушить сигарету о хрупкие запястья(без лишних глаз, конечно) чтобы хоть на секунду ощутить то же самое, что все еще тлело на его макушке. Он точно ёбнулся.

***