Море в секундах.

К нему заходит Чонсу, медленно приоткрывая дверь. Из проёма торчит лишь его голова, осматривающая комнату.  — Джу, ты, случаем, Гаона не видел? Хочу осмотреть его руку.  Ли выдержал паузу, поглядывая на друга у противоположной стены. Джисок приставил указательный палец к губам.  — Нет, я его не видел, — отвечает врачу Джуён.  — Это плохо… — выдыхает Ким, после чего покидает жильца и комнату.  Джисок пропадает из поля зрения, укладываясь на пол.  Невесомая совесть с обрывками воспоминаний с той ссоры наводят на якорь, постепенно тянущий его на дно.  Есть чувство, что тебя пропустили меж ржавых шестерёнок в грязном механизме. Ты просто кочуешь среди обрезком собственной кожи и плоти, заправляя это всё месиво звериным бешенством. Джуён нетерпим и не стерпит, не станет молчать, если речь пойдёт о нём. Остальное не волнует. Ну, может, щипало немного, когда твой единственный верный друг говорил что-то подобное.  Ли не понимает, как сложно быть понимающим, сильным, и при этом ещё оставаться в хорошем расположении духа. Он ещё зелен, и это как раз его и злит.  Всё утро он провалялся в кровати. На полу валяется мятая одежда и забытое чувство сожаления. Никто больше не пилит об уборке, никто не поднимет с кровати вместо надоедливого будильника, который Джу уже регулярно игнорирует. Он будто бы совсем один. Он один, а значит потолку раздавить его будет легче.  Кажется, Гониль заразил его пустотой.  Когда Ли, наконец, выходит из комнаты, он слышит разговор старших,  — Гаона нигде нет. Клянусь, я везде, где только возможно, смотрел, — Чонсу потирает опухшие веки ото сна. Ему тоже не удалось нормально выспаться.  — Дома его и в помине быть не может. От него наверняка уже остались только обглоданные кости, — Гониль смотрит через него. Взгляд не выражает ничего подобного, что могло бы быть похоже на беспокойство или что-то подобное этому. Ли робко ступает назад. Что-то рухнуло внутри. Что-то поважнее самомнения и принципов. И Джуён, возможно, не разберёт, что это — ему не знакомо. Вина? Сожаление? Грусть? Тоска? Обида? Он грязнет в этих мыслях, в раздумьях об этом чувстве и всё глубже тянет голову вниз. Ли путается в этом потоке, спотыкается, словно как тогда об лестницу. Но болят не только колени.  Он не хотел этого. Не хотел, чтобы его друг уходил. У него нет больше никого, кроме него. Как Джисок мог оставить его снова? Чёрт, да если бы он знал, что повлечёт за собой его дурацкое упрямство, он бы зашил себе рот, никогда больше не смел и слова сказать в упрёк.   Он всегда лучше всех играл в прятки, вспоминает Джуён, но как он может пропасть, если буквально минуту назад видел его? И даже если Квакушка ушёл, он обязательно вернётся. Не было сомнений или причин, чтобы уверять себя в этом.  — Жалко так… — Чонсу поднимается со стула и идет о окну, пытаясь занять голову пустяковыми мыслями, вымещая всё остальное, — Гаон всегда был в хорошем расположении духа, не унывал. И в целом смышлёным парнем.  — Согласен. То, что на нём держался чуть ли не весь наш моральный дух — это да, — Гониль бренчит железной ложкой, помешивая растворимый кофе в воде, — К тому же, он был гвардейцем. Это довольна большая потеря.  Ку замечает за углом лохматую макушку и хмурит брови. Иногда хозяин квартиры совсем забывает о любопытном носу Джуёна, но единственное, что он может сделать — это ненадолго прогнать с глаз долой. Он ловит себя на мысли, что студент начинает его раздражать всё больше, начиная с недавнего конфликта на кухне. Вспыльчивый, принимающий всё близко к сердцу невыросший ребёнок. И действительно, парню примерно 22 года, а он всё не может жить самостоятельно.  — Никакой он не гвардеец, а обыкновенный врун и выскочка, — Од несильно швыряет на кухонный стол трудовую книжку пропавшего страницами вниз, — Ни одного слова о том, чтобы он где-либо или когда-либо служил. Он просто обманул тебя, чтобы сесть под крыло.  Гониль берёт документ и листает страницы одну за другой. Они оказываются абсолютно пусты: ни работы, ни службы. Обыкновенный гражданин без заработка. Ку сжимает листы в руках, но не смеет рвать их, ругается под нос.  — То-то же, — Сынмин забирает книжку себе, ещё раз просматривая их чистоту, — Может, без этой выскочки даже лучше. Как говорят: меньше народу, больше кислороду.  — Не смей говорить так о нём. Ты не имеешь права судить, — строго произносит врач, включаясь в беседу, — Будто бы ты сильно нам нужен.  — Не лукавь лишний раз, я и про тебя много чего рассказать могу, только повод дай , — Од ступает к Киму с кислотным прищуром, — Ты же тот ещё любитель держать все тайны мира в себе. Вспомним того же Хёнджуна, которого ты предпочёл оставить медленно умирать, нежели помочь. Но и это ещё не всё, — он коротко посматривает на взбухшую вену на лбу Гониля и спешить продолжить монолог.  — Ты же изначально знал о том, что наш всеми любимый Джисок — лжец. Но жизнь тебя ничему не учит, поэтому ты в очередной раз решил это скрыть. А знаешь, как я узнал об этом? — он подходит совсем близко, шипит змеиным языком, — Один лишь мой вопрос после вашего обхода по этажам, твоё выражение лица и бегающие, волнующие глаза — да только полнейший дурак не догадается, что наш Чонсу такой же врунишка.  Ким сжимает ладони в кулаки. Он раскрыт с поличным и краем глазом замечает разъярённое выражение лица Ку. Тот буквально готов сожрать его только взглядом.  Од определённо кислит и кусает умышленно, но истинного замысла Ким найти не пытается — его стратегия ничем не объяснима. Если он не ответит на его очередную выходку, то точно вылетит за дверь первым рейсом.  Врач толкает Ода, что тот едва не врезается в стол.  — Да, я признаю, что снова облажался. Я скрыл от вас истину, но только лишь потому, что мои принципы и мой выбор, и я не собираюсь оправдывать себя или, уж тем более, извиняться, — голос бьёт уверенностью и твёрдо удерживает Су на ногах, позволяя повысить тон, — Но у меня тогда тоже к тебе вопрос. Какого… Почему ты даже после того как узнал, что Гаон не служил, продолжал молчать? Ждал момента или сеял почву для очередного конфликта? Как мне кажется, ответ очевиден и для полнейшего дурака.  Од выпучил зрачки, будто он и являлся этим самым дурак. Он совершенно не ожидал ответной атаки, тем более со стороны такого человека, как Чонсу, тихого и безынициативного. Он испуганно поджимает хвост, когда Ку встаёт из-за стола и идёт к нему навстречу. Когда пути отступления ограничиваются сырой стеной, он болванчиком сострит на старшего и помалкивает.  Гониль, словно взимает холодный меч из ножен,  — Выселяйся в другие квартиры на этажах и живи там. Я уже в край заколебался это терпеть, — он целит через плотно сжатые зубы, — И чтоб глаза мои тебя больше не видели.  Страх и переживания покидают его. Мышцы лица, брови и уголки обветренных губ выражают надменность и смех, будто тот изначально ждал именно такой участи для себя. Человек напротив смотрит с явным вопросом. Од небыстро шагает в сторону двери, являясь главным героям своего же представления.  — Я то уйду, не вижу тут ничего такого. Но вы ещё тысячу раз подумаете над этим,— он подхватывает свой зонтик, с которым он стоял ещё в тот самый день под окном.  Моноспектакль О Сынмина продолжается,  —  Всё равно после того, как я уйду, ничего не измениться: Гаон так и не явится — сожрёт чудовище или его собственная совесть перед вами. Джуён так и не возьмёт себя в руки и окончательно слетит с катушек, будучи абсолютно несамостоятельным маленьким мальчиком. Чонсу продолжит закрывать глаза на очевидные проблемы как свои, так и окружающих, живя в собственном мире, где у всех всё хорошо и прекрасно. А ты, Гониль, — Сынмин отпирает дверь и проходит в подъезд, и, словно пророчит,   — Ты, Гониль, их всех и погубишь.  И железная входная громко, с эхом, захлопывается.  Сынмин ушёл из своего прошлого дома, когда они погибли. И от сюда уйдёт. Под косые взгляды жильцов, он покидает стены дома, если его можно таковым назвать с того дня, как Хёнджун покинул его. Возможно, был бы он с ними, всё было бы иначе, по-другому, лучше. Не был бы он полным судаком, если бы только Хёнджун был здесь, с ним. Был бы, но его уже нет.  Сынмин вышел за пределы пятиэтажки. На парадной и лестнице остались следы прогара и сухие крошки. Может, и хорошо, что тогда он не пошёл с ними.  Парень ступает дальше, заходит за калитку и топчет медную траву, пока подошва кроссовок вязнет в липкой земле. Тишина окутала вакуумом одиночества и скорой кончины. Он не боится и нисколько не сомневается в своей скорой смерти.  На горизонте светает. Небо начало проявляться во всей своей ужасной красоте, в небе облака изгибаются в пляске смерти, что слизистую щиплет. Редкие лучи пробираются сквозь корчащиеся страшные ветки мёртвых деревьев и обжигают дома. Они наверняка дойдут и до белоснежной кожи Ода.  Ему здесь больше делать нечего, ему нет места. Не желает умирать среди больных людей.  Он найдёт Хёнджуна. Найдёт и обязательно завершит свой нелёгкий путь с тем, кто не достоин смерти в одиночестве.  ***  Слишком быстро наступило утро. Сон покинул их вместе с изгнанным.  Солнце сегодня было по-особенному яркое. Его смертельная жара уже не так привлекает к себе внимание, скорее отталкивает, что логично. Щедро одаривает засухой и злостью природы. Обозлилась на человечество, теперь от всей своей намученной души мстит.  Поиски пропавшего так и не продолжились, что тоже логично. Не до того всем было.  В квартире гнило уже всего три жильца. А ведь с того дня, как все шестеро ребят собирались за одним столом прошло пару месяцев. Или больше. Может, и меньше. Время совсем потеряло свой вес и значимость. Оно просто идёт, течёт, тикает, спешит, тянется, что оно ещё делает. Джуён хочет, чтобы оно остановилось. Хоть на минутку. Бесконечная беготня за «чем-то», спешка и вечная тревога за несостоявшееся ещё будущее — то, что окружало Ли ещё со школьных времён, но никогда всерьёз не влияло на него, проходило мимо. И Джисок думал так же.  Точно. Он же ещё играет в прятки.  Джуён устремился по коридору в комнату, закрыв дверь, чтоб наверняка. Сперва он не находит глазами друга, но тот вскоре является взгляду на кровати Сынмина, которая теперь пустует. Паренёк лежит на идеально заправленной кровати в обуви, скрестив руки за головой и накинув ногу на ногу, как тот любил делать. Он будто насовсем забыл про то, что прячется.  — О чём старик говорил? — Гаон вскакивает с кровати и идёт в сторону товарища, пялясь большими зрачками.  — Да так, ничего важного. В прочем, как и всегда, — он заваливается на свой матрас , на мятое одеяло, покрытое пятнами  и крошками от снеков. Он сдул несколько прядей с лица, вырисовывая на голом потолке незамысловатые рисунки и фигуры. В голове полнейшая пустота.  — Не говори никому, что я здесь. Иначе игра закончится, — произносит Джисок(Джуён в очередной раз не улавливает суть и смысловую цепочку их диалога) ложась на пол и царапая его острыми локтями. Он забирается под кровать Ода, кажется, снова прячась. И не зря, ведь к ним постучали.  — Привет, Джу, — в помещение заходит бледноватый врач, оглядывая его углы. Не находит, что ищет.  — Джисока тут нет. Прекрати его искать. Чонсу встрепенулся, удивлённо изогнув брови. Он впервые видит парня таким резким и остывшим, как бы странно это не звучало. Он обращается к нему вновь,  — Хочу поговорить с тобой. Ничего более.  — Ну, давай поговорим, — Ли поднимается с матраса и непринуждённо облокачивается на него локтями. Глазные яблоки всё так же пусты, как и голова — не отражают абсолютно ничего, словно налиты матовым покрытием. Студент почти не моргает, что настораживает Кима.  — Ты стал другим после ссоры с Гаоном. И не только я это заметил, — Су кивает в направлении дальней комнаты, где обитал хозяин квартиры. В буквальном смысле и во всех остальных смыслах его прожигали тёмные стёкла зрачков напротив. Сглотнув ком в горле вместе с беспокоящем чувством «некуда деться», он размышляет дальше,  — Хочу, чтобы ты знал, что если тебе одиноко или тяжело, у тебя есть я с Гонилем. Пока мы вместе, мы обязательно со всем справимся.  Джуён молчит. Это совсем не те слова, которые он хотел услышать. Он в принципе не хотел сейчас никого видеть, пока под кроватью прячется Джисок. Молчит, потому что сдавать друга он не собирается — не по-товарищески. Он хороший друг, умеет хранить тайны и держать язык за зубами.  Чонсу недоумевает, не может разобрать и предугадать то, о чём думает Ли. Задней мыслей думает, что тот просто пропустил его слова мимо ушей. Он решает перейти к сути, к той теме, из-за которой он сюда явился,  — Я знаю, как Гаон был для тебя дорог, но не нужно опускать руки.  Джуёна будто лихорадит. Кулаки мнут и без того пожитое одеяло, едва не рвут лоскутами. Джисок тут, с ним, и Ли чувствует, что вот-вот раскроется.  Он сжимает губы и ранит их клыками, когда Су тянется к нему. Последний приобнимает, прячет за большими плечами, за мягкими врачебными руками, пропахшие хлоркой и спиртом. Но попытки Чонсу поддержать его только истончают грань возникшего раздражения. Младший резко отталкивает Кима от себя. Глаза, будто кровью налиты,  — Себе помоги. Ничего ты обо мне не знаешь.  Мед работник делает шаг назад. Теперь он окончательно запутался, но даёт Джуёну возможность позлиться, потому что знает, как иногда важно пустяково выпустить пар. По-другому, вчерашняя ссора, но уже с двумя другими жильцами, может повториться вновь, но она будет острее, больнее. Он уходит и отдирает от себя возможную вину и причины самокопания, тянущиеся за ним из тени, которую Су так старательно скрывает.  Этот разговор не привёл его ни к чему. Ноги ощущаются тяжёлыми, будто гантели бакены привязали. Су уходит с эпицентра под названием «Ли Джуён» и спешит на следующее — «Ку Гониль». В карманном блокноте давно расписано время, по которому работник скорой помощи ходит с ингалятором к старшему, иначе тот просто не следует его планировке лечения, что очень беспокоит Кима. Он не помнит, сколько примерно раз напоминал Ку о лекарствах и о всём другом прочем, что необходимо для того, чтобы выздороветь, но все наставления благополучно залетели в одно ухо, а из другого так же благополучно вылетели.  Захватив с собой коробку с ингалятором и аптечку, Чонсу топает до главной комнаты, под ним скрипит дерево. Он тихо стучится и проходит внутрь, знает, что не дождётся ответа,  — Привет, хён, — кровать гнётся под ним и шуршит одеяло, — Как ты себя чувствуешь? — Нормально, днём было хуже, — Гониль присаживается рядом.  Ким слышит затрудненное дыхание. Он достаёт прибор из коробки, подключает и настраивает, а затем, после всех махинаций, протягивает другому. Послышался низкий протяжный гул — это Ку так дышит через ингалятор.  Чонсу не предусматривал то, насколько тяжко болеет мужчина, как минимум, диагноз и недавние обследования говорили об обратном. Его постоянный кашель, под который врач не в состоянии уснуть, хрипота, затруднённое дыхание, частая раздражительность и странный цвет глаза. Гониль кашляет через пластиковый наконечник ингалятора, оттягивая ворот футболки.  По истечению времени, Су убирает железку в коробку и роется в аптечке за нужными таблетками. Но почти тут же ему приходит другая мысль,  — Давай я тебе горло просмотрю, — он пододвигается к больному и одевает одноразовую маску, натягивая её до носа. Он достаёт небольшой фонарик из ящика, пока Гониль размыкал зубы. Свет попадает на утонченную слизистую оболочку, окрашенная в болезненный жёлтый цвет. Миндалина сильно опухла, будто ужалена осой, нёбо всё в красных пятнах. Горло сильно воспалено и будто свисает и вот-вот вывалится из ротовой полости. Ближе к глотке цвет меняется на гнойный чёрный, тот будто шевелится, движется по гортани маленькими лапками-мышцами.  Чонсу чуть не выронил фонарик. Едкие химикаты прожгли горло и, скорее всего, тянутся к лёгким или уже засели там. Его состояние ухудшалось с каждым днём, но врач заметил это только на таком этапе. Он убирает фонарик и складывает на место, пытаясь скрыть дрожь в голосе, — Надо повязку поменять, твоя уже совсем исхудала, — дрожь перебегает из голоса в руки, развязывая бинты на голове.  Тёмная впадина встречает Су пугает до чёртиков: отвратительным запахом сухой крови и чего-то ещё. Сморщенная кожа так же, как и горло, сменила цвет и неправильно срослась, словно комок в манной каше. На стенках впадины скопился пот и грязь и именно это и источало тот непереносимый запах, о которого чуть ли глаза не снизились. Ему казалось, что то, что обвисало с глазного дна,  шевелилось и дёргалось от света люстры. Влажной салфеткой он убирает всё, что не должен был видеть. Гониль неприятно морщится.  Ким выбрасывает грязную салфетку в мусорное прикроватное ведро и навязывает новый бинт,  — У меня заканчиваются лекарства, — после того, как он отдал таблетку Гонилю, афиширует и складывает всё обратно в аптечку, — Так что не рассчитывайте сильно на медикаменты.  — Понимаю, нам в принципе не на что рассчитывать.  Гонилю близок Чонсу, он начал всё чаще замечать, насколько сильно они похожи. Они оба изо всех своих сил стараются помогать каждому, быть опорой, поддерживать стабильную обстановку в квартире. Они готовы из кожи лезть вон, лишь бы всем было хорошо, чтобы никто не думал о том, что может быть как-то иначе, по-другому.  Но присутствует и одно различие — искренность. Пока Ким протягивает своё сердце тем, кому оно необходимо, Ку назначает донора или подключает аппараты жизнеобеспечения. Вечные рамки обязанности перед всеми растаскали его по кусочкам абсолютно разным людям. Они не прочитали инструкцию перед применением и вывели сердце из строя, а когда оно дало сбой и оставило раны, они накидываясь на носителя с жалобами и претензиями о неисправности и отвратительном качестве.  Но он не виноват. Не виноват в том, что не знает, не умеет по-иному.  Чонсу, как пример идеала. Он находит подход к каждому, даже к упрямому Гонилю, который шпарит против течения реки и хоть бы что. Врач постоянно в хорошем расположении духа, не отчаивается, несмотря на весь хаос за стенами. Он помогал людям и до их встречи, спас не мало людей. И Гониля.  Чонсу — та недостижимая вершина, до которой Гонилю ни за что не дотянуться.   

***  

Нет счастливого конца.  Ночами температура опускалась всё ниже. Холод пронизывал стены и пол так, что нужно было ходить и засыпать в куртках и шерстяных носках, а потом просыпаться среди дня и снимать эту многослойную защиту. Просыпаться в поту, с разгорячённой кожей и слипающимися глазами — самая мерзкая и неприятная вещь на планете, как думал Гониль.  Но нашлось кое-что ещё, что заставляет кровь кипеть и течь в разы быстрее — отсутствие горячей воды и душа в целом. У него нет такой возможности потому, что «можешь продуть лёгкие», что больше похожи на бабкины советы, нежели наставления врача.  Ему сейчас просто необходимо смыть всё то, что мёртво весит на нём.  Ку проходит в ванную, полюбившуюся беседку для Хёнджуна и Ода, и запирается — надо ему ещё, чтобы кто-то лицезрел больное бледное тело. Он стягивает прилипшую к коже одежду и скидывает в корзину для стирки, хотя вряд ли когда-то к ней притронется. Полностью раздевшись, Гониль залезает в пожелтевшую, испытуемую временем ванну, закрывает сливной канал пробкой и включает воду — холодная, даже скорее ледяная после тёплого одеяла. Он знает, что после станет хуже. Знает, что губит себя.  Но ни это ли ему как раз нужно? Голова железной трубки душа покойно болтается на поверхности. Она пускает еле заметные волны, которые бьются о стенки ванны. Но вот голова двигается, волны становятся крупнее, пуская брызги о белые прямые скалы. Железка вылезает из воды и будто трещит змеиным языком на нарушителя её покоя, сужает глаза и всем телом вьётся. Она медленно, словно кувшинка с манящим цветком, от которого нельзя оторваться, подплывает к Ку. Змея уходит не мгновение под воду, обвивая мягкий человеческий живот и предплечье, стягивая их до невозможности, до синяков и красных отметин. Ку перестаёт чувствовать приток крови, ощущая лишь приятное онемение в руке.  Змея поднимается выше, к шее, обползая её несколько раз. Она снова глазеет на жертву, шипит и скалится, не имея при этом зубов, царапает кожу своими металлическими чешуйками.  Одно резкое движение, и гадюка уже давит всем телом на артерию. Глаза закатываются назад, дышать получается через раз, пока змеиное тело беспощадно душит и скручивает кожу на шее до красных следов. Новый приступ кашля поступил с алым тягостным потоком, окрашивая воду в тот же цвет. А хищник доволен своей работой и в награду прокусывает кадык, выдёргивая вместе с глоткой.  Гониль проснулся на окровавленной подушке, с нестерпимой болью в горле. Он хватается за шею, оттягивает кожный покров и давит на кадык, не в силах избавится от кашля. Боль накрывает только новой волной, сокрушительной. Он хлебает воду из стакана на тумбе, что помогает не сразу — она тоже красится в багровый. И только через двадцать минут этого кошмарного ада мужчина валится на мокрую от пота кровать.  — Я не просто утомился. Я устал.  Даже шёпот звучит из его рта пугающе. Какой-то грубый набор звуков и букв, но не людская речь. Он едва поднимается с матраса и мотается в сторону шкафа. Перебирая вещи, он находит то, что собирался использовать ещё в самый первый чёртов день — облезлая сухая верёвка. Она слабо гнётся и трескается в руках, но всё ещё пригодна для своего предназначения. Большие руки неумело и лениво завязывают петлю на её конце, на втором тоже, но в разы меньше.  Гониль не отличался высоким ростом, поэтому он подставляет ту самую прикроватную табуретку под старую, прикрепленную к потолку веками, медную люстру. Петля поменьше не с первого раза крепится к люстре, но, вскоре, поддаётся. Ку дёргает её, проверяя на прочность.  Петля почти идеально огибает обмякшую шею, как и та гадюка. Сглатывать горечь доставляет дискомфорт. Остаётся только сделать шаг.  — Нет счастливого конца, ты и сам это знаешь.  Он неуверенно ступает вперёд, соскальзывая с тумбы, и виснет.