Может быть, это и есть «любовь»

— И что теперь?.. Максим медленно провёл рукой по лицу, будто стирая с себя остатки произошедшего. Усмехнулся — коротко, беззлобно. — Теперь мы оба пидоры. Святослав сначала замер, но через мгновение разжал пальцы на простыне. Не потому, что задело, а потому что от этой фразы стало легче. Грубость привычно осаждала реальность, ставила всё на места. Если бы он сказал что-то серьёзное… наверное, это напугало бы сильнее. Максим резко подался вперёд, ладонями упираясь в колени, и ссутулив спину. Казалось, один миг и сорвется — убежит. Но что-то останавливало. — Да не об этом речь! — вырвалось раньше, чем калека успел передумать. — Сюда... Ты же пришёл сюда не просто так? Лицо Максима исказилось чем-то непонятным, будто внутри перекатывался целый шквал слов. — Ты сам написал, — выдал он сухо, почти безучастно. Слава попытался что-то разобрать в его голосе. Это был сарказм? Обычная небрежность? Или там было что-то ещё? — Просто… — слова липли к нёбу. — Все как-то… все смешалось: эта драка, исключение, и потом в туалете- — Не исключили, дали "последний шанс", — перебил Максим, небрежно показывая пальцами кавычки. — А че, тебе кровь из носа — выгоните эту мразь? Свят прикусил язык, чтобы не сдать себя слишком явным облегчением и лишь отрицательно покачал головой. Внезапно крупное тело разогнулось в спине и откинулось назад, уперевшись ладонями в постель. Запрокинув голову, Макс тяжело выдохнул в потолок жмурясь. Святослав, в попытке предугадать, слишком долго наблюдает. Глаза цепляются за мелочи, которых раньше он, возможно, и не замечал: кулаки опять сжались, если бы готовился напасть в любой момент, или как он нервно облизывает губы, будто хочет что-то сказать, но передумывает. Тишина давит со всех сторон, затянувшись до непозволительного. Ее хочется разорвать, но слова предательски не вяжутся. Убежит, конечно, после всего случившегося: для него это ничего не значит. Это до боли, до скрежета зубов — очевидно. Но так обидно. Не потому, что Слава боится одиночества — он давно к нему привык. Но почему-то кажется, что если Максим уйдёт, то больше не вернется. И даже не вспомнит о них. Исчезнет, растворится в этих дворах, оставив после себя только призрачный запах сигарет на постели и ссадины на теле. Свят делает короткий вдох. — Уйдёшь?.. Слишком тихо. Слишком неуверенно. Слишком поздно, чтобы взять слова обратно. Голубые глаза скользнули по нему взглядом. Чуть припухшие губы привычно растянулись в улыбке, мгновенно разряжая атмосферу. В раз дышать стало легче. — Выгоняешь? — так лениво, будто кот. Свят запнулся, а в горле пересохло. Вопрос на вопрос. Выбор без выбора. "Да" — враньё, "нет" — тоже. Будто прижали со всех сторон собственноручно выстроенные стены. Максим, будто понял все только по одному выражению лица, лишь цокнул языком, а потом, не давая Святу времени на раздумья, рухнул обратно на кровать. Парень лишь успел испуганно и нелепо заморгать, когда его потянули вниз, прижимая к себе. — Спи, — коротко, но твёрдо. Костлявое, вечно мерзлявое тело ощутило, как чужое тепло прокрадывается сквозь ткань. Впервые за долгое время все оказалось так просто. Святослав затаил дыхание и медленно прикрыл глаза.

***

Громкий звук будильника раздирает тишину, вытягивая в реальность с безжалостной силой. Поморщившись, Слава лениво разлепил глаза, ощупывая постель в поисках телефона. Спустя секунды бодрствования наконец дошло — трезвонит в другом конце квартиры. Голова тяжелая, будто набили ватой, а все тело болит. Мутное зрение улавливает размытые очертания обстановки, но даже этого хватает, чтобы понять — это не его комната. Кровать слишком широкая. Одеяло слишком тонкое. Тёмно-синий узор на подушке, который он ненавидит с детства. Кровать мамы. Свят моргает, а грудь сдавливает тревожное предчувствие. В памяти зияет провал — как он здесь оказался? Но мозг не обижает, в красках ударяя воспоминаниями как пощечина. Боже. Внутри скручивается что-то тошнотворное и давящее. Медленно, очень осторожно взгляд окинул постель, будто боясь найти на простынях следы того, что было ночью. Глаза дернулись к собственному телу — вид следов на животе и грязная ночнушка… Стыд накатывает мгновенно, ударяя под дых. Какой же он… жалкий. Отвращение к себе пробирает до кончиков пальцев. Нет. Нет. Нет. Святослав замотал головой, пытаясь вытряхнуть эти мысли. Сейчас не время. Не место. Нужно… Нужно просто встать. В школу. Он живёт с матерью. Он… Он один. Где-то внутри разливается разочарование. Парень, поднявшись на локтях, невольно цепляется взглядом за лёгкие складки на простыне рядом. Там, где… ещё недавно был Максим. Максим ушел. Когда? Ночью? Утром? От внезапной догадки снизу живота все противно сжимается. Тошнота не отступает, только разрастается, заполняя грудную клетку и лёгкие. А если ему просто стало противно? Господи, ну конечно. Эти костлявые руки, эта жадность, это пугающее, безумное желание… Всё это только в его тупой голове, да? Где-то в глубине засверлила привычная мысль: лучше бы он вообще не просыпался. Дыхание сбилось, а руки непроизвольно дернулись к плечам, приобнимая себя. Ушел. Сбежал. Оставил. Почему не разбудил? Почему… Почему все вообще так произошло? Щелчок замка. Святослав вздрагивает, дергая головой в сторону двери. Сердце тут же сжимается и раздается пульсом так громко, что, кажется, его можно услышать с порога. Мама. Домой. Сейчас. Глаза судорожно зашарили по кровати: простыни смятые, тёплые, ещё хранят запах чужого тела… То самое ощущение заскреблось под ребрами. Господи! Надо быстрее встать. Слава делает попытку — и тут же падает обратно, едва не задыхаясь от резкой беспомощности. Ноги. Ноги, которые преданно слушаются хозяина, не шевелясь. Коляска? Где? В другой комнате. Там, где он оставил ее прошлой ночью. Время предательски таяло под каждым шагом в прихожей. Послышался звон, как ключи с глухим звуком падают на тумбочку. Святослав, стиснув зубы, вжимается в постель и натягивает одеяло по самую голову, пытаясь спрятать багровые следы на шее. — Славочка? — раздался голос матери. Всё тело мгновенно каменеет, напрягаясь до предела, будто это поможет. Щелчок дверной ручки. Мать застревает в проёме, слегка хмурится, затем окидывает взглядом его, кровать, взъерошенные простыни. Слава пальцами ног чувствует, как жар разливается от ушей к шее, стекая по позвоночнику на все тело. Она… Она что-то поняла? Заподозрила? Паника сжала шею, затягиваясь петлей. Какой же он идиот. — Ты чего здесь делаешь? — голос ровный, но в глазах — вопрос, подозрение, что-то, от чего хочется свернуться в комок и исчезнуть. — Я… — пересохшие губы едва шевелятся. — У меня… голова болела. Тупо. Так тупо. Мать не двигается, только сильнее хмурит брови. Гадство, она не верит, не верит! Свят судорожно словил воздух, заставляя себя говорить дальше. — Выпил таблетку… Тут тише… Не заметил, как уснул, — севший голос едва закончил предложение. Молчание висит слишком долго — кажется, прелюдия к оглашению смертного приговора. Но женщина просто устало качает головой, развязывая шарф. — Опять ты за свое, — ворчит она, сбрасывая сумку на тумбочку. — Я же говорила, что это не помогает. Напряжение спало, скатываясь с макушки до самых пят. Она не спрашивает больше, не вглядывается и не подозревает. Кажется, на этот раз пронесло — небольшое облегчение позволило слабо выдохнуть. Ретировавшись с ее помощью в комнату, Слава поспешил первым делом натянуть старую, черную водолазку с высоким горлом. Снова ощутив себя в безопасности, он немного прокашлялся, следом выезжая на кухню. Мама уже привычно разложила все к завтраку, и, конечно, в очередной раз, оставила рядом с его тарелкой молитвенник. Свят задержал взгляд на темном переплете дольше обычного, будто его тут никогда и не было. Пальцы легли сверху, едва заметно подрагивая. Стоит ли? Глупо. Он не верит в это. Никогда не верил. Когда был ребёнком, мама усаживала перед иконами, заставляла повторять за ней слова, в которых не было ничего: ни веры, ни силы, ни смысла. Только чужие, навязанные строчки, которые никогда ничего не значили. На плечи что-то надавило, а дыхание сперло, мешая дышать. Он отвратительный. Грязный. Не достоин жизни. — Все в порядке? — голос внезапно вернул в реальность. Такой заботливый, чуть мягче обычного. Пальцы на молитвеннике незаметно сжались чуть сильнее. Немного помолчав, Слава поднял на нее глаза. — Мам?.. — голос похрипывал. — Помолимся вместе? Мать даже немного растерялась, но, быстро сориентировавшись, взяла сына за руки и приятно заулыбалась. — Конечно, конечно! О чем? — О прощении. Поморщив лоб, она чуть склоняет голову. — Котеночек, кого прости- — ей не дали договорить. — Себя, мам. Себя. Мама обеспокоенно оглядела сына, но только кротко кивнула, беря его ладони в свои и прикрывая глаза. — Господи... Ты знаешь, что для меня спасительно, помоги мне... Не попусти мне грешить пред тобою и погибнуть во грехах моих, ибо я грешен и немощен... Боже мой, ты моя крепость и упование мое и тебе слава и благодарение во веки... Аминь... Слава, все это время шепотом повторяющий за ней, почти беззвучно, послушно заключил: — Аминь.

***

Святослав, сидя на уроке, рассеянно водил пальцем по краю парты. Видеть было тяжело, а буквы в учебнике сливаются в сплошное пятно, строки скачут, теряют смысл. Учитель говорит что-то размеренным голосом, но слова проходят мимо, гулким эхом отдаваясь где-то за спиной. Холодок пробегает по спине. Тело странно тяжёлое, как будто кто-то залез внутрь и вытянул все кости. Моргнул, пытаясь сфокусировать взгляд, но не помогло — ощущения всё такие же вязкие, заторможенные. Пальцы на коленях едва заметно подрагивают, и только когда Катя наклоняется ближе, он осознает, что его давно разглядывают. — Слав, — она хмурится. — Ты в порядке? Голос пробивается будто из-под воды. Парень моргает, всё ещё медленно догоняя реальность. — А? — губы едва слушаются. — Выглядишь жутко. Непроизвольно проведя языком по пересохшей коже, калека отвернулся. — Всё нормально, — сипло отзывается он, но тут же приходится прижать кулак к губам, сдерживая кашель. Святослав искренне пытается сосредоточиться на учителе, но, кажется, конечности окончательно сдаются. В груди противно тянет, а каждое движение даётся с усилием. Катя сначала раздраженно вздыхает, а затем щурится. — Ты заболел. Ноль реакции. — Тебе хреново, — она повторила чуть тверже, будто глухому. — Это пройдет. — Да, когда помрешь — пройдет. — Драма. Было бы славно, — Слава криво дернул губами. Подруга, закатив глаза и, не церемонясь, хватая того за рукав его кофты, потянула парня в сторону учителя. — Всё, пошли, отпросишься. Святослав опустил веки, досчитывая до пяти. — Не надо. — Надо. — Катя. — Слава. Он устало прикрывает глаза, чувствуя, как неприятно звенит в висках. — Мне так будет спокойнее, идет? Ради меня, — девушка использовала запрещенный прием — обиженно надула губки и похлопала ресничками. Слава, не стерпев подобного, как и всегда, устало согласился, тяжело выдыхая. — Ладно. Катя довольно кивнула: миссия выполнена. Школьный шум не успевает дойти до ушей, размазываясь вместе с голосом девушки — инвалид уже не в силах. Хотелось бы сказать что-то в ответ, но губы не открываются. Или открываются, но звук выходит каким-то бесформенным, даже бессмысленным. Мир вокруг сдвигается — все пляшет, а ладони вспотели. Катя идет позади, толкая коляску, но шаги звучат приглушенно как вата. — Любишь же ты поизводить, — злобное шипение прорывается из-за затылка. Кто-то поправил шиворот на кофте, нежно зачесал волосы, укладывая пряди. Улица мелькнула лишь прохладой, затем подъезд, ключ в скважине. Все слипается в одно пятно. — Давай, почти пришли. Тело больше чем обычно ощущается не своим, даже моргать трудно. Куда-то его пересаживают. Когда успел оказаться в кровати? Просто вдруг под затылком мягкая подушка, а воздух вокруг стал таким густым, утягивая в сон. Катя суетится рядом — шуршит аптечка и что-то гремит на полу. — Таблетку выпей, —что-то маленькое и скользкое касается губ. Свят покорно разжимает рот, даже не глядя. Одеяло ложится на плечи тяжестью, а чужие пальцы коротко приглаживают ткань. Девушка снова что-то говорит, но безрезультатно — один белый шум. Последнее, что остаётся в сознании: ее силуэт в дверях — размытый, если бы смотрел сквозь мутное стекло. Тихий, тревожный разговор с матерью. Голоса, слишком вязкие, чтобы разобрать слова, но в них скользит что-то… неправильное. Сердце стучит медленнее, чем должно. Хлопок двери. Темнота. Сквозь забвение занервировало ощущение — жгучий холод на щеке. Сон?