It's time

На ярмарке было… Обычно. Дети откровенно скучали, понуро таскаясь от прилавка к прилавку, ненадолго оживились, получив по кульку горячих жареных каштанов и снова приуныли. Не спасла положение даже кузница с дюжим кузнецом-бронником, мастерящим массивный нагрудник — звона металла и вида огромных мехов, раздувавших огонь в горниле, хватило от силы минуты на три. От скуки сыновья тащили Шнайдера за собой, как локомотив вагоны, сверлили мозг бесконечными вопросами и рассыпались по сторонам, заставляя Шнайдера цепко держать самого пронырливого среднего за руку, а младшего — за капюшон. Иронично, но самым ярким впечатлением стал автомобиль — сыновья восторженно замерли, потому что красавец завораживающе блестел наполированными алыми крыльями, а Шнайдер — потому что это был девятьсот сорок четвертый турбированный Порше. Они повздыхали какое-то время на парковке: дети, потому что блестящий угловатый спорткар совершенно не был похож ни на какой современный автомобиль, а Шнайдер из-за желания вытрясти из владельца эту машину любыми правдами и за любую сумму. — Будешь хорошо себя вести — подарю тебе такой на юбилей, — хмыкнул Пауль, замерший поодаль со скептической улыбкой. Наверно, его здорово веселило происходящее, в особенности попытки Шнайдера заинтересовать детей традиционными рождественскими забавами. Атмосферу надвигающегося праздника отчего-то не вызывал даже снег: его выпало неожиданно много и он все еще продолжал сыпаться с неба, переливаясь в воздухе яркими искорками, и медленно опускался на землю. — Не хочу говорить «я же говорил», но — я же говорил! Говорил же, что лучше идти на ярмарку у Красной ратуши. Там каток есть. — Папа, я хочу на каток. Папа! Пап! Пошли на каток, пап! Ну па-а-ап! Сыновья загалдели, повиснув на Шнайдере, как репьи на собаке и умоляюще заглядывая в глаза. — Тебя даже весной после того, как снег растает, не найдут, — буркнул Шнайдер, но Пауль только расхохотался, проигнорировав гнев во взгляде. Спустя несколько минут уговоров и отобранной у Пауля злым Шнайдером шапки они все же направились к Красной ратуше. Пешком идти было от силы минут двадцать, ориентируясь на Башню Алекс, как на путеводную звезду. В парке Маркса и Энгельса было непривычно многолюдно. На тротуарах то тут, то там стояли маленькие передвижные закусочные со сладостями и донерами, носились и шумели дети, а сам парк был украшен яркими гирляндами, освещающими все вокруг теплым светом. Шнайдер замер на мгновение, рассматривая специально возведенные ледяные горки, по которым гроздьями каталась шумная малышня. В груди взметнулось веселье, желание вытворить что-нибудь эдакое и, немного поборовшись с самим собой, он наклонился, набирая в ладони пригоршню снега — одолеваемый размышлениями он отстал от группы и его никто не видел. Снежок угодил Паулю точно по макушке, сразу следом еще один — уже в плечо. Друг обернулся сначала непонимающе, но мгновенно рванул следом, все поняв, когда Шнайдер пронесся вперед с довольными смешками. Уже через несколько минут они с подключившейся в битву ребятней барахтались в ближайшем сугробе, оглашая парк громкими криками от попавшего за шиворот снега. Еще через час — умудрились слепить несколько крепостных стен для укрытия, не прекращая вести обстрел. Между деревьев уже стелились сумерки, когда Пауль предложил слепить снеговика, благо света фонарей и гирлянд было достаточно. Снег все также продолжал сыпаться с неба, Шнайдер старательно лепил шаровидному человечку нечто, напоминающее ягодицы Ким Кардашьян, когда от сильного толчка лицом оказался в перепаханном снеге, а сверху припечатался Пауль. Они со смехом и криками возились на земле какое-то время и от мимолетного поцелуя в скулу стало тепло настолько, что получилось забыть про замерзшие даже в перчатках руки.