Under the Hunters Moon

      Запретный лес, лагерь Аталанты.              Когда Артемида вошла в лагерь, там было тихо, а глаза тех, кто был здесь, стали огромными, и были устремлены на нее. Она остановилась прямо за линией деревьев, её лицо было пассивным, как всегда, и смотрела на растрёпанную девочку напротив, у ей было что сказать, но сначала…              — Мальчик, если ты не перестанешь тыкать в меня палочкой, я превращу тебя в корову, и поселю среди Акромантулов этого леса, — заявила Артемида, не удосужившись взглянуть на побледневшее лицо Рона Уизли. Но губы Артемиды дрогнули при звуке испуганного писка, прежде чем Рон направил свою палочку на лесную подстилку.              — Простите, мэм, — заикаясь, произнес рыжий.              Артемида не обратила на это внимание, а сосредоточилась на девушке рядом с ним:              — Гермиона Грейнджер, поправь меня, если я ошибаюсь, но минуту назад ты о чем-то говорила, не так ли? — спросила Богиня.              — Мы говорили о том, что Гарри — это ваш… — начала Гермиона, но ее быстро прервали.              — Сейчас это неважно, девочка, я говорила о твоем оскорблении, — сказала Артемида, а в её тоне кипел гнев, — «Наверное, уже не вечная»?              Гермиона запиналась и краснела от смущения и страха. Она чувствовала невысказанную угрозу в её голосе, видела силу в янтарных глазах, до боли похожую на силу её лучшего друга, которая вытекала наружу и это потрясло её Гермиону.              — Оставь её в покое, — крикнул Гарри. А Артемида сузила глаза, но всё ещё насмешливо смотрела на дрожащую, как кролик, девочку, прежде чем отвернуться.              — Неудивительно, что тебе было так трудно сохранить это в тайне, Аталанта, — сказала Артемида, поворачиваясь к охотнице, не обращая внимания на другого мальчика в лагере, — Наследие Афины, — янтарноглазая богиня начала спускаться с холма.              На мгновение воцаряется тишина, прежде чем Гермиона потрясенно прошептала:              — Что?              Артемида останавливается у подножия холма, чувствуя на себе пристальный взгляд Гарри, но вместо того, чтобы посмотреть на него, она ответила Гермионе:              — Ты — наследница Афины, девочка в нескольких поколениях, но я чувствую в тебе её кровь и её неутолимую жажду знаний, — Артемида ухмылялась, глядя на шокированное выражение лица девушки, и снова повернулась к своей охотницы.              — Миледи, простите, что не… — начала было Аталанта, стоя на коленях, но богиня прервала её.              — Хватит унижаться, Аталанта, ты же знаешь, что мне это не нравится, — прервала её Артемида: — Мы оба знали, что это вопрос времени, и я не стану винить тебя за то, что на этот раз не в твоей власти, — богиня говорила тихо, заметив, что мальчик вздрогнул, но ничего не сказала, а Аталанта кивнула и встала.              Гарри стоял на месте, и чувствовал, как мышцы сводит от напряжения, ему хочется бежать, хочется остаться, хочется охотиться, но он решил заговорить:              — Ты… когда… — но не может решить, что сказать первым, а нерешительность задушили слова в горле.              Артемида продолжила, не обращая внимания на мальчика, который носит в себе частичку её божественной искры, словно его и не было:              — Как продвигается обучение мальчика? — спросила богиня у своей охотницы, не обращая внимания на вздрагивание ребенка. Глаза Аталанты мелькали туда-сюда между Артемидой и Гарри, на её лице заметно замешательство.              — Всё… идет хорошо, мы охотились на нескольких Акромантулов, и он отлично справился, — говорит Аталанта, удивляясь, почему Богиня, которой она поклялась, не спросила об этом у него самого. — Он умеет контролировать себя и Охоту, когда это необходимо.              — Хорошо, продолжай тренировать его, я хочу знать пределы его возможностей, сосредоточься на контроле Охоты. Было бы обидно, если бы он умер на ранней стадии обучения, — её тон был так же холоден, как снег и лед вокруг, и продолжил идти вперед к опушке леса. Аталанта кивнула головой и ушла с её пути.              У Гарри, однако, были другие мысли на этот счет.              — Куда ты идешь? — спросил Гарри, а его голос звучал мягко, умоляюще, но Богиня продолжила идти: — Я спросил, куда ты идешь! — на этот раз он сказал громче, но Артемида продолжила идти к линии деревьев, намереваясь уйти. Гарри поднял палочку и крикнул: — «Locomotor Mortis», — и заклинание попало точно в цель, в Артемиду, но соскользнуло с нее, как вода с масла. Гнев, который испытывает Гарри, прогнал страх и подпитывал его слова: — Посмотри на меня!              Собравшиеся на поляне в ужасе смотрели, как Гарри наложил заклинание на богиню, и ярость в его словах заглушили вздохи и выкрики его имени.              Но Артемида всё же остановилась, повернула голову и посмотрела на мальчика, а глаза сузились от гнева, но, если он хочет, чтобы она перестала двигаться и обратила внимание на него, то ладно. Он полностью сосредоточилась на охоте, так что, глядя в его глаза, так похожие на её собственные, она навеяла мальчику мысль о том, что он — преследуемый и добыча.              Но Гарри не вздрогнул от этого чувства, оно ему хорошо знакомо по жизни с Дурслями, поэтому он отодвинул его на второй план, подальше от гнева, который испытывает.              — Почему ты мне не ответила? — это был обманчиво простой вопрос.              Артемида вздернула бровь и на то, как мальчик отреагировал, и на сам вопрос.              — Когда, мальчик? Когда ты был в Комнате под школой и охотился на василиска? Я охотилась и послала одного из своих охотников обучить тебя. Или, может быть, когда ты нес на руках деву, я ответила и тогда, открыв тебе достаточно охоты, чтобы ты и она быстро пронеслись по замку. Если ты спрашиваешь об этом сейчас, значит, нам не о чем говорить, — ответила она и начала наблюдать, как его гнев нарастает с каждым словом, и это сбило её с толку, и когда она уже собиралась повернуться и уйти с поляны, мальчик снова заговорил.              — Нет, — стиснув зубы сказал Гарри, — Мне нет до всего этого дела, — Гарри чувствовал, как в груди все горит: несправедливость его детства, злость на то, что его оставили с ними, боль от осознания, от знания…              — Где ты была, когда я был маленьким, рос с ними, — Гарри выкрикивает это слово с такой ненавистью, что богиня сжала зубы, — Аталанта сказала мне, что мои молитвы обращены прямо к тебе, ты слышишь каждое мое слово, чувствуешь каждую эмоцию, которую я в них вкладываю, так ответь мне: Где. Ты. Была?! — Гарри закричал, и когда она открывает рот, чтобы ответить, он оборвал её: чувства, которые, как он думал, были похоронены, снова всплыли в памяти, а вместе с ними и воспоминания, которые он хотел забыть, шрамы, которые он носил в себе, вскрылись как свежие раны в холодном февральском вечере.              — Где ты была, когда я молился, чтобы меня забрали от них, когда я молился, умирая от голода в одиночестве в темноте чулана, когда они оставляли меня там неделями, после каждого избиения, после каждой «охоты на Гарри», после каждого раза, когда я просыпался от удара тетушкиной сковороды, ГДЕ ТЫ БЫЛА?! — яростно закричал Гарри, не обращая внимания на других, эмоции выплескиваются из него, как из прорванной плотины. — Где ты была, когда я нуждался в тебе больше всего? — Гарри тихим прерывающимся шёпотом добавил он, а палочка по-прежнему нацелена на Артемиду. Он смутно слышал звуки рыданий Гермионы, но не видел мрачного лица Аталанты и Рона, смотрящих на него.              Артемида огляделась на мальчика, а в её груди начало что-то скребтись когтями, в ней нарастал ярость и гнев, но на что? Не имея ни малейшего представления, она подавила это чувство и ответила.              — Ну и что? — это все, что Артемида сказала Гарри, и его лицо быстро сменилось от гнева и отчаяния до разбитости и безнадежности, а Артемида продолжила, не обращая внимания на это внимание. — Меня там не было, какое это имеет значение? Я здесь не для того, чтобы лелеять тебя, мальчик, ты выжил, остался целым и невредимым, и это всё, что имеет значение. Ты выжил, я узнала об этом, и теперь мое любопытство может быть удовлетворено.              — Любопытство? — шокировано спросил Гарри: — И это все, что я для тебя значу? Что-то, что удовлетворяет любопытство?              — Да, — ответила Артемида, но ответ показался ей неправильным, слова оставили неприятный привкус во рту, она почувствовала неладное, но оттолкнула его: — Твоя мать призвала меня, для помощи, одолжить частичку себя, чтобы помочь ей и твоему отцу зачать тебя. Я не должна была участвовать в твоем воспитании, если бы всё пошло по плану, ты бы никогда не узнал, кем я была для тебя. Я придерживаюсь своей части соглашения, вот и все, — Артемида пожала плечами, опустив руку на бок: — Продолжай обучение, осваивай Охоту, и тогда мы поговорим о том, кем ты можешь стать, — Богиня заметила шок и гнев на лице Аталанты, но отвернулась от мальчика, чтобы уйти.              Затем почувствовала, как что-то стремительно приближается к ней, не заклинание, а нечто божественное. И резко повернулась, чтобы словить брошенный предмет и проследить его путь прямо к мальчику, его лицо искажено яростью и горем. Повернув руку, она увидела, что он бросил в нее, её подарок, «Великого охотника на змей». Ее глаза сузились: «как смеет этот мальчишка», но прежде, чем она заговорила, Гарри крикнул ей.              — Иди туда, где умирают и гниют боги! — закричал Гарри, к большому шоку Артемиды, — и забери ее с собой, — добавил он, указывая на Аталанту, — мне не нужны твои тренировки, мне не нужны твои дары, мне ничего от тебя не нужно! — Аталанта потянулась к нему, захотела остановить, объяснить, показать, что она рядом, но он отшатнулся от нее, как в то первое утро, когда они встретились.              — Не трогай меня! Ты лгала! Ты знала всё это время и солгала мне! Я ненавижу тебя, так что оставь меня в покое! — закричал уже на неё Гарри, он увидел боль и обиду в её глазах, но ему было всё равно, она была такой же, как они. Они все лгали ему, поэтому он постарался не обращать на это внимания, и продолжил идти дальше, но его остановил гневный голос Богини, стоящей позади него.              — И куртка, мальчик! — как он посмел отвергнуть её дары, как он посмел отвернуться от нее, — если ты забыл, куртка была частью даров, или ты думаешь, что она сама восстановилась после того, как была расплавлена в яде василиска? — она говорила с насмешкой и гневом. Когда мальчик останавливается, Артемида ухмыльнулась: она знает, что мальчик не отдаст куртку. Это была связь с чем-то вроде надежды, что кто-то заботится о нем, поэтому она была шокирована, когда мальчик нерешительно снял её, позволив ей упасть на снег и лед и соскользнул к подножию холма, бросив её ей, когда уходил.              Остальные смотрели то на Гарри, то на разъяренную Богиню охоты, а затем ушли вслед за своим другом, оставляя охотницу и Богиню, наедине в лагере. Артемида подошла к куртке и поднимает ее с земли. Она чувствует, как ярость проникает в нее, но не может понять, почему. Мальчик был причиной, это несомненно, но дело было не в неуважении к ней, а в чем-то другом, к чему она не могла придраться.              — Пойди за мальчиком и притащи его сюда, если понадобится, я еще не закончила с ним, — приказала Артемида своей охотнице.              — Нет, — стиснув зубы, ответила Аталанта.              Артемида вскинула голову и посмотрела на охотницу:              — Прости? Это был приказ, охотница, иди за мальчиком, — Артемида ответила с такой же злостью, как и её охотник.              Аталанта повернулась к Артемиде и с огнем в глазах и непоколебимой сталью в тоне заговорила:              — Нет, сделай это сама, Аид тебя задери, — затем повернулась и пошла прочь.              — Ты забыла свои клятвы, Аталанта! — угрожающе закричала Богиня: — Ты забыла, что будет, если ты их нарушишь!              Аталанта повернулась к ней:              — Тогда сделай это! — закричала она в ответ: — Забери свою защиту, позволь проклятию Зевса снова взять вверх, позволь мне снова стать бездумным зверем! Но я не притащу сюда Гарри, я не позволю тебе обращаться с ним так, как мой отец обращался со мной! Он не вещь, которую ты можешь использовать, Артемида, он твой сын! — она закончила с рыком, что удивило, ни одна из её охотниц не осмеливалась так с ней разговаривать. Но её слова поразили Артемиду в то, что у многих зовется душой: она спасла многих своих охотниц из домов, где над ними издевались в той или иной форме, и теперь, одна из них, сказала ей, что Артемида похожа на тех мучителей. Это причиняло почти физическую боль.              Но от боли гнев разгорелся ещё сильнее, и она уставилась на непокорную охотницу. Она была близка к тому, чтобы лишить Аталанту своего благословения и превратить её в бездумное чудовище, которое будет питаться всем, чем угодно — смертными, монстрами или полубогами.              Разве это не было бы подходящим наказанием — заставить львицу съесть то, кто ей дорог, и в гневе Артемида почти сделала это, но какая-то её часть, совсем маленькая, крошечная, остановила ее. Часть, которая почему-то прозвучала, как женщина, которая жила, жившая много лет назад.              — «Не хотите подержать его?»              — Сделай это, — говорит Аталанта, — и, клянусь Рекой Стикс, первым, на кого я буду охотиться, будешь ты, — после раската грома Артемида поняла, что угроза охотницы не была пустой.              Бросив последний взгляд на охотницу, Артемида ушла, исчезла вместе с ветром и падающим снегом. Аталанта сделала вдох, и уже была готова принять облик чудовища, в которое она превратилась так давно, пытаясь насладиться последней свободой от вечной погони, но зверь не появился, как и жажда крови. Аталанта упала на землю и заплакала о нарушенных клятвах и о младшем брате, которого, как ей казалось, она предала.              Гарри Поттер, территория Хогвартса.              Безнадежный, бесполезный, никчемный, недостойный и пустая трата места.              Эти слова снова и снова звучали в голове Гарри Поттера, слова его тети и дяди, слова, которые повторял его кузен. Слова, отпечатались на его душе, потому что они были вбиты в него за десять лет жизни с ними. Он не знал, почему доверял Аталанте, которая пустые и лживые похвалы произносила только для того, чтобы в конце концов солгать, потому что все люди в конце концов только и делали, что лгали ему.              Он не знал, почему он надеялся на что-то, надеялся считать себя достойным, достойным возвышения, достойным похвалы, достойным любви, потому что, в конце концов, он был никчемен и недостоин ничего, тем более от богини. Он был просто пустой тратой места, и не более того.              Поэтому, возвращаясь в замок, Гарри проигнорировал крики Гермионы и Рона, намереваясь найти какое-нибудь тёмное и тихое место, чтобы спрятаться от всего мира (как его чулан).              — Гарри! Гарри, подожди! — закричала Гермиона, догоняя своего друга.              — Дружище! Подожди! Мы не такие быстрые, как ты! — закричал Рон, но Гарри не обратил на него внимания, так как не желал иметь ничего общего с людьми, все, что ему нужно, — это темное и тихое место (его чулан).              — Гарри, пожалуйста, остановись! Нам нужно поговорить об этом! — снова Гермиона, наконец, это заставило Гарри остановиться и обернуться, но перед ней стоял не её лучший друг, который был сильным, который был готов принять любой вызов, а сломленный ребенок, прошедший через ад, который она едва могла себе представить.              — Зачем? Почему мы должны говорить об этом, Гермиона? — Гарри закричал на неё: — Ты получила ответы, разве это не все, чего ты хотела? Разгадать загадку, на который у тебя не было ответа?! Ты получила то, что хотела!              Гермиона остановилась, глядя в заплаканные глаза друга, и все слова, которые собиралась сказать, замерли в горле, так как она тоже начала плакать.              — Теперь ты счастлива! Получила то, что хотела?! Хорошо, так что оставь меня в покое! — закричал Гарри, не обращая внимания на плачущую девушку, но знал, что это вернется к нему позже.              — Дружище. Гарри, она просто пыталась помочь, — сказал Рон, кладя руку на плечо Гермионы.              — Мне всё равно! — Гарри переключил внимание на Рона: — Если бы она не искала ответы на вопросы, на которые не могла ответить, если бы она послушала мисс Аталанту, когда та сказала, что хватит произносить это гребаное имя, ничего бы этого не случилось! — теперь он закричал на Рона: — Я был счастливее, когда не знал, я был счастливее… — Гарри оборвал себя, не зная, был ли он вообще счастлив или любим, он просто чувствовал злость. Поэтому повернулся и продолжил свой путь обратно в замок, оставляя позади своих обиженных друзей, которых он был недостоин.              Гермиона продолжила плакать, упав на колени, умоляя простить её за то, что она тратит свое время на такого бесполезного пустозвона, как Гарри.              Он вошёл в вестибюль и повернулся, чтобы подняться по Большой лестнице, намереваясь захватить мантию и карту и стать призраком среди каменных коридоров и пустых чуланов древнего замка, пока Сириус Блэк не покажет свое лицо, чтобы он мог убить его, но остановился, когда раздражающий, высокий и голос окликнул его.              — О, что случилось, шрамоголовый? Неужели кто-то наконец-то поставил твою любимую грязнокровку на место? — окликнул его Малфой, что остановило Гарри на месте.              Когда он повернулся и посмотрел на Малфоя и его дружков — Крэбба, Гойла, Нотта и Паркинсон, — Малфой начал смеяться, и это стало той соломинкой, которая сломала спину верблюда, и с ревом и шипением охотник набросился на свою жертву.              Когда дым от заклинания рассеялся, а тела лежали на земле среди растущей толпы студентов, только Гарри стоял на месте, а потом повернулся и побежал от голоса мастера зелий, кричавшего ему вслед.              Дом №4, Тисовая Улица, Суррей. 13 февраля 1994 года.              Артемида понятия не имела, почему она стояла перед этим домом, этой, как будто, шаблонной, тюрьмой, в безвкусном пригороде. Но найти его было несложно, если знать, где и что искать, а точнее, чего не искать. Вокруг дома витала древняя магия, которая когда-то связала её на поляне тринадцать лет назад. Она чувствовала в воздухе вкус крови Лили Эванс, которая использовалась для создания защитного барьера, охранявшего дом от посторонних глаз. Она видела это как день, ибо как бы ни была сильна смертная магия, если бог хотел что-то найти, он найдет.              Артемида стояла на краю стены, она могла пройти через нее, и знала это, но колебалась по причине, которую не могла озвучить: может она боялась? Чего боялась? Того, что она обнаружит, правду, которую не хотела знать, которую не хотела обнажать.              Она сменила свою обычную куртку-бомбер на ту, что принадлежала мальчику, и поняла, почему она ему так нравится. Она была теплой, как объятия незнакомого человека, как забытая надежда, которая никогда не озвучивалась, потому что мальчик боялся, что если он это сделает, то она умрет. Но пока богиня Охоты рассматривала извилистые символы и меняющиеся черты чар, она не могла не восхититься ими, ведь это был прекрасный и мощный образец смертной магии, мужчина это сделал или нет, дева или нет, Альбус Дамблдор и Лили Эванс были мастерами своего дела. Но когда её брат, приблизился к краю света, богиня Луны решила, что лучше знать суровую правду, чем греться в сладкой фальши лжи, и пересекла границу чар, и как бы она хотела этого не делать, как бы она хотела вернуть эту ложь.              Потому что они почти сокрушили её, одна за другой, бесчисленное множество (1077, как подсказывал её божественный разум) молитв, которые мальчик посылал с самого раннего детства (самая старая была отправлена семь лет назад). Сначала к иудео-христианскому Богу и его сыну с мольбой о помощи, потом ко всем ангелам, которых мальчик мог назвать, затем к святым, потом к грешникам, чертям и демонам, надеясь, что хоть что-то сможет ответить ему и забрать его из места, лишенного любви и заботы. Это место было наполнено ненавистью и болью, и Артемида слышала это: после каждой молитвы в голосе мальчика что-то умирало, умирало и снова умирало, пока не оставалось никакой надежды. Артемида слышал, как умирает надежда в голосе слишком юного человека.              Мальчик, Гарри, её мальчик, её сын, страдал от рук тех, кто должен был заботиться о нем, и это сломило его. Артемида чувствовала всё: отчаяние в молитвах, ярость в них, когда они оставались без ответа, боль, когда он заговорил после того, как рыдания превратили его горло в сырой плач в темном и одиноком чулане, который был одновременно его тюрьмой и покоем, вплоть до последнего, предсмертного вздоха надежды, когда он в последний раз умолял кого-то спасти его.              Но никто так и не спас.              И зверь, ползавший в груди Артемиды, жаждал крови за эту несправедливость, чтобы каждая душа, проклявшая её сына в этом аду, была наказана в этой жизни и в царстве ее дяди навеки. Она не знала, почему испытывает такие чувства к мальчику (её сыну), но в данный момент разум не контролировал её, а сердце рвалось к сыну.              Разум гнал вперед, но форма ребенка здесь не годилась, она приняла форму, которую ненавидела. Её тело изменилось, как туман, когда она стала выше, её тело приобрело более зрелую форму с грудью, бедрами и всем тем, что она ненавидела носить, она подошла к входной двери и постучала, раз, два, три, и стала ждать. Её лицо застыло в гневе, смертная форма напряглась, руки сжимались и разжимались, пытаясь вытолкнуть зверя из груди, но все бесполезно — дверь распахнулась.              — Да? — ответила высокая женщина с лошадиным лицом, Петуния Эванс, сестра Лили и искаженное отражение её собственной крови. Когда Петуния посмотрела в глаза неизвестному человеку, стоящему на пороге её дома, её сердце замерло, она почувствовала страх, страх, когда-то забытый ею и всеми, кто ей подобен, — страх жертвы.              Петуния побледнела, когда увидела глаза, и в страхе бросилась на неё:              — Ты одна из них, одна из этих уродов, — зашипела Петуния, не замечая, что на ней надета та же куртка, что и на её племяннике круглый год, — Я не потерплю тебя здесь, уходи и не возвращайся, слышишь, уродка, уходи! — и Петуния попробовала захлопнуть дверь перед лицом женщины.              Но нельзя отказывать богу в гостеприимстве без последствий, поэтому, когда дверь закрывалась, рука цвета оливы остановила её, а затем с легкостью открывает. Янтарные глаза, похожие на глаза её племянника, светились гневом, и заглядывали в душу Петунии и не нашли там желаемого.              — Остановитесь! Немедленно уходите! — закричала Петуния богине, когда та вошла в совершенно обычный дом Петунии: — Мы под защитой Альбуса Дамблдора, и у вас будут большие неприятности, если вы сделаете ещё хоть шаг! — Петуния начала заикаться, отступая вглубь дома.              — Ты заблуждаешься, Петуния Эванс, позволь мне прояснить тебе ситуацию, — заговорила Артемида обманчиво мягким голосом, но не смогла сдержать гнев, — я не волшебник, они для меня такие же клопы, как и ты для них. Нет, я здесь, чтобы поговорить с тобой о твоем обращении с мальчиком.              Петуния ещё больше побледнела, споткнулась о ковер в прихожей и упала на спину:              — Мальчик? Какой мальчик? — она начала отталкиваться от пола, когда Артемида вошла в дом.              — Мальчик, над которым ты издевалась, мальчик, которого ты морила голодом, мальчик, которого ты заперла в чулане! Этот тот, — сказала Артемида, а её голос становился громче с каждым словом, — о ком мы будем говорить, — ярость, с которой за богиней захлопнулась дверь, сотрясла весь дом.              Гарри Поттер, Хогвартс, чулан с метлами на 7-м этаже.              Гарри Поттер уже два дня не был на уроках, не ходил на назначенные отработки, не ходил в Большой зал поесть в любое время дня и не отвечал на вызовы профессоров и директора. Если бы не тот факт, что старосты видели мальчика в гостиной, можно было бы сказать, что Сириус Блэк пробрался обратно в замок и похитил его.              Если старосты пытались проводить его к директору или профессору, они сворачивали с ним за угол, чтобы в следующий момент оказаться в одиночестве. С картой и мантией стал практически призраком, и его меньше всего волновало, что от него хотят.              Он стал прятаться в чуланах для метел под мантией, и следил по карте за приближающимися профессорами и старостами, которые искали его, и ожидая, что на карте появится имя Сириуса Блэка.              Чтобы преследующий его Гримм закончил работу и убил его…              Чтобы Сириус Блэк вернулся в замок, чтобы он мог выследить его и убить…              Он не знал, но в данный момент его устраивали оба конца, поскольку несколько слов всё ещё звучали.              Безнадежный, бесполезный, никчемный, недостойный и пустая трата места.              Дом №4, Тисовая Улица, Суррей.              Дверь чулана в прихожей дома номер четыре была открыта, и Артемида стояла перед ним, и заглядывала внутрь. Там было тесной, едва ли достаточно места, чтобы вместить гончую, не говоря уже о ребенке. Артемида увидела раскладушку, придвинутую к задней стене, сломанных солдатиков на грелке, цветные пятна, образовавшие радугу на задней стене от фломастеров, проступивших сквозь бумагу, когда Гарри слишком сильно нажимал на фломастеры, когда рисовал, увидела слова «Комната Гарри», вырезанные на нижней стороне лестницы; она увидела всё это и даже больше, и всё это с пустым лицом.              Она чувствовала запах соли и ржавчины, запах гнили от совершенных этими смертными грехами, ржавчина от крови, и только Гарри знает, сколько тут соли после океана пролитых слез в одинокой темноте его тюрьмы, его покоя.              Она слышала рыдания смертной, которая скорчилась на диване, потому что Артемида уже видела комнату ненужных и сломанных вещей, куда они поместили Гарри, чтобы напомнить ему, кем он был в их доме. Она видела кошачью заслонку и замки снаружи, решетки на окнах. Артемида почувствовала боль, не похожую ни на какую другую, колющую и жгучую боль в груди, она хотела проигнорировать её, оттолкнуть, но не смогла.              Дверная ручка дома номер 4 задрожала, прежде чем она провернулась, а двери открылись с криком:              — Петуния, дорогая, мы… — но рокочущий голос Вернона Дурсля замерла, когда он увидел незнакомку в своём доме, а лицо побагровело, когда он увидел уродливые глаза женщины, как у урода, с которым он вынужден был мириться каждое лето.              — ВОН, УБИРАЙСЯ ИЗ МОЕГО ДОМА, Я НЕ ПОТЕРПЛЮ ЗДЕСЬ ТАКИХ, КАК ТЫ! — заорал он, не обращая внимания на предупреждения жены, которая пыталась предупредить его из гостиной.              Артемида наклонила голову в сторону кричащего мужчины и сказал:              — Нет, — но заметила, что светловолосый юноша смотрел на неё с вожделением в глазах. По щелчку её пальцев мальчик превратился в кабана с густой белокурой щетиной, который с визгом начал носиться по дому.              Вернон, не слушал своего вполне обоснованного страха, и направился к женщине, после чего поднял руку в воздух, чтобы ударить уродку:              — ВЕРНИ ЕГО, ВЕРНИ ЕГО ПРЯМО СЕЙЧАС, ИЛИ Я КЛЯНУСЬ, ЧТО ТЫ ПОКИНЕШЬ ЭТОТ ДОМ В МЕШКЕ! — заорал он прямо в безразличное лицо женщины. А Артемида в очередной раз ответила:              — Нет, — Вернон замахнулся, намереваясь избить уродку, пока она не сделает то, что он хочет. Но, к его шоку и боли, женщина поймала его руку так же легко, как он выбрасывает мусор, и услышал треск костей, когда запястье Вернона выкрутилось в противоположном направлении, ломая его, что заставило его упасть на колени с пронзительной криком.              — Так вот что ты делал, когда мальчик не слушал тебя? — смертельно спокойной спросила Артемида: — Так ты поступал, когда его магия пыталась защитить себя или когда он пытался рассказать, как ты с ним обращался? — её голос перешёл в рык: — ВОТ КАК ТЫ БИЛ МОЕГО СЫНА?! — и наконец сорвалась, и закричала в лицо человека, который всю жизнь держал её сына в страхе и боли.              В этот день Вернон Дурсль посмотрел в глаза Богу, но это были не те глаза, о которых говорится в Новом Завете, которые полны милосердия и любви. Нет, эти глаза были наполнены словами из Ветхого Завета, гневом и погибелью, а он был грешником.              Альбус Дамблдор, Астрономическая башня, 13 февраля.              Альбус Дамблдор не был легкомысленным в общении со студентами. Он предпочитал, чтобы они видели его таким, каким он сам хотел бы себя видеть: добрым дедушкой, который был немного не в себе, который любит иногда пошалить.              Он редко наказывал своих учеников и ещё реже исключал их из Хогвартса. Но когда старосты и несколько профессоров не могли найти Гарри Поттера, а если случайно находили, то теряли его, Альбус решил вмешаться.              Сначала он обратился к его друзьям, которых у него было немного: мисс Грейнджер и мистер Уизли, но оба понятия не имели, где он находится, они не видели его последние два дня. Когда он спросил их обоих, что могло послужить причиной такого поведения, то узнал, что мальчик узнал правду о Сириусе Блэке и его связях с Джеймсом Поттером, Альбус почувствовал, что они скрывают больше, но не заставил их рассказать ему. У него было предчувствие, где он найдет ответы на свои вопросы, и по дороге наверх он размышлял о странном поведении мальчика. Гарри никогда не вел себя так за последние три года учебы в Хогвартсе, поведение было настолько странным, что даже Северус счел его не свойственным, какая бы ни была оценка, Гарри всегда являлся на занятия. Заслуженно или нет, но Гарри всегда являлся на свои отработки. Потом он напал на других учеников, и, судя по словам мисс Гринграсс, это было не совсем неспровоцированное нападение, но Гарри никогда этого не делал, даже в свою защиту, только когда защищал одного из своих друзей, что произошло, что заставило его себя так вести? У Альбуса было несколько теорий, и ни одна из них ему не нравилась.              Поэтому, когда он добрался до картины Медеи, то попросил передать мисс Аталанте, что хочет поговорить. Он и представить себе не мог, что узнает, и представить себе не мог, что грехи, совершенные им неосознанно, лягут таким грузом на его сердце.              Он проклял ребенка, отдав его в дом, полный ненависти, и неважно, что это было сделано ради общего блага, — это было непростительно.              И когда он обнаружил Гарри на самой высокой башне Хогвартса, так далеко от сверстников, как только возможно, и наблюдал за тем, как его сова ныряла и взлетала вместе с сердцем Альбусом, какие слова он мог произнести? Ведь какие бы извинения ни прозвучали, как бы они ни были сформулированы, их никогда не будет достаточно, чтобы он простил себя, не говоря уже о том, чтобы Гарри простил его. Когда Молли Уизли пришла к нему в прошлом году, говоря о зарешеченных окнах и замках на двери мальчика, он думал, что личного визита к Петунии будет достаточно, ведь защита, которую даёт магия крови, была слишком мощной, слишком ценной, чтобы потерять её, но сейчас, Альбус не мог даже представить себе тот ужас, который скрывался чулане под лестницей. Что мог сказать Альбус тому, кто имел полное право ненавидеть его больше всех? Сожаление никогда не искупит его грехов.              — Похоже, мистер Поттер, мы продолжаем встречаться при обстоятельствах, при которых никогда не должны были встречаться, — сказал Альбус, когда мальчик обернулся, его глаза смотрели на мир мертвыми глазами с темными мешками под ними, что заставило сердце Альбуса разрываться от боли, ведь ни у одного ребенка не должно быть такого затравленного взгляда.              — Директор, — это всё, что произнёс он.              Альбус решил перейти к сути вопроса:              — Вы не были на занятиях уже два дня, мистер Поттер, и не говорили никому почему, — мягко сказал он, глядя на мальчика. У него была помятая одежда, немытые волосы и темные мешки под мертвыми глазами.              За последние несколько дней Гарри не переодевался, не принимал душ и почти не спал.              На заявление директора Гарри лишь пожал плечами и сказал:              — Это неважно, сэр, я всё равно не умею пользоваться магией, я справлялся только с помощью Гермионы, и я… — Гарри сделал паузу, а в его глазах мелькнуло сожаление: — Я не думаю, что она будет помогать мне теперь, — тихо закончил он.              — В такие темные времена нельзя обходить стороной друзей, мистер Поттер. Ведь они могут стать тем светом, который сдерживает тьму, — сказал Альбус: — Я говорил с мисс Грейнджер, мистером Уизли и мисс Аталантой, — при последнем имени лицо Гарри исказилось от гнева, — и все они беспокоятся о вас, а также сообщили мне о некоторых вещах, — осторожно продолжил Альбус.              — О да, например, о том, что Сириус Блэк — мой крестный отец? — Гарри в гневе плюнул под ноги директора.              Альбус даже не моргнул от скрытого обвинения, потому что мальчик был прав, он скрыл это от него, потому что думал защитить мальчика от ужасной правды.              — Да, и то, что ты встретил свою мать, и то, что все прошло не очень хорошо, — сказал Альбус, наблюдая, как на лице мальчика меняется выражение от замешательства к пониманию.              — Конечно, вы ведь всё время знали, не так ли? — зарычал Гарри: — Она должна была обратиться к вам, чтобы вы разрешили Аталанте войти на территорию школы, — Гарри отвернулся, ведь его гнев уже закипал: — Ну и что? Для меня это обычное дело.              Альбус вздохнул, услышав ответ, произнесенный с горечью и злостью, которая не должна звучать у такого юного мальчика, слишком юного для этого.              — Я могу попросить у тебя прощения за то, что скрывал от тебя связь с Сириусом Блэком, надеясь уберечь тебя от этой ужасной правды и боли, которую она причинит тебе, но я ничего не могу сделать с правдой о твоей матери… — но Гарри прервал его.              — Она не моя мать! Моя мать мертва! — зарычал Гарри, и Альбус кивнул.              — Как скажешь, Гарри, — говорит Альбус, — но независимо от того, кем она является для тебя, ты носишь её частичку в себе, — Альбус сделал паузу, прежде чем закончить свои слова: — Я ничего не мог поделать с правдой, которая лежит между тобой и леди Артемидой, при всей моей силе я не бог, Гарри, поэтому, когда она сказала мне сохранить тайну, что мне оставалось делать, кроме как подчиниться, — Альбус покачал головой, глядя вниз: — Нет, я мог бы рассказать тебе, и она бы убила меня, и как бы я ни ждал следующего великого приключения, я всё ещё нужен здесь.              Когда Гарри отвел взгляд, директор школы сделал глубокий вдох — пришло время признать свои грехи.              — Но помимо всего этого, Гарри, помимо отношений между директором и учеником, почему ты никогда не рассказывал мне, что случилось с тобой у Дурслей? — спросил Альбус, глядя в полные страха глаза ребенка.              Гарри вздрогнул, затрясся и начал всхлипывать от слабости.              Дом №4, Тисовая Улица, Суррей.              Артемида стояла в гостиной дома № 4 и смотрела в окно: фонарные столбы освещали улицу на улице, дом наполняли звуки двух визжащих свиней, а на диване сидела испуганная смертная, дрожащая от страха перед бессмертным.              — Итак, у нас возникло взаимопонимание, да? — холодным тоном заговорила Артемида единственному разумному существу, кроме нее самой, оставшемуся в доме, и Петуния в страхе кивнула.              — Д-да, мэм, — она произнесла это так тихо, как только может, чтобы не расстроить богиню в своей гостиной.              — Итак, чтобы все было предельно ясно, — сказала Артемида, подошла к женщине, и наклонилась, чтобы заглянуть ей в глаза, — ты должна оставить мальчика в покое. Если я услышу хоть одно слово, хоть одну молитву, хоть одну мысль о том, что ты продолжишь то «лечение», я вернусь. Я превращу твоих мужа и сына обратно в свиней и заставлю тебя смотреть, как мои охотники поймают их, пустят им кровь, снимут кожу и приготовят, а затем запихнут в твое горло, и всё это время, они будут сохранять свои жалкие подобия разума, — но богиня охоты ещё не закончила: — А потом, Петуния Эванс, я буду охотиться на тебя, в человеческом обличии, и за тобой будут охотиться долго-долго, а когда ты наконец умрешь, я вырежу тебе язык, отрежу уши и выколю глаза, и ты будешь бродить по подземному миру слепой, глухой и немой, чтобы все, кто тебя видели, и знали: это Петуния Эванс, дура, которая перешла дорогу Артемиде, — глаза богини горели обещанием, после чего выпрямилась и пошла к выходу из гостиной.              — Ты выжила благодаря своей крови и чарам, защищающим Гарри, и только это делает тебя полезной. Не забывай об этом, — Артемида щелкнула пальцами, превращая Вернона из свиньи в человека: — Он жив, потому что ты слишком слаба, чтобы постоять за себя, — Артемида пошла к двери в дом.              — Подожди, мой сын, пожалуйста, мой сын, — взмолилась Петуния.              Артемида огляделась на женщину и посмотрела на смертную холодными глазами:              — Сделай это сама, — Богиня ушла, захлопнув за собой дверь.              Гермиона Грейнджер, башня Гриффиндора, 13 февраля.              Гермиона сидела на одном из стульев с высокой спинкой и пыталась написать эссе по маггловедению, которое должно быть сдано завтра. На пергаменте не написано ни слова, потому что она не может сосредоточиться на задании.              Сначала это был Гарри, гнев в его глазах, наполненных яростью, когда его слова, словно острые ножи, были направлены на неё, и подчёркнуты болью и обидой, и она заслужила каждую из них.              Потом, Рон, Короста пропала на два дня, он обвинил Живоглота, а она не знала, виноват ли в этом кот, но он всё равно обвинил её и перестал с ней разговаривать. Она снова осталась одна, без друзей, так как по собственной вине задавала ненужные вопросы и игнорировала тот факт, что её кот охотился за крысой.              Гарри появился в гостиной всего несколько минут назад, это была первая встреча с ним за последние два дня. Гермиона пыталась извиниться, просила и умоляла его о прощении, но он проигнорировал её весь путь по лестнице, чтобы просто захлопнуть перед её носом дверь в комнату.              Теперь Гермиона сидела на стуле с остекленевшими глазами, чувствуя на себе взгляды соседей по комнате, и Гермиона не могла не думать об этом, когда начала плакать.              «Зачем все это было нужно?»