страница под номером

— Ну как там твой Андрей? — спрашивает, казалось бы, буднично, но в голосе сквозят едкие нотки, — да так, что можно тараканов одним голосом травить. — Прекрасно, — отвечает также буднично, но настолько безэмоциональным голосом, что идиоту будет понятно, насколько процентов это пиздеж. — Любит меня. — А ты его? — И я его. Молчат, а напряжением между можно на живую вскрывать безо всяких скальпелей. Ювелирная работа — передавать молчанием больше, чем словами. — А твой Юра? Счастлив с ним? — вопросы в ответ не менее пустым, но злым голосом. Или показалось? — Мой Юра хорошо, — спокойствие настолько наигранное, что хочется или ударить, или расплакаться. — Счастлив, как никогда не был. — М, — многозначно хмыкает, отводя взгляд. Глеб пинает закрытую дверь, но она, естественно, не поддается. Хочется побить тех, кто придумал закрыть их с Серафимом в одной комнате. Сводили хуевы. Серафим на него не смотрит. Сложив руки на груди, пялится в стену с отсутствующим лицом. — Бляди, — слышится со стороны двери от Глеба, который возвращается к столику и падает на диван. — Какая самая большая ошибка в твоей жизни? — спрашивает Серафим, игнорируя его злость. — Ты, — агрессивно цедит Глеб, отворачиваясь. — Вау, — хмыкает Серафим, — я перепрыгнул все твои проблемы с семьёй, зависимости и травмы. — Иди нахуй, — Глеб ложится к нему спиной и втыкает в обшивку дивана. Вибрация в кармане заставляет его встать и, чертыхаясь, принять звонок. — Да, Юр? — улыбается краешками губ, — все хорошо, родной. Да, тут… с Артемом тусим. Угум. Ты в порядке? Хорошо. Я буду к утру. Обязательно, Юр. Целую! Сует телефон обратно в карман, останавливаясь за спиной Серафима. Как всегда круги по комнате наворачивает, когда разговаривает, подмечает тот. — А твое самое большое счастье, м? — Бросает Глеб, кладя руку на плечо серафима. — Ты, — незамедлительно отвечает тот. Глеб едва заметно отшатывается. — Что? — почти шепотом. — Самое большое счастье — ты, — повторяет Серафим, поднимая глаза, а после встаёт и делает шаг к Глебу. — Нет, Сим, пожалуйста, нет, — тот сразу понимает намерение, отступая к стене. Серафим его привычно хватает своими длинными ручищами, к себе тянет и це-лу-ет. До умопомрачения, звёздочек и всей этой мути. Глеб в его руки тут же падает. Ноги слабеют, и он обречённо приоткрывает губы, отвечая на грубо-требовательные касания. Мир забывается, разрывается и блестит в чужих голубых глазах, пока одежда слетает быстрее, чем лучи солнца на рассвете облизывают верхушки деревьев, а губы сталкиваются вновь и вновь. Мир забывает о них, они забываются друг в друге.