It's time

— Что с тобой? Голос Пауля оттенился волнением. Он позвонил согласовать дату и время вылазки на рождественскую ярмарку у Оперы, но сразу же посерьезнел и забеспокоился, едва Шнайдер прохрипел ответное приветствие. — Простудился, наверно. Горло болит — не могу. Пауль хмыкнул что-то неразборчивое, поинтересовался затем насмешливо: — Ну ты же пьешь много теплой жидкости и забыл про свой адвент-ящик пива? Он звучал убедительно-угрожающе и так близко, что Шнайдер почти увидел округлое лицо друга с внимательными каре-зелеными глазами, которыми Пауль умел смотреть прямо в душу, вытягивая под яркий солнечный свет все самые сокровенные и постыдные тайны. — Ну… Шнайдер покосился на недопитую бутылку на столе. Он нечасто позволял себе алкоголь в повседневной жизни: если они были в туре, постоянные разъезды и концерты совершенно не располагали к выпивке — тут бы просто выжить в таком неловеческом темпе, а ему ведь давно и далеко уже не тридцать. Да и не особо вязалось то же пиво или что покрепче с диетами и попытками вести здоровую жизнь. Попытки эти в целом больше напоминали неубедительное вранье самому себе — после десятилетий-то безобразнейших и не самых законных выходок. Поэтому рождественские праздники были своеобразной передышкой: замедлиться, настроиться на новый год с его новыми возможностями и позволить себе немного вольностей. — Понятно, можешь не продолжать. Теперь по голосу Пауль неодобрительно покачивал головой, и Шнайдеру захотелось огрызнуться: уж не от этого мелкого пакостливого гнома ему выслушивать нотации. — Стой там и никуда не уходи. — Если ты проник в мой дом — я позвоню в полицию, — буркнул Шнайдер, все же выливая остатки пива, а пустую бутылку отправляя к веренице таких же. — У меня есть ключи, дурачок ты склерозный, — на этот раз Пауль звучал ласково до слащавости. Он приехал через час и, не обращая на скиснувшего на стуле в столовой Шнайдера деловито направился на кухню. Щелкнул кнопкой чайника, уверенно полез в шкафчик, выуживая заварник и несколько чашек с полок. Шнайдер все это время молча наблюдал за мельтешением друга, в который раз поражаясь тому, как органично Пауль умел вписываться в любую атмосферу, не важно, дом ли это, где он бывал уже примерно миллион раз, или абсолютно незнакомое место, похожее на подвал маньяка-изувера. — Кислый, как муравьиная жопа. Наконец, залив водой чайные листья, Пауль подошел к Шнайдеру, выуживая из кармана небольшую баночку. — Скажи «Ам»! В губы ткнулась маленькая десертная ложечка, и рефлекторно Шнайдер открыл рот, чувствуя затем вязкую сладость меда. Он облизнулся, пытаясь избавиться от ощущения липкости, и наконец слабо улыбнулся. Горло за время ожидания Пауля начало болеть сильнее, кажется, поднималась температура и чувствовал он себя откровенно паршиво, но дурашливая забота Пауля уже начала приносить свои плоды. — Еще ложечку? Пауль лукаво улыбался, и в этот раз Шнайдер вместо ложки обнял его губы. — У меня есть мед дома, я даже глинтвейн тебе с ним сварил, но так… — Шнайдер помолчал, показательно облизываясь и поглядывая на любовника сквозь ресницы, — определенно вкуснее.