Проклятие Египта

Песок вновь ожил под ногами. Он не просто двигался — он вибрировал, будто где-то под глубинной корой пробуждалось нечто древнее. Как лев, спящий под храмами, как богиня, ожидающая жертвы. Дрожь пробежала по пяткам Луз, поднялась по позвоночнику и кольнула в самое сердце. Она стояла, затаив дыхание, всматриваясь в горизонт, где пески касались неба. И тогда — тень. Вытянутая, строгая, как барельеф. Она упала на её плечи, как чужая, властная рука, оставляя ощущение холода. Луз обернулась. Имити. Она шла, словно молчаливая угроза, как буря, сдержанная, но неотвратимая. Ни ветра, ни песчаного смерча — и всё же казалось, что сама пустыня сдерживает дыхание в её присутствии. Её шаги были как удары жреческого посоха, как зов за гранью времени. Теперь она не была загадкой. Не была эхом мумии или сном. Она была волей фараона, что не нуждается в словах. Она была воплощённой памятью Древнего Египта — обидой и гневом, впитавшимися в камень храмов, в краску саркофагов, в золото, что осталось после империи. Её глаза не светились — они пылали, как диски Ра на закате. Не огнём, нет — жаром, что рождается в сердце божества, отрешённого, но живого. — Ты… — Имити произнесла это, сдержанно, почти ровно. — Ты звала их. Луз вздрогнула — но не отступила. Она подняла руки чуть в стороны, ладонями наружу, будто показывая: у меня ничего нет, кроме правды. — Нет! — прошептала она, потом громче. — Нет, я клянусь! Я всё время была здесь. С тобой. Я не знаю, как они нашли путь. Но если пришли — то потому что... потому что они волнуются. Они... любят меня. Имити остановилась. Мир вокруг замер. Даже ветер исчез. Даже песок перестал шелестеть. Всё стало тихим, как гробница, как если бы сама земля ждала, затаив дыхание. — Они пересекли черту. Пронесли сквозь мои стены оружие. Мужчину. Страх. Слово «Мужчина» она произнесла с таким вкусом, будто когда-то его проглотила и до сих пор не могла переварить. Луз, сжав зубы, шагнула вперёд. Один шаг. Простой, упрямый. — Пожалуйста, не злись. Я знаю, кто ты. Имити. Ты не просто мумия из старого мифа. Ты была царицей. Живой. Сильной. Одинокой. Но настоящей. Имити приподняла подбородок. Как будто слова Луз — это ветер, которого она не боялась, но не принимала. В её взгляде было всё: усталость, горечь, ожидание, презрение и... тоска. — Они пришли в моё царство. В Дуат. В мои сны. Они разрушают, чтобы вернуть. Даже не зная, кого отнимают. — Меня, — прошептала Луз. — Но, может, и тебя. Потому что ты… одна. Очень давно. И, может, ты устала. Просто не говоришь об этом. Имити посмотрела на неё. Медленно, как будто рассматривала чужое существо — непонятное, странное, живое. Не то, что должно быть здесь. — Я не умею доверять, — почти шёпотом. — Те, кто любил меня, исчезли. Те, кому я верила… предали. Они хоронили меня не с честью. С осторожностью. С цепями. Чтобы я не вернулась. Луз чуть улыбнулась. Не от радости — от понимания. — Я тоже не всегда умею. Я часто ошибаюсь. Я… иногда слишком много болтаю. Или лезу туда, куда не надо. Но знаешь… я правда стараюсь. Я верю в людей. Даже если они... даже если они тысячу лет спят под песком и выглядят жутко устрашающе. Имити хмыкнула. Едва. Но в этом звуке — трещина в камне. — Ты странная. — Ты не представляешь, насколько, — фыркнула Луз, пожав плечами. — Но, похоже, это помогает. Молчание. И в этом молчании — перелом. Как будто между ними открылась трещина. И в неё — не бездна, а мост. Хрупкий. Но настоящий. Имити вздохнула. Её плечи чуть опустились. Голос стал мягче: — Хорошо. Пусть они пройдут. Если их сердца не сломаются — я отпущу тебя. Луз шагнула вперёд — но Имити вдруг коснулась её плеча. Касание было холодным, как камень. Но под ним — дрожь. Живая. Уязвимая. — Но если они лгут… если дрогнут… ты останешься. Со мной. Навсегда. Луз кивнула. Без колебаний. — Я верю в них. Но знаешь, что я верю ещё сильнее? Она встретилась с ней взглядом. — В тебя. Царица не ответила. Но в её глазах что-то дрогнуло. Потухло — и снова вспыхнуло. Не гнев. Не боль. Надежда. — Иди. Луз побежала. И песок под ногами больше не цеплялся, не тянул — он уступал, поддерживал, будто сам путь принял её. А Имити осталась. Стояла, словно статуя, но с глазами, что впервые смотрели не назад — а вперёд. И когда она подняла взгляд к небу, оно было уже не чёрным. А серым. Как утро. Как пауза между ночью и первым лучом. И впервые за тысячу лет она подумала: «А вдруг… я правда ещё жива?»