Under the Hunters Moon

      Афродита, Хогвартс.              Сердечные струны. Этот маленький термин использовался с незапамятных времен, начиная с Сапфо, которая была настолько прекрасной, что она прокляла Афродиту за то, что та управляет ей, и заканчивая современностью, когда бог стоял на пляже со своей женой и смотрел на молодую женщину в голубом купальнике, и оба чувствовали, как струны их сердец тянутся друг к другу, сплетаясь в узлы и путы. Сердечные струны были могущественными, возможно, самыми могущественной силой в известной вселенной, если знать, как за них хвататься; а Афродита определенно знала, как это делать. Существует три вида сердечных нитей: самые распространенные — серые, которые привязывали сердце к предметам, будь то вещи, животное или человек; они связывали людей дружбой и были самыми хрупкими из сердечных нитей, подвергались износу и разрыву, пока не порвутся или о них не забудут.              Следующими шли золотые нити, которые показывают любовь между двумя или более людьми, которые могут быть так крепко связаны друг с другом, что сами по себе становятся гордиевым узлом. Они были редкостью, но были в изобилии, учитывая последнюю сердечную нить, золотую нить, связывающую глубокую дружбу и любовь, расцветающую между сердцами, они соединяли семью друг с другом и тех, кто был как семья, вместе. Афродита старалась не играть с золотыми нитями, поскольку, будучи связанной с её доменом, они также были частью домена Гестии, причем более глубоко, и она не хотела затрагивать владения Гестии так же, как Гестия не хотела мешать кому-либо.              И последняя из нитей — красная нить судьбоносной любви, которая интересовала Афродиту больше всего. Красная нить соединяет два или более сердец друг с другом так прочно и так крепко, что сердца начинают биться как одно с первого взгляда. Они были неразрывны и не поддавались даже богине любви, но это не означало, что Афродита не могла ими манипулировать. Афродите достаточно было порезать палец и провести им по нити, соединяющей двух людей, и вуаля — красная нить. У её сына Эроса был более простой способ сделать это с помощью своих стрел, но её способ работал так же хорошо.              Серые и золотые нити могут менять цвет по мере того, как смертные и боги проходят через свои жизненные взлеты и падения, приобретали и теряли цвет, пока люди не умрут и не оборвутся все нити, кроме красной, или по другим причинам. Красные нити всегда оставались даже после смерти и обычно тянули за собой другого человека, с которым были связаны, до самой смерти. Это была чрезвычайно редкая сила — лишь один из ста ее детей мог видеть их, только один из тысячи мог разорвать их. Но Афродита сплетала эти нити в сложный и запутанный гобелен, в котором не могло разобраться ни одно существо, кроме нее самой. Её проклинали за жестокость и злость, и хвалили за любовь и мудрость. Богиня любви могла сделать это с кем угодно, с чем угодно и когда угодно; если бы кто-то спросил её зачем, Афродита бы просто пожала плечами и сказала, что это просто часть её природы.              Она была уверена, что сердечные струны приведут ее к мальчику. Поэтому, появившись на территории Хогвартса, она с удивлением обнаружила, что к кожаной куртке, которую она держала в руках, привязана не одна, а две нити: золотая и серая. Золотая была туго натянута и вела в лес, а вторая болталась на ветру. Афродита пошла за золотой, потому что была уверена, что она приведет её к Гарри, к тому же она вела в лес, к сыну Артемиды, это было просто логично. Но нашла она не мальчика, а большую черную гончую, которая лежала под деревом и смотрела на замок. Когда богиня любви подошла к ней, та замерла, глядя между ней и курткой, а потом зарычала и отошла. Пока Афродита размышляла над странным проявлением сердечных привязанностей, гончая повернула хвост и убежала.              — Какая странная собака, — пробормотала Афродита, глядя вслед убегающему псу, как будто…              «Нет, сосредоточься». Она была здесь ради мальчика, и ни ради чего другого. Вздохнув, Афродита решила, что ей придется сделать это нелегким путем. И вот, развернувшись, она начала идти к замку, а по пути превратилась из взрослой в семнадцатилетнюю, и скопировала наряд студентов, которых увидела вдалеке, и вошла внутрь замка.              Проходя по каменным залам и коридорам замка в поисках того, что она не смогла найти благодаря магии, основанной на её домене, и начала искать сердечные струны, которые связывали мальчика с другими. Но их оказалось на удивление мало, это было похоже на попытку найти иголку в стоге иголок. Ни серых ниточек, ведущих к сердцу мальчика, ни золотых, крепко связывающих его с другими, — это, честно говоря, немного обеспокоило, ведь даже у социопата, не способного чувствовать любовь, есть ниточки других, которые вели к нему. Афродита рыскала по замку в поисках мальчика или любой ниточки, которая привела бы к нему. Если бы не взгляды похоти и любви в течение дня, она бы уже сдалась, но, чувствуя прилив сил от поклонения смертных в замке, которые праздновали день любви, она знала, что это лучший шанс найти сына Артемиды.              Первую подсказку о том, где находится мальчик, она получила в подземельях под школой — зачем вообще в школе — подземелье? Конечно, это придавало ещё более извращенный вид всей ролевой игре в учительницу, непослушную школьницу и мальчика, но это было уже слишком даже для неё. Но когда Афродита стояла в тупике очередного коридора и проклинала свою удачу, от стены отделилась тень и вошла в свет факелов.              — Неужели Азкабан настолько сгноил твои мозги, что ты решил, что выдавать себя за женщину, умершую двенадцать лет назад, — хорошая идея, Блэк? — Северус Снейп злобно зыркнул на самозванку в облике Лили Эванс: — Или ты хотел оскорбить мертвых и закончить дело, начатое Темным Лордом? — мужчина поднял свою палочку против Богини, а в его глазах пылал огонь ненависти.              «Азкабан? Блэк? Оскорбление мертвых?» Афродите показалось, что она что-то упустила, и повернулась, чтобы взглянуть на мужчину, который направил на нее палку, и словно собирался что-то сделать. Во-первых, фу. Во-вторых, фу.              Из-за… всего того, чем был этот мужчина, ему как можно скорее нужно было сделать макияж и сменить гардероб, потому что, как бы Афродите ни нравился образ гота-домоседа, как и любой другой девушке, он ей не подходил. Волосы нужно было помыть, козлиную бородку нужно было подстричь, за кожей нужно было правильно ухаживать, да и солнце не помешало бы, а еще он был похож на огромную летучую мышь из-за мантии.              У этого человека было больше золотых нитей, чем серых, вокруг его сердца, а также нить, связывающая его с кем-то мертвым, пламя, носимое вокруг все эти годы, это было впечатляюще, иметь золотую нить, так крепко связанную вокруг его сердца для… для… ой. Время что-то сказать.              — Профессор, — начинает Афродита, а её голосе прозвучала двойная доза ее личной магии, — мне кажется, вы перепутали меня с кем-то другим при свете факелов, возможно, вам стоит вернуться в свой кабинет, чтобы выпить чашечку чая и вздремнуть.              Веки Северуса опускались, когда магия проникла в его ухо. Афродита улыбнулась своей очаровательной улыбкой, наблюдая за тем, как смущенно начал озираться этот мужчина, и как опускается его рука с палочкой. Когда Афродита начала идти вперед и обходить его, его глаза широко раскрылись и устремляются на богиню, останавливая её на пути, и он взмахнул палочкой вверх, посылая в нее вспышку смертельной магии. Афродите ничего не осталось, как взмахнуть рукой, разрушая темную магию, иначе она бы испортила её милый наряд школьницы. Когда на лице Северуса Снейпа появляется выражение шока, Афродита заговорила.              — Во-первых, это грубо! Я пришла в эту школу без намерения причинить кому-либо вред, а вы этой палкой, и пытаетесь испортить мой наряд, — закричала Афродита на шокированного мастера зелий: — Во-вторых, Шампунь, ты слышал о таком? — прошла секунда, прежде чем ярость снова просочился в Снейпа, и он бросил в замаскированную богиню ещё одно заклинание, которое разлетелось о неё, как хрусталь о сталь, когда она снова взмахнула рукой: — И наконец, сон! — и когда Богиня любви закончила фразу, она подняла руку и щелкнула пальцами, напуская на себя достаточно тумана и заклинаний, чтобы вырубить бога, а Снейп не был богом, поэтому он рухнул на пол, как марионетка, у которой оборвали ниточки.              Афродита издала раздражённый вздох, обошла мужчину, и почувствовала, что сердечная струна, как и у куртки, развевается на ветру, но была не совсем порвана, но и не совсем к чему-то прикреплённая. Это не его вина, это то, к чему она была привязана, пыталось оттолкнуть её, и, что самое интересное, эта сердечная струна была привязана к Гарри Джеймсу Поттеру. В лучшем случае это было указание на мальчика, в худшем — лишь привязка к чему-то с его именем. В любом случае, это была подсказка. Но сначала Афродита опустилась на колени, и смахнула с лица мужчины сальную прядь волос и осмотрела сердечную нить, прикрепленную к Лили Эванс, смерть которой мужчина так и не смог принять, поэтому сердечная нить больше тянула его вниз, чем поднимала. Если бы Лили была жива, Афродита не стала бы беспокоиться, скорее всего, она бы взяла попкорн и посмотрела шоу, но женщина была мертва, как и надежда, и лучше дать мертвым уйти.              — Спи, Северус Снейп, спи, и пусть тебе приснятся красные лилии, говорящие тебе, что ты должен жить для себя, а не для мертвых, — тихо проговорила Афродита на ухо Мастеру зелий, зная, что Морфей сделает всё остальное. Она двинулась дальше и вернулась на главный этаж замка, следуя за сердечной струной, которая вела её ближе к сыну Артемиды. Проходя по замку, она бросала взгляды то вправо, то влево, время от времени останавливаясь, чтобы потыкать пальцем в нить молодых пар, поощряя щенячью любовь, похоть, запретные романы. Она наблюдала за розовыми лицами девушек и запинающимися словами юношей, признающихся в своих чувствах, или за тайными взглядами, которые бросали друг на друга два мальчика. Она улыбнулась в ответ на жеманные взгляды, которые ей бросают и мальчики, и девочки, и именно в это время она заметила очередные нити, связывающие её с мальчиком, которого она ищет, — пару нитей, мерцающих между золотом и серым, не совсем влюбленность, но и не совсем просто забота, которые вели до верхних этажей замка. Богиня любви обратила внимание на двух девушек в зеленых и серебряных мантиях, прежде чем направиться наверх. Треск снизу почти остановил её, но, когда одна из девушек заговорила, она засмеялась больше, чем когда-либо сегодня.              — Хватит, Трейси! — сказала блондинка.              — Ты что, не видела её бедра?! — сказала другая, Трейси, которая только что врезалась в доспехи, потому что была слишком занята тем, что смотрела на Афродиту.              Пока богиня любви бродила по верхним этажам в поисках ниточек, связывающих мальчика с чем-либо, её беспокойство возросло: нет ни любимого кабинета, который он любил больше других, ни любимого стола, за которой сидел, — ничего. Но когда она прошла мимо картины, мимо которой, как ей казалось, она проходила уже три раза, ей показалось, что замок водил её по кругу. Она была уверена, что поднялась на три лестничных пролета, но ей казалось, что она находится на одном и том же этаже, словно замок был живым или что-то в этом роде. Эта мысль остановила её. Был ли замок живым? Магическая архитектура нередко обретала разум, и Лабиринт был тому подтверждением. Афродита подошла к стене и приложила к ней руку, сосредоточившись на каменной кладке и на том, что находится под ней, — она почувствовала пульс, похожий на биение сердца. Если каменная кладка была основана на смертной магии, то сама основа, на котором была построена школа, был чем-то другим, божественным, и ему не нравилось, что она находится в школе.              Она пыталась извиниться, пыталась вразумить его, пыталась объяснить, что не желает зла никому из тех, кто живет в её стенах. Но оно было живым, но не настолько живым, чтобы слушать её, как увядший бог, который больше чувствовал, чем думал.              Афродита вздохнула:              — Отлично, глупая каменная глыба остановила меня, тебе повезло, что мы так далеко от пламени запада, иначе я бы превратила тебя в руины, — сердито заговорила Богиня.              — Не стоит с ним так разговаривать, ему это не нравится, — позади раздался ошеломленный и мечтательный голос, и она, подскочив на звук, быстро обернулась и увидела девушку, которая находилась слишком близко. У неё были невероятно широкие туманно-голубые глаза в обрамлении страдальческого лица и светлые волосы, а дополнял этот образ — палочка, которая была заправлена за ухо. Она улыбалась мечтательной улыбкой, которая не затрагивала глаза.              Пока богиня красоты осматривала девочку, она увидела, что та не связана с мальчиком, но не могла не спросить:              — Где твои туфли?              Девочка ответила тем же тоном, что и раньше:              — Их забрали нарглы.              — Я… понимаю. Ну, не думаю, что нравлюсь замку, так что не так уж важно, как я с ним разговариваю, — Афродита нахмурилась, и отвернулась к стене.              — Это потому, что ты убила его, — сказала девушка, делая паузу, когда Афродита снова поворачивается к ней с удивлением на лице, — ну, не ты конкретно, госпожа, а ты, кто поклонялся тебе. Они пришли и запечатали кровь старых гэльских богов, пролив её на ее камни. Так он мне сказал, — заговорила девушка, а рот Афродиты слегка приоткрылся в шоке — девушка могла видеть сквозь туман. Богиня обратила свой взор на девушку, но ничего не добавила.              Она тоже ничего не сказала, просто продолжила смотреть на Богиню с мечтательной улыбкой, и пока та смотрит на девушку, девочка смотрела в ответ, и так продолжалось долгие момент неловкой тишины.              — Вы что-то ищете? — наконец спросила девушка, и наклонила голову, и Афродита мысленно заворковала от умиления.              — Скорее кого-то, — сказала Афродита, согнула колени, чтобы стать на уровень глаз, так что их носы почти соприкасались, — Я ищу мальчика по имени…              Но мечтательная девушка прервала её:              — Гарри Поттер.              Это шокировало Афродиту:              — Это тебе замок сказал? — спросила богиня.              — Нет, — ответила девочка, не переставая улыбаться, — но ты светишься, как он, ты — калейдоскоп всего прекрасного, а он светится мягким серебристым светом, как будто лунным.              Да, это было дитя Артемиды:              — Ты не знаешь, где он, малышка? У меня есть кое-что из его вещей, которые я хотела бы вернуть, — сказала Афродита, протягивая ей куртку.              Девушка посмотрела на неё, наклонила голову, и кивнула.              — Обычно он находится в совятне, — сказала девушка и подняла руку: — Если хочешь, я могу показать дорогу.              Афродита улыбнулась девушке и взяла её за руку:              — Спасибо тебе, мой маленький проводник, я принимаю твое предложение, — улыбка девушки наконец-то отразилась на её глазах, и она потащила Афродиту по коридору и за угол, а богиня хихикала.              С девочкой в качестве проводника замок, казалось, перестал сопротивляться, сдвигался и поворачивался, чтобы сделать длинные коридоры невероятно короткими, или перемещал лестницы, чтобы соединить их с нужными коридорами, в то время как девочка с туманными голубыми глазами и Богиня хихикали, пока бежали. Вскоре она остановилась и потянула Богиню за собой к случайной лестнице, которая петляла вверх и вокруг башни наверху.              — Он там, наверху, — сказала она, и её улыбка стала немного грустной. — Думаю, он слишком любит быть один, ему нужна помощь, — сказала она, затем повернулась, чтобы посмотреть на богиню.              Та сузила глаза, глядя на девушку: неужели она думала, что Афродита пришла помочь? О нет, она пришла сюда ради своих эгоистичных желаний поиграть с Артемидой. Охотницы, может, и запрещены, но мальчик? Мальчик — нет. Но девочке не нужно об этом знать.              — Могу я узнать имя моей маленькой спасительницы? — с улыбкой спросила богиня.              — Луна. Луна Лавгуд, — девушка сделала реверанс, и когда Афродита открыла рот, чтобы назвать имя, странная девочка повернулась на пятках и убежала вглубь замка. Афродита наклонила голову, и с веселым видом смотрела вслед странной девочке, Луне.              Когда богиня любви обернулась и посмотрела вверх по лестнице, она снова захихикала, а на её пухлых идеальных губах появляется улыбка, когда она начала подниматься к мальчику, улыбка превращается в ухмылку, в ухмылку, полную игривости, в злобную оскаленную ухмылку маниакального ликования, потому что наконец-то, наконец-то! После того, как три тысячелетия она терпела грубые слова Артемиды, открытые оскорбления и неуважение к себе раз за разом, Богине Луны наконец-то есть потерять нечто более ценное, чем её Охота. Сколько ее детей погибло из-за Артемиды и Охоты? Сколько её прекрасных мальчиков превратились в животных, прежде чем их настигли охотники и гончие? Сколько её великолепных дочерей Артемида раздела и унизила, прежде чем убить как животных? Бесчисленное множество. И вот теперь, когда Афродита поднималась по лестнице, ведущей к сыну Охоты, она наконец-то может добиться справедливости, в которой ей так часто отказывали.              Но это не будет быстро, о нет, это будет слишком милосердно для Артемиды. Мальчик будет страдать, она протащит его через поля из проволоки и битого стекла, где будут токсичные отношения за токсичными отношениями. Сердце мальчика будет разбиваться снова и снова, пока он будет отдавать кусочек за кусочком ради «любви», и когда уже нечего будет отдавать, только тогда мальчик умрет, и умрет с улыбкой и молитвой на устах, почитая её и только её за то, что она помогла ему найти «любовь». Взгляд Артемиды, когда это произойдет, будет просто великолепным.              Но когда Афродита добралась до верха лестницы и слегка приоткрыла дверь, чтобы впервые взглянуть на сына Артемиды, её план рухнул. Наконец она поняла, почему мальчик не привязан ни к чему и ни к кому, и она не нашла ничего пока осматривала замок: толстые каменные стены, которые мальчик возвел вокруг своего сердца, выпускали только одну ниточку, и она была крепко привязана к сове, сидевшей на его плече. Нить горела и светилась с силой солнца, и, если бы не тот факт, что она видела только одну нить от мальчика, она бы не заметила нить от совы к мальчику, которая горела так же ярко.              Но и то, и другое меркло по сравнению с тем, что было погребено в каменной стене вокруг сердца мальчика, — от этого захватывало дух: золотые нити сплетались вокруг него так плотно, что Афродита не могла понять, его это или нет. Она сплеталась в замысловатый узор, будто сложное вязание, и обвивала сердце мальчика так крепко, словно материнские объятия, и она сразу поняла, откуда это взялось: Лили Поттер добровольно пожертвовала собой, отдала свою силу, свою суть, свою магию и с улыбкой на лице пошла в пасть смерти, только чтобы её сын мог жить.              Богиня закрыла дверь и начала ругаться: хотя Артемида и рассказала ей о жертве Лили Поттер, богиня Охоты никак не могла понять, что оно означает на самом деле. Аид, даже она, богиня любви, не понимала, пока не увидела лично. Несмотря на то, что это была высшая степень эзотерической магии, граничащая с царством богов, это было нечто большее, это был тип магии, который бился как сердце самого божественного домена Афродиты. Сила, столь величественная и всепоглощающая, что могла даже предотвратить саму смерть, и так оно и было: она практически ощущала прикосновение смерти к мальчику, такое же глубокое и интимное, как прикосновение любовника. Мальчик был так крепко связан со смертью и судьбой, что казался марионеткой для них.              Лили Поттер хотела, чтобы её сын прожил долгую и счастливую жизнь, и, если бы Афродита пошла против этого, это было бы расценено как ересь высшего порядка и вызвало бы гнев и ярость каждого бога, титана, демона и дьявола, имеющего дело с любовью, включая Гестию. Кроме того, вокруг сердца мальчика была стена, выстроенная изнутри. Он не был похож на свою божественную мать, которая была холодной бесчувственной машиной перед убийством на охоте, нет. Мальчик умел любить так глубоко и так искренне, что после того, как его обидели руки, которые должны были заботиться, он возвел вокруг своего сердца каменную стену, чтобы никогда больше не чувствовать этой боли. Неудивительно, что у мальчика не было сердечных струн, привязанных к человеку или вещи, — он не позволял себе заботиться, и поэтому сердечные струны других не могли привязаться к нему, ведь он этого не позволял.              Нет, Афродита видела надписи на стене и руки судьбы, направляющие её, она не была дурой. Причинить вред мальчику было бы святотатством и противоположностью всему, чем она была, и в этот день она не отомстит. Афродита вздохнула от досады: это было несправедливо! Но, опять же, в любви и войне всё справедливо. Богиня любви глубоко вздохнула и взяла себя в руки: пусть месть не состоится, но драма будет продолжаться, она поможет мальчику разрушить стены, окружавшие его сердце, хочет он того или нет, ведь ни один смертный не должен быть лишен любви. С этой мыслью Афродита протянула руку, повернула ручку двери и вошла в комнату с ангельской улыбкой на губах.              — Здравствуй, Гарри Поттер, — Афродита закрыла за собой дверь.              Гарри Поттер, Совятник, Хогвартс.              Гарри Поттер снова прятался, он избегал Рона, Гермионы и Аталанты, укрывшись в Совятнике с единственным живым существом в мире, который, как он чувствовал, заботился о нем, а он отвечал взаимностью, — его совой Хедвиг. Сейчас она сидела у него на плече, ибо не желала оставлять своего друга и хозяина наедине с его страданиями. Сова чувствовала боль в сердце Гарри так же сильно, как и своё собственное сердце, и, как молчаливый призрачный страж, она будет бдеть, пока её хозяин не сможет снова взять себя в руки, как она видела это уже много раз. Так они и сидели вместе на территории Хогвартса, наблюдая за тем, как пары и друзья наслаждаются весенним днем, прогуливались вокруг озера или находили укромные уголки, чтобы выразить свою любовь в этот день. Но когда хранительница Гарри Поттера с крыльями, белыми, как у самого свирепого ангела, услышала, как открываются двери в совятню, она повернула голову в сторону новоприбывшего и мгновенно оказалась начеку, обернувшись на его плече и запыхтела, чтобы отгородить женщину от её хозяина, она почувствовала, как Гарри сдвинулся с места, и поднял руку, чтобы успокоить её, но остановился, услышав, как женщина произнесла.              — Здравствуй, Гарри Поттер, — она говорила очень мягко, и в голосе чувствовалась улыбка, которую он не видел.              К чести Гарри, он не подпрыгнул, а повернул голову, чтобы посмотреть на мягкий голос, и сузил глаза. От нее исходил аромат роз и мелкого дождя с нотками чего-то затхлого, чего он не мог уловить. Черты её лица менялись, словно она никак не могла определиться с тем, как хочет выглядеть: от мягких округлых черт до резких и четких, от теплых карих глаз до фиолетовых и зеленых, которые он видел только в зеркале. Каскадный цвет и тип волос менялся от коротких и светлых до длинных и каштановых, до рыжих локонов, лижущих пламя. Она была одета в мантии, в которых переливались цвета домов каждого из них, руки были за спиной, а на губах играла улыбка. Гарри не был тронут этим зрелищем, он знал, что этот день рано или поздно наступит, ведь Аталанта рассказала ему на поле для квиддича о том, кем он является.              — Хедвиг, уходи, — сказал Гарри сове, пока та возмущенно ухнула на него: она была его самозванным стражем и никуда не собиралась уходить, — Я не хочу, чтобы ты пострадала, девочка, пожалуйста. Иди к Гермионе, она о тебе позаботится, — Гарри грустно улыбнулся своей сове.              Неизвестная захихикала:              — Прости, это слишком мило, но я здесь не для того, чтобы причинять кому-то боль, Гарри, — она вздохнула в конце, как будто разочарована этим.              — Но ты же монстр, верно? — недоуменно спросил Гарри.              Девушка усмехнулась и подняла брови:              — Для некоторых, — сказала она, и пожала плечами, — но для большинства я — благословение.              Глаза Гарри еще больше сузились:              — Тогда кто ты?              — Хм, — хмыкает старшая девушка, — как насчет такого? Давай устроим игру: я дам три подсказки о том, кто я, а ты угадаешь, — сказала она, подойдя ближе: — А если угадаешь правильно, я тебя угощу, — улыбнулась она.              — А если я ошибусь? — настороженно спросил он.              Она снова пожала плечами:              — Тогда ты ничего не получишь, но постарайся сделать всё правильно, мои угощения просто бесподобны, — сказала она тихим, знойным голосом, отчего Мальчик-Который-Выжил покраснел, а потом просто тупо кивнул.              Она подмигнула ему, прежде чем дать подсказки:              — Я — причина одной из самых известных войн древнего мира, я лежу в сердце и душе каждого смертного, знают они об этом или нет, и, наконец: Я — противоположность твоей божественной матери, — закончила она, а Гарри вздрогнул от последней фразы и отвел взгляд.              Тишина длится минуту или две, пока Гарри размышлял кем она может быть: знаменитая война, Троянской война? В сердце и душе, в сердце и душе, в сердце! Любовь! Вот чёрт!              — Тик-так, Гарри Поттер, — сказала она, прежде чем Гарри огляделся на неё.              — Ты Афродита, — заявил Гарри.              — Динь-динь-динь, молодец, хм, умный и симпатичный, — говорит Афродита, окидывая Гарри расчетливым взглядом, — Ты станешь сердцеедом, когда подрастешь, — она засмеялась, а Гарри покраснел ещё сильнее.              — Что ты здесь делаешь? — спросил Гарри, так как не не доверял богине любви из-за всех историй о ней, и на что она готова пойти.              Афродита даже не моргнула, заместо того взмахнула рукой и наколдовала золотисто-розовый пуфик, на который можно сесть, и бросила Гарри его награду — куртку, которую он оставил в лесу Артемиде. Гарри растерянно моргнул, и прежде, чем он успел спросить, как она её достала, она сама ответила на его вопрос.              — Я как раз возвращалась из похода по магазинам в свой храм на Олимпе, и обнаружила, что у меня есть гость, — сказала она: — Артемида, — на её губах появилась ухмылка в ответ на растерянный взгляд Гарри.              — Зачем ей идти к вам? — он знает истории, которые рассказывала ему Аталанта о главном враге его матери и о том, как они относились друг к другу.              — А зачем ещё Гарри? — сказала она говорит, так как, для неё, ответ был очевиден: — Для дел сердечных.              Гарри быстро отвел взгляд:              — У нее нет сердца, — он сказал это с гневом и жгучей болью, которая всё ещё была свежа в его сознании.              — У твоей матери есть сердце, просто она разбирается в эмоциональных вопросах, как ноготь большого пальца, — пожала плечами Афродита.              — Она не моя мать, — твердо заявил Гарри, а его руки сжались в кулаки, продолжая смотреть в сторону богини.              Афродита на мгновение замолчала:              — Но ведь это — правда. Как бы тебе ни хотелось, чтобы это было не так, ты носишь в себе её частичку, хочешь ты этого или нет, так же как мои дети, носят часть меня, — мягко сказала богиня любви.              Гарри ничего не сказал, а просто сидел и смотрел в наружу, уголки его глаз горели, но он не плачет, Вернон терпеть не мог, когда он плакал.              — Она пришла ко мне после того, как побывала в твоем доме. Она видела чулан и комнату, но самое главное — она узнала, почему не слышала твоих молитв.              — Почему? — едва слышно прошептал Гарри.              — Заклинание, наложенное твоей матерью перед смертью, делало две вещи: во-первых, оно навсегда защитило тебя от следующего человека, который попытается тебя убить, и гарантировало, что никто не сможет найти тебя, если захочет причинить тебе вред, пока ты не достигнешь совершеннолетия. Когда кто-то расширил это заклинание до защитных чар, они стали делать так, что ничто не сможет найти тебя любым способом, пока человек, наложивший чары, не позволит ему это сделать, — объяснила Афродита.              — Дамблдор, — пробормотал Гарри.              Афродита слегка кивнула:              — Кто бы это ни сделал, Гарри, вероятно, он даже не понял, что сделал, если только не знал, что в то время ты был полубогом. Но чары позаботилась о том, чтобы ни одна молитва, которую ты произнес в них, не могла её покинуть, поэтому, когда твоя мать пришла к тебе домой, они обрушились на неё все разом и впервые за долгое время заставили Артемиду почувствовать что-то своим сердцем, — закончила Афродита.              — …Она не моя мать, — упрямо сказал Гарри.              — Да, она — твоя мать, — всё так же мягко сказала Афродита: — И она любит тебя, просто не знала, пока не пересекла границу защитных чар.              — Нет, — сказал Гарри, он отказывался верить в это, потому что не достоин любви, это для более умных, лучших людей, а не для таких, как он. — Я для нее просто диковинка, она сама мне так сказала, — он сосредоточился на Черном озере, желая, чтобы Богиня оставила его в покое, почему никто не может просто оставить его в покое?              — Ты ошибаешься, Гарри, — сказала ему Афродита, — она любила тебя с того самого момента, как увидела, когда ты был ещё младенцем, просто она не знала об этом.              Что-то щелкнуло в груди Гарри, он повернулся, чтобы посмотреть на богиню, накричать на нее, попросить уйти, спросить, что она может знать обо всем этом! Но когда повернулся, ярость и слова замерли в нём, а глаза расширились, потому что на пуфике сидела уже не вечно меняющаяся Богиня Любви. А яркие изумрудно-зеленые глаза, в которые так больно смотреть, вписанные в круглое дружелюбное лицо, и волосы, подобные адскому пламени, свисающие прямо через плечо, — улыбающееся лицо Лили Поттер.              Словно прочитав его мысли, она ответила на невысказанный вопрос голосом, который помнило только его сердце:              — Потому что, Гарри, материнская любовь — одна из самых могущественных форм любви в мире, я видела, как она двигает горы и свергает империи, я знала, как титаны и боги падали перед её силой, — Афродита встала и подошла к Гарри, опустилась на колени и посмотрела ему в глаза, изумруды встретились с изумрудами, затем богиня протянула руку вперед и прижала ладонь к его сердцу: — Потому что без любви твоей смертной матери смерть настигла бы тебя, Гарри Поттер, а я всё ещё чувствую её любовь в тебе, вокруг тебя и через тебя. Она защищает тебя, потому что любила тебя и любит до сих пор.              Гарри был потрясён, когда его мать встала с пуфика и подошла к нему, опустившись на колени. Она говорила и говорила, но он ничего не слышал, и был слишком занят воспоминаниями об изгибах её лица, которые не были отражением в зеркале. Гарри пытается открыть рот, чтобы что-то сказать, но рука, лежащая на его сердце, была теплая, а слова мягкими, и он не успел опомниться, как подавил рыдания, грозящие вырваться из груди, а Богиня в облике его матери медленно и осторожно обхватила его руками, и притянула к себе.              Гарри с трудом сдерживала рыдания и чувствовал, как Хедвиг слетала с его плеча и приземлилась где-то в другом месте комнаты. Чего бы он только не отдал за это: всё золото в Гринготтсе, мантию, магию, лишь бы этот миг продолжился дольше. Но сейчас, когда это происходило, Гарри не знал, что делать, пока Афродита снова не заговорила.              — Шшш, Гарри, шшш. Не думай, просто… отпусти, — через мгновение прошептала она ему: — Ты был сильным так долго и заставил их обоих гордиться тобой, просто отпусти, Гарри. Тебе не нужно быть сильным сейчас, просто отпусти.              И Гарри заплакал. Он оплакивал весь ужас и боль своей жизни, он оплакивал родителей, которых так и не узнал, он оплакивал семилетнего ребенка, всё ещё запертого в чулане, который спросил, что он сделал не так, только чтобы получить ремня за вопрос, но самое главное — он оплакивал себя и ущерб, нанесенный его сердцу, и скорбел о потере невинности в столь юном возрасте.              Гарри не знал, сколько времени проплакал, рыдания разрывали его грудь, пока он крепко обнимал маму, а она гладила его по спине и шептала на ухо ласковые слова о том, что он ни в чём не виноват, что не слабый и не никчёмный, и что сильнее, чем когда-либо мог себе представить. А когда слезы высохли, Афродита всё равно не отпустила грустного и разбитого мальчика, у которого сердце было закрыто стенами, а лишь крепче прижала к себе.              И только спустя несколько минут, когда Гарри почувствовал, как её голова опустилась на его макушку, она произнесла:              — Гарри, мне жаль говорить об этом, но, похоже, наше время истекло, — сообщила она мальчику.              Гарри поднял на неё налитые кровью глаза и произнёс густым от слёз голосом:              — Что? — и когда он посмотрел на Богиню, обнимавшую его, когда плакал, он увидел её не в образе своей матери, а в том постоянно меняющемся облике, который носила, когда вошла в комнату.              — Похоже, твоя мать догадалась, где я нахожусь, и не очень довольна. Возможно, сейчас она послала сюда Аталанту, так что слушай и внимай словам Афродиты, — сказала она, а в её голосе зазвучала сила.              — Каменная стена, которую ты воздвиг вокруг своего сердца, слишком толстая, толще стен этого замка, и построена на неверном фундаменте, из песка и ракушек, которые могут рассыпаться перед морем, ожидающим тебя за стенами из глины и соломы, — она говорила так, что её слова словно проникали в Гарри, и он сразу же почувствовал, как что-то нарастает в его груди.              — ГАРРИ! — он услышал, как его звали из-за двери, и Богиня любви не отрывала взгляда от двери. Гарри услышал, как что-то заскрипело, …что-то происходит.              — Тебя любят гораздо сильнее и глубже, чем ты думаешь, Гарри Поттер, чем ты можешь почувствовать сейчас, но прислушайся к словам Афродиты, прежде чем закончится этот год, стены вокруг твоего сердца рухнут, и ты поймешь, — Афродита говорила с силой, которую не может игнорировать ничто.              — ГАРРИ, ОТОЙДИ ОТ НЕЕ! — он услышал крики, и как несколько пар ног поднимались по лестнице, и становились всё ближе.              Богиня любви наконец-то улыбнулась ему:              — О, Гарри! У меня такие планы на тебя, романтика, драма, тебе понравится. От чистокровной принцессы до дочери твоего главного врага и многого другого. Не волнуйся, я позабочусь о том, чтобы последняя была достаточно задиристой, чтобы держать тебя в узде, — сказала она с жеманной и дразнящей улыбкой.              БУМ, БУМ! Дверь начала трястись:              — УЙДИ ОТ НЕГО, ЧЁРТОВА ДУРА!              — Ты влюбишься в очень многих, и будешь любить так глубоко и с такой верностью… — начала Афродита, схватила его за подбородок и наклонилась вперед.              — Отойди, глупая девчонка! — закричал другой голос.              — …что ты пойдешь на смерть по собственной воле ради них, — прошептала на ухо ему богиня любви, а затем поцеловала в щеку.              БУМ! Дверь слетела с петель внутрь комнаты, все совы, кроме Хедвиг, разлетелись, и, когда пыль и перья осели, Аталанта вбежала в комнату с луком и стрелой наготове, а целилась прямо в Афродиту, которая лишь ухмыльнулась, глядя на охотницу.              — Привет, Аталанта, милые ушки! — заговорила богиня любви, прежде чем Аталанта выстрелила, но уже слишком поздно: Афродита исчезла в клубах розового тумана, и её хихиканье эхом разнеслось по совятне.              Гора Олимп              Гестия сидела у своего очага в тронном зале богов и ворошила пепел и угли пламени Запада. Совсем недавно она закончила разговор со своей любимой племянницей, и девочка плакала у нее на плече, когда они говорили о мальчике, о Гарри и о её чувствах к нему. Гестия помогла ей разобраться в эмоциях по поводу мальчика, они говорили о его жизни, и Гестия закипела от ярости.              Но вместе с яростью пришло и смятение: она узнала историю о том, как Гарри оказался в доме, где жил, — это было неправильно. Проанализировав ситуацию с помощью своей силы, она не обнаружила никаких нитей, связывающих мальчика с его тетей или кузеном. Но она нашла нить, связывающую гончую с мальчиком, и, когда Артемида обнаружила пропажу куртки, она отправилась за Афродитой, которая, без сомнения, отправилась наводить смуту, Гестия наблюдала, как гончая, которая помнила, превращалась в человека, который почти всё забыл.              И пока Гестия ворошила пепел и угли, и разжигала пламя, как всегда, она думала о странной гончей и о Гарри, и, посмотрела в огонь, а пламя посмотрело в ответ, и она видела в пепле и огне то, что должно было произойти.              Она увидела охоту…              Гончую и крысу…              Волка под луной…              И две последние хрупкие нити, удерживавшие Гарри с его человечностью, как они оборвались, и мальчик стал диким…              И кровь…              — Ну, — прошептала Гестия пламени, — так не пойдет.