Море в секундах.

На календаре уже давно не ноябрь — конец третьего зимнего месяца. В окнах уже не горят цветные фонари и счастливые лица — зима и маленькая доля волшебства отсутствовали. Празднование было отложено, никому нет дела до украшений ёлок и сбора всего семейного древа за столом.  Были бы слышны хлопушки и фейерверки, но в этом доме были слышен только вой труб, да тиканье часов.   Пару секунд назад ведь была тишина. Гробовая тишина. Но она рушится внезапно зашедшим Чонсу, забывший маток бинтов в комнате старшего.  Только зайдя туда, он увидел уже чуть посиневшее ослабленное тело, чьи руки содрогались от нехватки кислорода в крови, которая со всеми усилиями пыталась течь.  В голову будто бы влетел воображаемый молот. Он забывает зачем пришёл, где он и кто. Врач подбегает к телу и со всей силы по инерции дёргает верёвку вниз, та скоропостижно валится на пол вместе с люстрой, к которой та была привязана.  Пол весь покрыт строительной пылью и обломками плохо крашенного потолка, а во всей этой груде бледное лицо самоубийцы.  Когда тот просыпается от яркого света, мирно лежащим на диване, он недоумевает. Перед ним не преисподняя или иной загробный мир, а два выживших жильца. Один схватился за голову, прячет глаза за большими ладонями, шершавыми от трения верёвки-губительницы, другой дёргает обои на старой гнилой стене, разрывая тонкий узор; лицо его по обыкновению не выражало беспокойства. Ку с трудом поднимается с дивана, впадая в роль мученика, на нём ещё держится железный запах пострадавшего. Он кротким движением головы зовёт за собой Чонсу, пока тот присматривал меж пальцев за проснувшемся. Два человека покидают помещение под вопросительный взгляд Ли.  Как только они выходят, Гониль закрывает дверь и опирается на неё всем телом, не позволяя другому на случай уйти.  — Я знаю, о чём сейчас пойдёт разговор, — полушёпотом начинает врач, некуда деть судорожные зрачки, мечущие в разные стороны. Сердце приобрело новый ритм, более болезненный и быстрый, что кровь бьёт в ноздри, в ушные раковины, раздаваясь стуком барабанов, и вот-вот вытечет из глазниц. Так невыносимо, горячо и просто ужасно сейчас стоять пред ним, человеком, который пытался проснуться, убежать из этого кошмара.  Нет, он боялся остаться один. Один с не повзрослевшим ребёнком, голодом и чумой, высасывающие из него силы и стремление идти уже куда-нибудь. Без Гониля он разрушит всё, что тот построил за эти дни и месяцы. Оно хрупкое, точно хрусталь, и Чонсу постоянно наблюдал, как трескается этот фундамент общей картины рассудка. Сначала Хёнджун с внутренним кровотечением и скорой смертью, потом Од, Джисок, затем Гониль, что стоит с сухим взором.  Ким сглатывает ком в горле,  — Это произошло по инерции, мой ноги сами понесли меня. Я не подумал о других намерениях, не хотел ничего испортить, это же всё-таки твой выбор… Молчание не просто пополняет их компанию, оно пожирает их не хуже нелюдей. Гониль наступает ей на хвост, покрытый липкой слизью тянущейся неловкой паузы и пинает носком обуви ей в живот,  — Забудем об этом. И давай договоримся, — раздаётся хруст костяшек, — Это останется только между мной и тобой. Джуён опять свою песнь начнёт.  Су просто кивает и сверлит пол. Беспомощность — вот, что на репите беспокоит его голову, занимая всю черепную коробку. Она вытесняет всё, что по её мнению не нужно, не имеет веса.  — Зачем я здесь, почему решил остаться, — человек скатывается на пол по сырой стене без обоев, немо вливается в тишину, разбавляя редкий окисленный вакуум углекислым газом. Ком снова припадает из вне к языку, разъедая рот и тот же язык, пока собственный желудочный сок расщепляет внутренности.  — Зачем это всё, если я никак не могу помочь. Никому.  — Прекрати заниматься самокопанием и успокойся. Всё с тобой нормально. Просто обстоятельства так сложились, не принимай это на свой счёт, ладно? — устало произносит Гониль с придыханием, будто тому не хватает воздуха среди деревьев, — Ты хороший человек, Чонсу, и отличный врач. Но иногда ты слишком много на себя берёшь.  Маленькая лодка, что была выпущена в открытое тёмное море, теряется в координатах. Она уплыла слишком далеко от большого судна в поисках приключений, таких же как она маленьких лодочек и больше не сможет вернуться назад. Вода повсюду, завладевает горизонтом, омывает деревянный каркас всплесками и малютками-волнами.  И вот лодка несколько лет в пути, считает море в днях, пока волны растут вместе с ней. Они не просто рождают всплески, водные потоки с уверенностью ведут судно средь гигантских просторов, сносят нос и парус, пока друзья-облака сгущаются в чёрные грозные тучи. Лодка не в силах противостоять природным стихиям, не способна фильтровать тучи, даже вплавь ей не выбраться — ветер против неё. Но она пытается, что есть мочи пытается держаться на плову.  И тогда она считает море в секундах, дожидаясь, пока здоровяки-скалы не снесут ей корму или протаранят бок остриём.  Пока Чонсу сидит в этой лодке, Гониль наблюдает за морем с высоты большого судна. Вот только, в отличии от лодки, судно никуда не двинется.  *** Ночь за окном собиралась в настоящий шторм: голые деревья ломают ветки друг другу, пока их старается унести стремительный ветер, небо чёрное-чёрное, без просветов; старуха с косой надевает эту черноту и топчет землю грохотом, оставляя грубые вмятины.  Но мужчину, наблюдавший сей хаос, не беспокоит мир снаружи. Когда эта баба вблизи, за спиной, уже нечего бояться. Его беспокоит только пустой желудок и ещё двое голодавших — при таких делах вспоминаются триллеры с упоминанием каннибализма — уже давно он собирался сходить за едой или её остатками, быть съеденным собственными жильцами не лучший способ покинуть кошмар.  Гониль без лишнего шума покинул дом и отправился в супермаркет по выученной ещё с прошлого раза дороге, которая, к его удивлению, была сильно короче(это, скорее всего, связано с его невнимательностью и отстранённостью к внешним делам). Когда путь должен был уже завершаться, его встречает тонкая засохшая алая тропа, идущая до самой двери нужного здания.  Ку неохотно отталкивает разбитую стеклянную дверь и замечает взбухшую рыжую руку, всю усаженную ожогами. Доля тревоги сели на плечи, пока человек пробирался ближе.  Перед ним два тела: одно разодрано чудовищами, что лишь напоминает фигуру человека, скорее куча обглоданных костей и порванных мышц и сухожилий. Другое — носитель той самой найденной руки — гниёт в ожогах. На кафеле валялась два парня, чьи ноги и руки нечеловечески переплетались друг с другом.  Гониль узнаёт их. Два покинувших квартиру жильца.   И тут его осенила мысль: Сынмин не пошёл искать новое жильё, он нашёл Хёнджуна и все эти дни был с ним. Они вдвоём оказались на одном борту, а плот просто напросто не смог удержать двоих. И Од знал об этом.  Завернуть тела в темные пакеты не составляет труда, за исключением запаха, который сходил от них. Одежда, руки и бинт на глазу — всё пропахло гнилью и дикостной плесенью, что аж воротило. Это вам не труп под дверью. Ткани склизкие, все обмякли в собственных выделениях и бактериях, они чуть ли не текут сквозь пальцы, словно неудачное смешение: клей и тетраборат натрия.  Косточки ломкие, иссушенные на воздухе, заставляют согнуться тело Хёнджуна трижды, чтобы засунуть его в мешок. Второй труп совсем не поддаётся.  За заброшенным магазином вырыто две ямы, в них закинуты плотно заполненные полиэтиленовые пакеты, с которых капает воняющая густота. Сухая земля накрывает их вечностью, коронует в подземных долголетних жителей. И Гониль с удовольствием сел бы с ними в один конец, если бы кое-кто взял и не вырвал его из вагона в последний момент перед отправлением.  Этот кто-то однажды поволок за собой в главную комнату, где на одном диване валялись остальные четверо жильцов. Один толкался ногами во второго из-за отсутствия места и ужасной боязни щекотки до припадков, третий спит, как в берлоге зимой, пока четвёртый наигранно пытается вмешаться в своеобразную драку, хотя тоже был бы не против забыть о «взрослости» и первым пойти в бой с подушкой в кулаке.  Этот кто-то присоединяется к ребячеству и зовёт Ку с собой, разбавить серую тоску в венах. А он и не против, но предпочитает наблюдать воины с крепости.  Все как один наваливаются на спину новопришедшего, ерошат волосы до состояния «ёжика ударило током» и заряжают придурковатостью. Он такого натиска спящий спросонья трёт глаза, когда как бывший наказник уже в строю. Беднягу позволили на живот, а два самых проворных бойца садятся ему на спину и ликующе кричат о победе над самопровозглашённым врагом. Они бы и дальше продолжали войну, но сонному товарищу успевают зарядить в глаз локтем.  — Ну всё, теперь как Гониль будешь с повязкой на всю голову ходить, — с отдышкой смеётся лохматый и пихает своего друга в бок, пока четвёртый побежал за льдом.  А Хёнджуна приняли без фамилии, без каких-либо выделительных качеств, просто таким, каким он был.  — Всё, довольно, — вслух произносит мужчина и с этими мыслями он возвращается в квартиру. Та пустует — жители попрятались по своим углам с паутинами самокопания. Ему это и на руку. Он скидывает рюкзак с каким-то количеством еды на кресло.  — Тебе бы руки помыть, а то прям как из дивиди ужастика вышел, — Джуён высунул свой нос из-за угла, указывая пальцем на старшего. Последний смотрит на ладони, затем на запястье, предплечье — всё окрашено в один однородный красный, поражая этой инфекцией пол и ковёр с обувью. Гониль равнодушно кивает и проходит дальше, чтобы смыть с себя могильные захоронения. А ведь Ли даже и не догадывается об этом.  — Я хоронил Хёнджуна и Сынмина, — на одной ноте выпаливает тот, не удосужившись отвернуться от раковины, с которой хлыщет ледяная вода.  — Понятно, — парень закидывает ноги на диван и закутывается в тонкий плед, что нашёл в кладовой.  Пальцы немеют от холодного водного потока и условного космического пространства вокруг. Ничего живого, всё сгинуло ещё давным-давно, только восходное солнце потянуло лапы на землю. Это ощущается никак, прозрачно, но оно есть. Есть это противоположное обманчивое чувство благополучия.  Ничего не в порядке. Гониль знает, что ничего не в порядке и ему ни хрена не понятно почему.  Он не утомился, он не устал, он смертельно болен слабостью. Она как пустота — липкая, заразительная и до красных щёк стыдливая. Хочется её отлепить от себя, передать этот вирус кому-то другому, кто осилит это бремя. Гониль покидает помещение, забегает в одну из пустующих комнат, прислоняется к двери, словно за ним объявили погоню. В дверь стучат кулаки реальности и правды: спасения, выхода, надежды — всего этого нет. Он трусливо бежит от того, что давно настигло его, а этот дурак продолжает обманывать самого себя.  — Нет! Замолчи!  Ку хватается за волосы и тянет вниз, вырывая пальцами и ногтями пару прядей и здравые мысли. Он обессилено скатывается на пол и утыкается горячим лбом в колени.  Слышны уже раздражающие постоянно скрипучие половицы, капающий потолок, тикающие настенные часы, вьюга на экране старого телевизора на полу.  Он будто проваливается вниз, так тягуче медленно, слово зыбучие пески. Погружается в ничто, в эту самую бесконечную пустоту всего, что его окружало в реальном мире. Но теперь он не здесь, теперь он витает меж звёзд и комет, пролетая планеты, ещё не открытые занудными учёными, мимо Солнца, мимо галактики. Затем летит к их скоплению, к сверх галактикам, к скоплению сверх галактик… И настигает Вселенной. Но она не больше самого Гониля, лишь на малую долю.  Он тянет к ней руки, слепо тянет, да так, что болят локти; коснувшись, в ладони ложится её тёплая шея. Ку ледяной айсберг по сравнению с ней, обжигается. Такое необъяснимое ощущение свободы, лёгкости и знакомого тепла, что это невозможно описать в словах и на листе бумаги. Это то, что для каждого будет всегда своё.  И Гониль не хочет делится с этим ощущением.  Его пальцы в миг сжимаются, смыкаются друг с другом, пока космическая вечность в удушении бьётся в агонии. Она хватается за руки человека, борется за своё величие, но против человека она — не соперник. Она кричит и сжимает его плечи, вгрызаясь ногтями в слепую тушу, пока Ку её моления чужды. Вечность роняет последние вскрики перед тем, как отдать свой венок человеку.  — Гониль, больно, хватит!  На пальцах чувствуется горячая сырость, Гониль распахнул глаза. В его сжатых лапах немеет Чонсу, схватившийся за его кофту, по щекам текут солёные дорожки и капают на пол с подбородка.  Ку отпускает его и жмётся в дверь, словно загнанный зверь в клетке.  Они молчат. Внезапно появилась неловкость и тревога перед временем и существованием в этих стенах.  — С тобой всё хорошо? — с дрожью произносит врач.  Другой игнорирует Кима, лишь судорожно бегает зрачками во комнате. Хочется исчезнуть.  — С тобой всё хорошо? — повторяется тот, но не спешит подойти ближе.  Гониль сглатывает колючий ком и наконец отвечает,  — Наверно.  — С тобой всё хорошо? — снова повторяет Су. Вена на виске бухнет. Эти бесконечные расспросы очень напоминают ему типичный незаурядный допрос.  — Да, я же сказал, перестань донимать.  Парень на какое-то время замолчал, отведя глаза в сторону, но затем, как по заклиненной пластинке по новой,  — С тобой всё хорошо?  Слёзы продолжают течь, но выражание его лица всё не меняется, будто того действительно заклинило. Не моргая, он сливается озёрами зрачков с лужей зрачков Ку.  — С тобой всё хорошо?  Затем ещё раз,  — С тобой всё хорошо?  И ещё раз, и ещё раз, и ещё раз, и ещё раз, пока только эти слова не сливаются в одну сплошную:  — С тобой всё хорошо?  Звуки перестают иметь смысла. Фраза становится не более, чем набором этих самых звуков.  — С тобой всё хорошо?  Из неоткуда Ку взрывается по хлеще атомной бомбы.  — Нет, нет, нет, вообще не хорошо! Всё настолько отвратительно, насколько это можно себе представить! — он бьёт кулаком по дереву и скрепит зубами, — Блять, всё, что происходит в этой четырёхстенной коробке — невыносимо! — мужчина встаёт с пола и срывается на крик, что начинает болеть горло,  — Как я по-твоему могу чувствовать себя хорошо, если я собственными руками хоронил близких, прятался от смерти, лишился жены и ребёнка и, наконец, пытался убежать от ответственности через верёвку на этой сраной люстре? Это разве нужно обсуждать? Нахера ты меня долбишь этим вопросом? — Хён, я не повторял вопроса. Гонилю стреляет в голову пуля рассудка. Дымка слезает с зрачков и закатывается под веки ячменем, от которого он страдал и чесался весь незрелый возраст и период студенчества. Пуля зудит и так же чешется, пробирается по венам и артериям, окисляет мышцы свинцом. Щёки бледнеют, потом синеют и, вскоре, приобретают зелёно-серый оттенок.  Нет, это всё-таки не рассудок. Холодность и осознание того, — Как мне всё это надоело.  В глазах мутнеет. Он хочет назад, бороздить просторы необъятной Вселенной, окунуться в её тепло и забыть о планете, что носит название «Земля».  Он хочет большего. Царапать кожу, грызть прилипшую несправедливость и пустоту во всех окружающих его вещах.  Гониль чувствовал себя отвратительно, но теперь появилось отчётливое чувство отвращения к себе. Как бы сильно он не пытался уберечь людей, находившиеся здесь, все погибали.  Всё, что копится у него в теле, выливается из-за краёв и превращается в судно, вот-вот погрузившееся на тёмное холодное дно. Словно проклятье, проникающее в недры острым, едким ядом — оно повсюду. Но искать противоядие, прятаться или бежать уже поздно.  Он будет тем, кого прогонял все эти гадкие месяцы — эгоистом. — Чонсу, — он поднимает голову, — Помнишь, ты говорил, что будешь всегда помогать мне? Снова ложь. Намеренная. Ку знает, что этот парниша ни в чём ему не откажет.  Его встречают грустные глаза, безотказные глаза.  — Конечно, — он тяжело сглатывает и всеобещающе чуть клонит голову в сторону, — Как могу тебе помочь? Ким знает о лжи, но даёт вести себя за нос. Он ещё с самых первых звоночков о неуравновешенном состоянии Гониля закрыл глаза плотной марлевой повязкой с надписью «всё хорошо».  Сынмин был прав абсолютно во всём.  Он банально не вывозит. Его не покидают мысли о том, что если нарвётся на такого Гониля, то неприметно вылетит за дверь или окно, что тоже возможно.  Чонсу не замечает, как оказывается опрокинутым на диван, споткнувшись и неудачно упав затылком на его ручку. Зрачки беспокойно забегали, но они — единственное, что выдавало его смятение. Всё остальное такое же фальшивое пустое.  Гониль забирается меж ног врача, сжимая тазовые кости до синяков,  — Будь добр, полежи смирно.   Кусок живого мяса — сладкая нажива.  Сердце напротив начинает останавливаться. Медленно-медленно. Холод подобрался к конечностям, заковывая в неизвестность и неопределённость. Пуста заполняет дыхание, пока старшие руки оголяют живот, а зубы врезаются в рёбра с хрустом сушёного хлеба. Они сжимают что-то утраченное, что-то невозвратное.  Тело начинает гореть.  Дёсны болят. Хочется кусать и рвать на куски, в клочья, в щепки, в обрывки боли. Хочется подобраться ближе.  Каменные холодные пальцы проникают под джинсы, стягивая их на бёдра. Чужие руки суматошно бьют и калечат, царапают шею и лицо со стиснутыми зубами и беспомощным выражением лица. Ногти проникают под кожную оболочку до отметин, следов и крови. Приятная боль выпускает пар из нутра.  Человек под ним почти оголён. Задёрнутый наверх свитер, голые бёдра. Чистая, нетронутая, голая кожа. Он бесстыдно удерживает врача в лежачем положении, пока тот брыкается ногами, царапает и ранит венистые руки. Стучит кулаками по локтям и предплечьям — куда угодно, куда дотягивается. Кажется, он что-то тихо просит, молит и так трепетно сквозь полушёпот.  Уши заложило высокое давление в жилах.  Мужчина вгрызается в грудную клетку напротив, оставляя характерные красные следы зубов, зудящих и больных. Бледные костяные пальцы огибают тело, шурша кожей и кожу, душу о пустоту. Они оттягивают покров от мышц, пытаются прорвать и заполучить. Повсюду беспорядок из касаний и исследований чужого неприкосновенного.  Он спускается ещё ниже. Ниже, где не было дозволено никому, а ему можно. Сперва касается, потом сминает член Чонсу через бельё, утыкаясь головой в его плечо — его бьёт холодная перевозбуждённая дрожь. Туша под ним всё бьётся, но уже не пытается быть тихой, совсем не до этого стало.  — Хватит! Прекрати! — скользила пила по стеклу, как и слова по ушам.  Нужно выжать всё. Выжать, чтобы сохранять тепло ещё пару дней в одиноком космическом пространстве. Рука напористо ещё касается органа, разрывая кожу на бёдрах. Они наполнены пятнами и всяческими синими, красными и жёлтыми отметинами пальцев. Он лепит из другого удобную фигуру, пригодную для поглощения. Тело лишь оболочка. Тело лишь обманка. Оно ничего не значит, ничего не имеет.  Пред ним полу обездвидено одно из таких — ничего не стоящих полых оболочек. На нём совсем нет одежды и других преград. Чужие щёки блестят на свету голой лампочки вместо люстры и обрушенной штукатурки на полу. Они полны солёностью и воображаемой дорожкой бликов на мерцающей поверхности воды. Он стирает и размазывает по щекам природное уродство.  Скрип половиц разворачивают голову интуитивно. Тощая человеческая тень за дверью заливает кипяток в мозг и варит его до состояния кашицы.  Неугомонный, сумасшедший невыросший ребёнок.  Джуён приполз к комнате ещё тогда, когда услышал вскрик Чонсу. А после слов Гониля и шуршания одежды уходить не стал. При развивающейся картине там, ему навивали воспоминания не такого уж давнего детства. Он, ещё действительно совсем маленький мальчик, засыпает под громкие вздохи и стоны возбуждённых родителей. Он ещё помнит, как громко скрипела кровать, как кричала его мама разного рода пошлости, как вздыхал отец. Им-то было хорошо, Джуён понимал это, но в те ночи он никогда не мог уснуть, не мог на мгновение сомкнуть глаз из-за летающего запаха пота и спермы и отвращения.  Наверно, Чонсу с Гонилем тоже хорошо.  Бабочки вылетают изо рта с глухими плевными стонами, обрывая крылья о зубы, только пальцы проникли внутрь. Полу живые насекомые садятся на глаза, от чего они вновь слезятся. Нервные окончания спутываются и колются в кости, стирая эпидермис до жжения.  В нос прилетает слабый кулак вперемешку с дрожью. Ку отодвигается назад, хватаясь за переносицу, пока врач суетившись натягивает штаны с бельём и свитером, моментально вскакивая с дивана. Судороги бьют в суставах, коленях и синих бёдрах. Бледное лицо почти сливается с цветом зубов.  — Ты! Да как ты!.. — он пытается понять, искренне пытается, находит оправдания и помыслы. Он хочет понять и простить, пытается, задыхается в вакууме, но нет, нет, не может, не позволит себе такую муку. Не может отпустить определённый факт насилия, смыть грязь прикосновений и пятна бездумных рук, которые казались куполом и так доверительно кричали «я здесь».  Сынмин был прав во всём. Нужно, наконец, снять приторные розовые лживые очки, разбить их об этот надоедливый плесневелый пол и забыть всё, что касалось этой квартиры. Забыть их всех и бежать.  — Успокойся. И прекрати вопить, — глаза мужчины едва видны за фиолетово-красными веками с лопнувшими капиллярами. Он поступил хуже любого животного, любого существа на планете, будь оно и извне. Но осознаёт лишь на уровне понимания мозга, мораль отсутствует. Она сбежала из этой квартиры ещё в самый первый день апокалипсиса. — Мне? Успокоится? Ты хоть понимаешь, что мог сделать сейчас? — Су переходит на высокие тона, выплёскивая комок из терпения, — Что это сейчас, блять, было? Ким смеет использовать нецензурную лексику, плевав на все виды манер и уважения. Другой совсем не реагирует на изменение атмосферы в стенах,  — Забудь. Ты тут не причём.  — Да мне плевать! Плевать на твои выходки! Просто ответь, что происходит с тобой и твоей головой! В ушах продолжает звенеть. Слова врача никак не трогают, ничем не отзываются. Он слышит лишь сквозняк в пожелтевшем тюле, скрипучий пол, падающие на пол солёные капли и шелушение за дверью.  Гониль рубит его молчанием и морщинами на лбу. Под лёгкими болит и скручивается что-то, прорезает стенки тела и органы, так и норовя вылезти наружу.  Так отвратительно от самого себя. Отвратительно только от осознания собственного существования здесь, в данную секунду, минуту, час, день, неделю и так далее, пока не наступит день его смерти в таком же отвратительном одиночестве, в холодном море.  — Гониль, я доверял тебе. Мы все тебе доверяли, — прорезается тихий голос Чонсу, — Так почему же ты так поступаешь с нами? Разве мы заслужили к себе такое отношение, хён? Раздражение, гнев и ненависть. Гониль нисколечко не разделяет его слов и пустого мнения. Ни единой мысли о сожалении, только набухшая вена на виске.  — Что-то не устраивает — уходи. Тебя тут никто не держит.  Чонсу, нисколько не колеблясь, отвернулся от Ку и направился к выходу.  С затылка будто сошли валуны, опадая на сердце и дробя его острыми гранями. Ку не ожидал, что привычно нерешительный Ким так быстро покинет его дом. Он неспешно плетётся за ним, думая, что в последний момент тот оклемается и заробеет. Но этого не происходит. И когда врач обувается, накидывает на себя куртку — всё так же твёрд. Гониль заметил, что почти все его вещи лежали у двери готовые, будто он уже давным-давно собирался уйти, но всё никак не мог решиться. Только Су переступал порог, как его останавливает схватившая его за предплечье рука Ку, сжимая её с сосудами.  — Подожди, — он жмётся. Его рот скреплён степлером и залеплен скотчем, причём не одним слоем. Слишком сложно даётся говорить и шевелить языком, скребя им о клыки.  Он говорит лишь встревоженными глазами.  Глаза врача не говорят ни слова, только изливаются собственной грустью и печалью с просветами убийственной искренности. Его могут губить, ломать и сдирать по кусочкам, но он не может ненавидеть когда-то близких ему людей. Для него обыденность понимать людей, и Гониля он поймёт. Возможно, не сразу, но обязательно поймёт.  — Гониль, нет, — он несильно стискивает его руку с себя и придерживает дверь, чтобы закрыть за собой, — Честно, я не могу. Я устал терпеть. И Джуёна тоже отпусти.  — Поблизости не осталось никого, дурень. Ты погибнешь, — тело тянется само собой. Он ощущает себя на краю, который совсем скоро обрушится в овраг. Только не сейчас, не он.  — Знаю. Но, во всяком случае, это лучше, чем быть съеденным человеком, к которому я когда-то чувствовал что-то тёплое.  И дверь захлопнулась. Так холодно, пропуская за собой сквозняк. Пол стал таким же холодным. На него падали странные алые лучи, просеянные сквозь тюль. Они подходят к цвету кровавых пятен, засохшие и втёртые, напоминающие место убийства. Гониль запирает замок и отходит назад. Он толком и не осознаёт, что произошло, как и почему. Из груди вырвали копьём что-то важнее лёгких и позвоночника, оно проткнуло насквозь. Картинка перед глазами меняет качество на более размытое.  «…чувствовал что-то тёплое». Нога стукается о какой-то предмет. Мужчина автоматически разворачивается и видит небольшой ящик с ручкой сверху. От удара он упал набок, открылась и вывалила почти всё содержимое. Это была аптечка Чонсу. Гониль присаживается к нему, роется с собирает всё в неуклюжую кучу и видит, что из одного отделения выпала бумажка. Он раскрыл её, расправил и только сейчас понял, что это — его расписание приёма лекарств.