Машинки и звери

Вышли как-то двое на дальнюю прогулку на внедорожнике, свернули с трасы на застарелый асфальт, тронутый зеленью. Дорога дальше всё хуже и хуже становится, в салоне потряхивает, где-то она уж на камни покрошилась. Едут, едут, и добрались до поляны, посреди которой здание стояло многоэтажное: заброшенное, облупленное, с высокими потолками, ещё с незапамятных времён. На подгнивших стенах кое-где деревянная сетка видна, от окон только рамы висят кое-где, а в клумбах подле фасада тополи свои корни пустили. Они тут большие, некому за двором ухаживать. Вышли двое из машины и пошли по заброшке бродить, стены разглядывать, безобразные, сине-жёлто-зелёные, местами покрытые отвратными корками. Помимо всяких каракуль и разных слов «высокой культуры» тут можно было и что-то покрасивее найти, а то и целые шедевры среди пустых комнат, засыпанных хламом. Где-то сохранилась мебель, уж никому не нужная даже на дрова. Походили, походили они тут, поболтали, на задний двор вышли. А там... На бетонной стене нарисована крупная ласточка, да так красиво, что здесь ей точно не место. Переливается сизая краска на ней, хоть местами и отошла. — А ты знаешь, что есть про эту ласточку легенда? — вдруг сказал один другому. — Она старинная, я её почти наизусть знаю. Здание это было ещё в тридцатых построено, довольно внушительное по тем временам, нетипичное, и внутри, как видел, запутанное — прям цитадель. Когда-то интернат здесь был, но закрылся он через лет десяток, причин тому никто не знает. А дело в том, что когда его закрыли, из соседней деревни люди все пропали. Поговаривают, как все уехали, осталась директриса в этом интернате править одна, и была она ведьмой. Надобились ей слуги, вот и завладела она крестьянами, заодно и место глухое к себе прибрала, подальше от глаз цивильных. Пленникам её приходилось несладко, трудиться ведьма заставляла их круглыми сутками: еду готовить ей и гостям её — другим колдуньям, все хоромы отмывать каждый день, при каждой встрече с ней в ноги кланяться. Так ещё дурочка эта себя академиком мнила, учиться всех заодно заставляла. А деревенскому человеку, понимаешь, наука большая — наказание ещё хлеще, чем для нас, городских. За плохую грамотность не щадила стерва слуг своих, орала на них благим матом, выпороть могла даже. Вот такая вот она была, мягко скажем, непростая. Так бы и кончилась судьба народца деревенского в мучениях, если бы не затесался среди них один старичок-солдатик, волшебной силой наделённый. Умел он в ласточку превращаться. И без того ему была эта способность полезна — вести он разные доставлял, а тут порешил, что только он сумеет своих товарищей выручить. Было бы легко, они б давно все сбежали, а тут у ведьмы хитрость была — журнал руководительский она имела, всех поимённо туда внесла, и не мог никто покинуть стен интерната, пока тётка не дозволит. Но была у неё и слабость, как пронаблюдал наш старичок, птицей сидя у окна её кабинета. Каждое утро спозаранку перечитывала ведьма все имена, и неспроста это делала. Память у неё была короткая, а без знания имени нет у неё власти над человеком. Значится, в журнале кощеева игла её таилась. Как под вечер все легли спать на верёвочных сетях, солдатик стал предстоящий день обдумывать, и кое-что да сообразил. Только выглянуло солнце — вставать пора. Бабы пошли завтрак хозяйке готовить, а те, что помладше, в сад отправились кусты подстригать, мужики взялись чистоту в залах наводить. Ну так вот, а ласточка пошёл прям к ней, как только ведьма туалет навела, говорит: «Скоро ли у вас шабаш собирается? А, давайте, мы вам настоящий пир устроим. В лес пойдём — наловим, насобираем всё, что на глаз попадётся». Дама от такого предложения аж покраснела, будто ей похвалу читали. Согласилась она, к тому же как удобно с её книгой: разбредутся слуги, заплутают, а она их по именам — одного, второго, третьего, — обратно приведёт. Очень затея эта понравилась. Когда прошёл долгий день, все наработались, устали, старичок деревенских собрал, рассказав о своей затее. Как только ведьма в лес всех пустит, чур, не разбредаться, а держаться вместе, и идти-идти, далеко, в общем. К другому селу, к дороге, к городу, обязательно что-нибудь подвернётся. А о том, что проклятье на них завязано, пусть не волнуются, сделает он всё, как надо, и за ними птахой долетит. Покивали люди головами, а затем спать завалились. Недолгим было ожидание, вот и настал день перед шабашем. Отправились ведьмины помощники в лес, всё, как их товарищ сказал, сделали, уходили они дальше и дальше, пропитание по пути собирали: грибы, ягоды, дичь. А солдатик обратно пошёл, превратился он в ласточку снова. Вот, смотрит в окна, где там хозяйка, что делает. Думал, в читальном зале сидит за какой-нибудь старинной книгой в кожаном переплёте, ан нет. Бродит от безделья она по всему своему дому, а окна в её кабинете наглухо закрыты, даже в щель не подлезть. Пришлось птице в двери пролететь, смотреть в оба, чтоб не заметила директриса даже упавшего пёрышка. Слышит, из коридора шаги — и к рельефу у стены взлетает, цепляется за него. Ведьма, чать, не дура, зачем ей на потолок смотреть? Прошла она мимо, что-то под нос себе напевая, в этот момент и не скажешь, какая она строгая. Светская дамочка такая, ещё и молода на вид, а характер сварливый, как у старухи. Не заметила она постороннего, а так и ушла, о чём-то своём думая. Ну и правильно, у неё всё в журнале записано, ни о чём помнить не надо. Ласточка наверх, к лестнице полетела, на третий этаж, быстро узнала дверь в кабинет по золотой ручке. Тут уж человеком надо быть, чтобы дальше пройти. Приоткрыл он дверь аккуратно, ступил через порог, осматриваясь. Всё было здесь как с иголочки: шик, бархат, перья крупные на столе в чернильницах, всё как в царские времена. Решил старичок пребдеть, окошко открыл. Чуть что — вышмыгнуть сразу. Прошёл он к столу, где лежал журнал с позолоченными стяжками, и открыл его, нашёл нужную страницу и вырвал. Вдруг сквозняк ворвался в окно, и дверью как хлопнет! Прям аж сердце дрогнуло. Сразу, только это произошло, затопали шаги где-то на лестнице. Спохватился ласточка, быстро он сложил бумажный лист вчетверо и уж птицей подхватил его клювом. Вбежала ведьма, сердитая, страшная, кричать начала. Решила отловить крылатую, а та — юрк, и в окно. Сразу поняла директриса, что не дикая это птаха, а колдунья какая, иль колдун. Будь у неё его имя, сразу бы вопрос решился, а память, скотина такая, подводила только так. Долетел до своих земляков солдат, обратился он человеком и передал им страницу — сжечь её наказал. А потом говорит: «вы теперь свободны от этой бестии, но с вами дальше пойти я не смогу — видела меня ведьма и теперь будет преследовать, в век не отвяжется. Придётся мне всю жизнь странствовать, вы уж не горюйте слишком». Понимали всё люди. Однако как же не тосковать? Старичок у них добрый был, по хозяйству кому помогал, детей уму-разуму учил, своим птичьим обликом забавил. Всему хорошему когда-нибудь конец настаёт. Попрощался со всеми ласточка и улетел в синее небо к своим собратьям крылатым. Сказал напоследок, что навестит как-нибудь, если попутный ветер будет. — А у колдуньи той как слуг не осталось, так пришлось ей обратно в свою гнилую избу перебраться — некому её усадьбу поддерживать. Но вылетала она иногда в путь, обращаясь соколом страшным — ласточку найти, чтоб на клочки её подрать... Ну вот, такая история. Они ещё немного поболтали, побродили по закуткам, где ещё не были, в сильно захламлённые комнаты заходить не стали. Сели в машине, перекусили, затем и тронулись. Когда внедорожник выехал с заброшенной дороги на ровную, его проводила взглядом чёрно-белая птичка на проводе, сидящая почему-то совсем одна. Своим тоненьким голоском она засмеялась вслед людям.