Проклятие Египта

Пески Дуата выли, словно миллионы скорбящих душ, их чёрные вихри вздымались к небесам, как тени, оплакивающие конец вечности. Воздух дрожал, будто само пространство разрывалось, испуская предсмертный стон. Чёрное солнце над головой Имити, древний зрачок ослепшего бога, трескалось, истекая тонкими нитями серого света — предвестниками рассвета, которого этот мир никогда не видел. В центре этого распада стояла Имити, её фигура — одинокая статуя в бурлящем хаосе. Её лицо, холодное, как мрамор гробницы, скрывало бурю: ярость, страх, тысячелетняя боль одиночества. Внутри неё боролись две сущности: древняя, пропитанная обидой, шептала: «Она предала. Пусть заплатит». Но другая, хрупкая, едва живая, кричала о свете — тёплом, нелепом, живом — который Луз принесла в её мёртвую пустыню. А в глубине её сердца жило жадное, почти отчаянное желание удержать Луз, не отпустить этот единственный луч, что разогнал её тьму. Проклятие, что она когда-то наложила на мужчин, отравленное ядом её мести, по ошибке коснулось Луз, вплетая её в сеть тьмы, которую Имити никогда не хотела для неё, и теперь это проклятие пожирало их обеих, ослабляя сущность Имити, как песок, ускользающий сквозь пальцы. Луз стояла перед ней, окружённая голодным сиянием посоха Анубиса, но теперь в этом сиянии мерцали тени её собственного проклятия, что по ошибке затянуло Луз в его сети. Свет не грел — он пожирал, высасывая жизнь, превращая яркие краски её глаз в пепел. Тело Луз дрожало, кровь алела на её губах, слабый вздох, как последний аккорд, вырвался из её груди. Хантер и Уиллоу, застывшие в невидимой клетке, смотрели с ужасом: слёзы катились по щекам Уиллоу, а лицо Хантера искажал немой крик, полный боли, будто его сердце уже разорвал холод Анубиса. Имити смотрела на Луз, её взгляд дрожал от слёз, а в улыбке смешались боль, нежность и мучительная вина. Она хотела сжать Луз в объятиях, спрятать её от мира, от судьбы, от своего собственного проклятия, что по ошибке отравило её свет. Шёпот Луз — «Я верю в тебя» — пронзил её, как нож, разрывая тысячелетнюю броню, но усиливая её жадное желание не отпускать и вину за то, что её месть коснулась невинной. Маска Царицы разлетелась в пыль. Имити видела не предательницу, а свет — единственный, что пробился сквозь её вечную тьму. Ей не хватало её смеха, её тепла, её странной, упрямой веры. Ей не хватало Луз — не как узницы или жрицы, а как той, кто впервые за вечность заставил её смотреть вверх. Но проклятие, что она наложила в ярости на мужчин, теперь обернулось против неё, его тени по ошибке опутали Луз, высасывая её жизнь, и это же проклятие разрывало Имити, ускоряя её распад с каждым мгновением, что она пыталась бороться. Свет посоха коснулся Луз, её тело содрогнулось, и в этом свете Имити увидела тёмные нити своего проклятия, вплетённые в сияние Анубиса. Время остановилось. — НЕТ! — Крик Имити, первобытный, как рёв умирающей звезды, разорвал тишину. Пески взметнулись, мир задрожал. В одно движение она оказалась между Луз и Анубисом, раскинув руки, её тень вспыхнула, как чёрное пламя, защищая девушку. Но её сердце кричало: «Не забирай её! Это моя вина!» Проклятие, что должно было поразить мужчин, теперь тянуло Луз в бездну, и Имити чувствовала, как её собственная сущность растворяется, подточенная этой ошибкой. — Она не умрёт! — выдохнула Имити, её голос дрожал от ярости, отчаяния и вины, но в нём пылала решимость, способная бросить вызов богам, даже когда её тело начинало распадаться под тяжестью проклятия. Анубис шагнул вперёд, его голос прогремел: — Судьба предрешена. Пророчество требует душу из другого мира. Равновесие должно быть восстановлено. Луз кашлянула, её дыхание слабело, кровь капала на песок, рождая крошечные лотосы — хрупкие, но живые, несмотря на тени проклятия, что пытались их поглотить. Имити сжала кулаки, её горький смех разнёсся по пустыне, как вызов, но в нём звучала боль — она не хотела отпускать Луз, не хотела, чтобы её свет угас из-за её собственной ошибки. — Пророчество говорит, что её жизнь кончится здесь, в Дуате, — прошептала она, её глаза вспыхнули древней силой фараонов, что говорили с богами на равных. — Но что, если Дуата больше не будет? И что, если я заберу своё проклятие с собой? Анубис замер. Мир дрогнул, словно время затаило дыхание. Имити повернулась к Луз. Её взгляд был полон такой нежности, такой невыносимой боли и вины, что Луз задохнулась от слёз. Царица шагнула к ней, её холодные руки поймали падающую девушку, прижимая к себе с отчаянной, почти материнской нежностью, но пальцы Имити дрожали, цепляясь за Луз, будто могли удержать её вопреки проклятию, что теперь разрывало их обеих. Пески выли громче, чёрное солнце трещало, а её тело начинало мерцать, растворяясь под тяжестью проклятия, что по ошибке коснулось Луз. — Ты… рисовала солнце в моей пустыне, Луз, — прошептала Имити, её голос дрожал, как тонкое стекло, готовое разбиться. — Я снова начала чувствовать. Я вспомнила, что значит видеть свет. Но я так не хочу тебя отпускать… Я не хотела, чтобы моё проклятие коснулось тебя, — её голос сорвался, выдавая вину и жадную тоску, но она заставила себя продолжить: — А теперь… беги к своему. Луз покачала головой, её пальцы вцепились в складки её одеяния, будто хватались за само время. Слёзы текли по её щекам, падая на песок и рождая лотосы, сияющие, как звёзды в умирающем мире. — Нет, Имити, пожалуйста! — выдохнула она, её голос дрожал от слёз, но был полон упрямой решимости. — Я не хочу, чтобы ты это делала! Ты не должна исчезать из-за меня! Ты… ты заслуживаешь быть счастливой! Ты заслуживаешь увидеть солнце, настоящее, не только мои дурацкие рисунки! Эти слова пронзили Имити, как молния. Её сердце сжалось, жадное желание удержать Луз вспыхнуло с новой силой, но вина за проклятие, что по ошибке отравило её свет, разрывала её изнутри. Проклятие, что она наложила в ярости на мужчин, теперь пожирало её саму, ускоряя её распад, потому что она посмела бороться за Луз. Она закрыла глаза, и по её щеке скатилась слеза — живая, прозрачная, как капля дождя в пустыне. Она открыла глаза, в них была такая уязвимость, такая человечность, что Луз задохнулась от новой волны боли. Имити коснулась щеки Луз, её холодные пальцы дрожали, цепляясь за неё на мгновение дольше, чем нужно, но прикосновение осталось мягким, как последний луч заката. — Тысячелетиями я была лишь эхом. А ты… ты научила меня смеяться. Ты заставила меня мечтать. Ты напомнила мне, что я — не только тень, — прошептала она, её голос дрожал от борьбы между желанием удержать и виной за проклятие. — Я хочу, чтобы ты осталась, Луз. Боги, как я этого хочу… Но моё проклятие коснулось тебя по моей вине, и я не позволю ему забрать твой свет. Ты — моё солнце. И я не позволю ему угаснуть. Даже если мне придётся исчезнуть вместе с этим миром. Луз всхлипнула, её руки цеплялись за Имити, но она чувствовала, как Царица растворяется, её тело становилось дымом, словно проклятие, что по ошибке коснулось Луз, теперь завершало её распад. — Это неправильно, Имити! — крикнула она, её голос ломался от отчаяния. — Ты не должна быть одна! Не снова! Я… я не хочу, чтобы ты исчезла! Я не хочу тебя терять! Имити улыбнулась — горькой, бесконечно нежной улыбкой, разрывающей сердце. Её пальцы на миг сжали плечо Луз, как будто пытаясь удержать её, но затем разжались, принимая неизбежное, подточенные проклятием, что теперь уничтожало её. — Я не одна, — прошептала она, прижимая руку к груди, где пылал огонь её жертвы, смешанный с болью проклятия. — Ты со мной. Всегда будешь. В твоём сердце. В твоём смехе. В твоих дурацких рисунках, которые я никогда не забуду. — Её голос стал тише, но в нём звучала свобода, вырванная из плена её вины и проклятия. — Беги, Луз. Живи. Люби. И не оглядывайся. Золотой свет портала сиял всё ярче, разрывая связь Луз с Дуатом. Пески взревели, чёрное солнце начало рассыпаться, пропуская потоки золотого света, заливающие пустыню. Луз закричала, её пальцы проходили сквозь Имити, но она всё ещё пыталась удержать её. — Имити, пожалуйста! — рыдала она, её голос был полон боли и отчаянной надежды. — Мы можем найти другой путь! Я не хочу терять тебя! Не так! — Ты сможешь, — шепнула Имити, её глаза сияли, как звёзды, впервые увидевшие рассвет, даже когда её тело растворялось, уносимое проклятием, что по ошибке коснулось Луз. — Ты — свет. И ты всегда будешь сиять. Она вскинула руки, и вся её сила, вся её тысячелетняя сущность хлынула наружу, разрывая проклятие, что опутало Луз, ценой её собственного существования. Пески взорвались, небо разлетелось на осколки, Дуат рушился, как карточный домик, унося Имити с собой. — Ты разрушаешь порядок! — прогремел Анубис, в его голосе звучало удивление. — Я отдаю всё ради неё, — выдохнула Имити, вся из света и тени, казалась крылатой — не от мантии, не от величия, а от любви, что рвала её на части, побеждая жадное желание удержать и вину за проклятие, что она невольно навлекла. Её тело мерцало, растворяясь в песке, как последний вздох пустыни, уносимый её собственной магией. Золотой свет окутал Луз, Хантера и Уиллоу, выталкивая их в мир живых. Последнее, что увидела Луз, было лицо Имити — умиротворённое, свободное, с единственной слезой, скользящей по щеке, пока её фигура растворялась в сиянии, унесённая проклятием, что она некогда наложила. Её губы шевельнулись, беззвучно произнося: «Прости… и спасибо за свет».