Машинки и звери

Время позднее, но надо доделать свой урок. Ребёнок сидит за столом, посматривая на заметки по обе стороны от себя. Там подсказки, которые ему всегда помогали. Например, то, что окончательный вариант реферата должен писаться строго чёрной ручкой, и никак иначе. Это подтверждает дисциплинированность, крайне важную деталь в жизни. Ученик готов переписать свой труд на чистые листы. Берёт ручку со смоляными чернилами, но только она доходит до конца строки, как буква всё светлеет и светлеет. Закончилась! Ребёнок проверил полку с принадлежностями — там не оказалось новой ручки того же цвета. Посмотрел выдвижные ящики стола — ничего. Заглянул вниз — вдруг завалялась? Нет, нет. Просто нигде нет, хоть ты тресни. Но погодите, нашлась! Он взял ручку из пенала, который сегодня открывал только в школе. Хоть оттенок немного отличался, но это было не критично, главное, что... Ну вот, и она уже была почти пустая, закончилась буквально на второй строке. Надо бы взять новых ручек со склада, но в то время, когда возникла в этом нужда, детям на улицу выходить было нельзя. Хищники ночи не прочь были поживиться такой неразумной мелюзгой. Но те ещё ладно, а вот если поймают патрули, будет результат тот же, что и с неправильным рефератом, весьма плачевный. А за окном, единственным в квартире, стояла хорошая тихая погода, даже не несло болотной вонью, даже виднелись некоторые звёзды, самые яркие. На подоконник, где лежали тетради и учебники, падал белый уличный свет, будто лунный. И вправду очень похоже. Пусть всё будет так же прекрасно, как этот миг. Ребёнок поднялся со стула и пошёл по коридору, в конце которого и находилось его рабочее место. В боковой нише он нашёл кровать родителей. К ним под одеяло вели прозрачные трубки — лекарство, помогавшее быстрее затянуться ранам, оставленным зубцами хищников. Существа те любили забредать на нижние этажи города, а там как раз работали папа и мама. Прочная одежда не всегда спасала от укусов, а болезненные раны без лечения заживали долго. Город не мог справиться с проблемой животных, но предоставлял всем нуждающимся средства для восстановления самих себя, благо, без ограничений. Правда, была проблема — это лекарство имело свой побочный эффект. Когда родители проснулись от просьбы, то не могли даже подняться на кровати. Они были сильно ослаблены, пока раствор тёк по их кровотоку, и не только физически. Будто позабыв о том, что грозит их чаду, они лишь ответили: успокойся, и всё будет хорошо, мы сами хотим спать, и тебе уже давно пора. На этом разговор был окончен. Взрослые закрыли глаза и отвернулись к глухой стене, на которой горел крошечный светильник, будто напоминая о светлячках с болота. Ребёнок тяжело вздохнул и простоял так ещё немного. Пошёл обратно, хотя бы доделать свою работу, пусть и синей ручкой. А может, учитель поймёт? Несомненно, он должен понять. Ведь видно же, что дитя стремится к знаниям, что из него выйдет толковый человек, поверхностный или даже над-поверхностный. В отличие от родителей — они работали в тех уголках, куда уже никогда не заглянет настоящий дневной свет. Город тонет, он всегда тонул, и это будет продолжаться, пока он однажды не встанет на месте, осев на каменную породу. Это тянется медленно, но поживёшь тут буквально год и увидишь, как преобразится ландшафт. Есть каркас — сплетения дорог и площадок меж зданиями, он надёжно закреплён на воздушных подушках, и с ним ничего не случится. Таким было когда-то всё это место. А есть сами дома — слишком тяжёлые, чтобы сплетать их с каркасом. Если б так сделали, весь город переломился бы вдоль и поперёк, лопнули бы подушки, и всё мёртвым грузом пошло бы ко дну. Не сразу, по десятку сантиметров в год проседает железобетонный массив. Этажи, непригодные для жизни, отдают под склады, и они нуждаются в дежурных людях, которые будут следить за ними. Не пошла ли где трещина, не появилась ли протечка. Забрать груз и положить — тоже руки требуются. Ещё лезут эти существа, нашедшие дом тут, под галогенными лампами. Они, к сожалению, территориальны и хищны, так что стычки с людьми для них обычное дело. Ну хоть подъедают крыс, за которыми приходят сюда, и на этом хорошо. Закончив с рефератом, ребёнок сложил его в папку, а ту еле еле засунул в портфель. Уж глаза слипались до невозможности. Убрав всё со стола, он поднял его крышку — внутри была кровать. Даже не почистив зубы, маленький житель этого города забрался под одеяло и очень скоро заснул, слушая гул транспорта за окном, и тихие голоса скрипящих плит, доносившиеся с глубины. А утром пора было собираться в школу. Родителей не было, ведь они уже ушли на нижние этажи. На их кровати остались пятна крови — обычное дело, надо позже отправить бельё в стирку. Ребёнок вышел из квартиры, чтобы умыться в общем душе, в конце другого коридора, который был побольше, и как щетинки на щётке, на нём держались длинные жилые комнаты. Пришлось постоять в очереди, но она проходила быстро — все боялись опоздать. Вернувшись чистым, школьник достал из холодильного отсека свою порцию, разогрел и быстро съел, поставив посуду в автоматическую мойку. Теперь, выходя из квартиры с рюкзаком, он направился в другой конец холла — к лифту. Из подъезда на улицу спускалась железная лестница: складная, с суставами, которые могли отсечь даже руку, если сунуть её между них. Идти по ней следовало осторожно, лучше по очереди, и дети не толкались друг с другом, как могли бы на первый взгляд. Вот подошёл автобус, и все без исключений сели в него, ведь школа в городе была одна. И тоже тонула, но болотных хищников там не было, это место охранялось получше, чем приоткрытые склады. Пошёл первый урок, затем второй, и на третьем требовалось ответить с рефератом. Ребёнок боязливо вышел к доске и стал зачитывать, но учитель пока не видел листов, а только узнал, что ученик проделал на удивление хорошую работу. Он уже спокойно протянул руку и потребовал бумаги, но когда взял их и увидел тёмно-синие буквы, то будто перенял на себя этот страх. Промолчал, черкнув в журнал красной ручкой, а затем спросил, почему же так вышло. Ведь в этом году плохих отметок было не так много, и лишь одна отделяла хорошиста от точки невозврата. Ответ был правдивый, всё как есть. И учитель ответил, что это не отговорка — взять чёрные ручки можно было и заранее, а лучше держать целую пачку в неприкосновенном запасе. На этом ученик вернулся за парту и весь оставшийся урок просидел как не свой, всё думая о чём-то. А было о чём. Те, кто дисциплину не соблюдал, после выпуска из школы не могли пойти работать в те места, где не бродят хищники. Ни за что не пустят. Философия была такова, что даже один человек своим невежеством может утянуть с собою вниз всех окружающих, потому отбор должен быть строгим. Когда тонут все, кому-то придётся становиться опорой. После уроков к ребёнку подошёл одноклассник, начав успокаивать его. Он тоже не стремился к идеалу, поэтому с самого первого учебного дня был готов к тому, что в будущем станет работать в затонувших коридорах, пропитанных стойким «ароматом» береговой тухлятины. Вместе будет не так скучно, не так тревожно в первые дни. И компания есть — те же хищники. Говорят, они в заброшенных уголках гнёзда делают, это слышно по визгам их детёнышей. Ужас, нет, конечно нет. Это не утешение! Ничего не ответив, школьник отправился домой и по дороге даже на склад не зашёл, всё думал и думал, как же так вышло. Неужели это он допустил такую оплошность? Ребёнок осматривался по сторонам, наблюдая за прохожими. Коллег его родителей было легко опознать по шрамам и повязкам, наложенным на ещё свежие раны. Не у всех они были, кто-то каким-то чудом избегал встречи с жителями городских подземелий. Кто-то даже находил компромисс с хищниками и подкидывал им еду, хоть это и запрещалось. Ресурс транжирят, заодно и этих бяк приучают к тому, что тут неплохо кормят. Может, стоит чему-то поучиться у них? Вдруг тоже получится работать так, чтобы не возвращаться домой перебинтованным, проводя под капельницей весь оставшийся день? Хотя нет, нет! Откуда такие мысли? Школьник скорее побежал домой, но пока родителям об оценке не рассказал. Кое-какая мысль пробралась в его голову. Он забрал из холодильника немного еды и спрятал в полках стола, бросил в рюкзак пенал, куда сложил карманный набор инструментов. Он был готов, всё равно нет выбора. Поймают или нет — сырых коридоров ему не избежать. И под вечер, когда родители вернулись домой в запятнанной кровью одежде, ребёнок встретил их, как ни в чём не бывало. Он даже сам разгрузил кухонный лифт, в котором на этажи поднимали пищу, каждый день в одно и то же время. Похвалив своё чадо, мама с папой поужинали с ним вместе, отмылись от будничной грязи, ну, и улеглись спать. Завтра снова на дежурство, а выходной будет позже. Свободный день был удобен тем, что можно было хорошенько подлечиться, но тогда стоило забыть об улице насовсем. Родители у школьника жили офисной полярной ночью: на работу выходили затемно, возвращались тоже под светом уличных ламп, а в другое время зализывали раны. Примеряя на себя эту жизнь, ребёнок думал, где же в ней пригодятся его ценные знания, полученные в школе. Где-то в далёком будущем он хотел применить их на практике. Например — изучить тех хищников и, может, придумать способ избавиться от них. Когда наступила глубокая ночь и все спали крепким сном, школьник достал свой рюкзак и сложил туда ко всему прочему еду, потом забрался на стол, открыв пошире окно, и ступил на карниз, а с него перешагнул на рельеф дома, благо, достаточно широкий для такой затеи. Между домами было много разных коммуникаций, по которым можно было перебираться между ними, но была одна весомая опасность — крепления. Они так же, как у той лестницы, могли смыкаться подобно ножницам, и любое неосторожное движение могло стоить конечности, а то и жизни. Пришлось спуститься на ближайший пристрой, а с него потихоньку и на фундамент. Меж ним и дорогой был прогал, под которым блестела болотная земля, из которой уж точно не выберешься. Сюда люди не заходили, только строители лазали, страхуя себя на трос. Надо было перейти к тому месту, где дом крепился к площадке перед ним, прям перед подъездом. Соединение это было уже не таким жёстким, напоминало гармошку, делящую пополам длинные автобусы. И по ней, шагая с ребра на ребро, юнец добрался до надёжной тверди. Тихонько он пошёл дальше, свернув в технический переулок, где в кромешной тьме светили красные глазки-огоньки. Большой свет включали там по необходимости, если ночью надо было что налаживать. Да, без фонарика тут никуда, поэтому ребёнок не забыл о нём ещё тогда, дома. Патрули сюда не заглядывают. Но могут проходить другие... Слышен топот, такой необычный, шлёпает коготками по металлическому полу, укрытому полимером. На свету фонарика блеснули глаза большой нелетающей птицы, сгорбившейся перед маленьким человеком. Правда, какая это уже птица? Ближе к зверю, прямо как киви. В учебниках об окружающем мире писали, какими после опытов над природой стали животные. Птицы султанки, жители рек и болот, заметно выросли, обзавелись зубчиками на клюве и совершенно никого не боялись, даже людей. Птица была чёрной, и, как фара, на её лбу сияла белая бляшка. Клюв тоже был бледен, обесцвечен. Она смотрела блестящими глазками, приподнимая вверх маленький смешной хвост, совершенно не подходящий такому существу, переступала большими лапами. Ребёнок достал пакет с завёрнутой в него котлетой и положил под собой, затем медленно отошёл. Птица подошла и тронула еду когтем длинного пальца, только потом подобрала и съела, отозвавшись грубым старческим ворчанием. По-человечески звук был именно таким. Но тут султанка снова взглянула на ребёнка перед собой, подошла и стала осматривать его. Он старался не двигаться. Животное схватило его рюкзак, и школьник отдал его, сопротивляться нельзя, как говорили те, кто мог ладить с этими существами. Птица надела ручку на свой палец, а клювом потянула багаж на себя и просто разорвала вещь на два куска. Выпал пенал, от которого она сразу отвернулась, но коробочка для завтрака была ей интересна. Султанка взяла её в клюв и разгрызла, будто малая пичуга семечку. Съев содержимое, всё остальное хищник выплюнул на пол. В это время ребёнок подобрал свой пенал и медленно пошёл дальше. Животное молча последовало за ним, иногда трогая за рукава, штанины. Надкусывая их, клюв оставлял дырки, но это намного лучше, чем кровоточащие раны. Так тихим ходом они дошли до следующей широкой улицы. Перейти квартал, и всё — там школа. Но приближались другие шаги, это была пара патрульных. Ребёнок выключил фонарик и затаился в темноте, а птица осталась на месте, с любопытством глядя на пустую улицу, где вот-вот должны будут появиться люди. Она подошла к ящику транформатора на стене, чтобы обтереть клюв, и встряхнулась перед выходом, будто чего-то боялась. Шлёпая длинными пальцами, султанка вышла к патрульным и заверещала на них, распахнув крылья: большие, но негодные для полётов, они походили на крупные ладони с перьями-пальцами. Люди были одеты плотно, видно, что были готовы к такой встрече, один из них развернул длинный штатив, на конце которой была петля, и накинул на птицу в тот момент, когда та сделала выпад острым клювом. Удержать её было тяжело. Животина брыкалась и орала, пока её тащили к краю платформы, к стене, в которой была прорублена дверь. За это время пернатый хищник разлохматил своих ловцов, одними только лапами сумев подрать их костюмы до самой кожи. Дверь открыли, и султанку выбросили туда, в черноту, где и отпустили петлю. Просвистев крыльями, она тяжело приземлилась в болотную слякоть и перед тем, как уйти, ещё долго ругала людей. В это время ребёнок успел перебраться на другую сторону и застал всё это уже там. Хоть того оно и не стоило, но птица отвлекла патруль, чем помогла прийти к школе раньше. А значит, останется больше времени на то, чтобы вернуться. В школе на втором этаже оставляли на ночь открытую форточку — небольшую створку вверху окна. Там был кабинет химии, проветривать который надо было регулярно. Форточка форточкой, а добраться до неё было тяжело. Пришлось залезть на рельеф соседнего здания и по трубам потихоньку перейти к заветным окнам. Такая прогулка сильно выматывала, но всё оно лучше, чем жить в постоянной тьме наедине с монстрами. Даже, если с ними получится сдружиться, солнца с небес они не заменят, они сами в нём хоть иногда нуждаются. Школьник осторожно пролез в форточку и вцепился в длинную ручку окна, которая, как у старинной двери, крепилась по обе стороны рамы. Как только ноги коснулись пола, он сел под подоконником, чтобы перевести дух. Ночь будет длинная, отдохнуть не помешает. Пришла как-то мысль о пернатых пешеходах — какими бы они сами стали хорошими патрульными. Уж такой шум поднимают, когда видят на улице людей! Постойте, людей. Если на ребёнка пернатый хищник не напал, значит, дело не конкретно в людях, а в чём-то другом. На стене висел плакат, говорящий о ядах, которых в жизни следует избегать. Среди содержимого батарей и бытовой химии был помёт болотных птиц, который мало того, что мог разъедать даже сталь, его пары в замкнутом помещении были опасны для человека. Да и сами пернатые собрали в себе всю таблицу Менделеева, становясь настоящим химическим оружием даже при собственном ранении. Работники подвалов, как могли, решали эту проблему, доставая из гнёзд птенцов и относя их на безопасный убой, пока те ещё не накопили в себе так много гадости. Патрульные занимались тем, что насаждали страх слёткам — подросшим детёнышам, только-только вышедшим на свет в ночной мир. А детям человеческим назидали просто держаться от всего этого подальше. Ребёнок тихо поднялся с пола и подошёл к двери в коридор, открыв её. Где была директорская, куда сносили все журналы, он прекрасно знал, но с замком на ней пришлось повозиться. Открыть его с первой попытки, даже начитавшись об этом вдоволь, было трудно. А внутри кабинета ожидал ещё один — на трюмо, за которым на собственных подставках красовались ручки, подписанные инвентарным номером. Несомненно, они содержали красные чернила и ни в коем случае не должны были попасть в левые руки. Но по стечению обстоятельств всё же попали. Открыв дверцу, ребёнок с замиранием сердца взял одну из них. Так осторожно он в своей жизни больше ни с чем не обращался. Оставив драгоценную вещь на столе, он переключился на стопку потёртых журналов, из которой достал тот самый, с той самой оценкой внутри. Зашелестели страницы, и вот, на нужной рука словно сама остановилась. На злосчастную цифру юнец положил кусочек губки-ластика, который прихватил из дома. Всё получилось — через пару минут чернила впитались, и на бумаге не осталось и следа, кроме еле ощутимого металлического запаха. Придерживая листы, школьник взял ручку и щёлкнул на ней переключателем, как это делали учителя. Корпус слегка нагрелся, и вскоре на нём зажёгся белый огонёк. Кончик стержня мягко прикоснулся к плотной бумаге, оставив на ней новый символ. Не самый высший, чтоб это не было так подозрительно, но у оценки было много шансов затеряться среди других, тем более, когда в классе было столько детей. Вот и всё, пора возвращаться, пока улицы покрыты ночью. Оставалось надеяться, что замена проскочит мимо глаз преподавателя, и на пересчёте оценок поставят хороший балл. В сердце закралось окрыляющее волнение, то ли радостное, то ли тревожное. Школьник стал аккуратно складывать вещи на свои места, но когда нёс стопку журналов, он заметил ещё один. Отдельно от всех лежала чёрная книжечка с жёлтой окантовкой, такую в школе никто из детей не видел. Выложив журналы, ребёнок взял её и раскрыл на руках. На страницах были выведены имена учителей, по одному на каждую. К ним прилагались таблицы, очень похожие на те, из обычного журнала. Неужели преподавателям тоже ставят оценки? Ребёнок перелистнул дальше и увидел своего учителя, чьим отметкам позавидовать было сложно. Быстрым подсчётом он выяснил, что от понижения этого человека отделяла всего лишь одна ошибка. Может, это заставило его быть строже? Никто не хочет всю жизнь носить раны на своём теле, пускай и те быстро заживают. Тихо вздохнув, юнец вернул учительский журнал на место и вышел из кабинета, заперев дверь за собой. Осторожным шагом он пошёл обратно, в кабинет химии. Сюда, в школу, он вернётся ещё не раз, но только тогда, когда солнце будет наблюдать за ним. В будущем, когда школьник уже станет выпускником, он часто будет вспоминать, чего ему стоило этого достигнуть. Поэтому он непременно придумает способ, как птицам и людям жить в мире и согласии, чтобы больше никому не пришлось идти тем же путём, который пришлось преодолеть этому человеку.