Божья кара

      Всем нужно во что-то верить. Хэ Сюань никогда не считал себя особо набожным, но жизнь, а тем более смерть, меняют людей. В его познаниях о религиозных обрядах имеются значительные пробелы, и он компенсирует их усердием. Что может быть лучше искренности? Конечно, небожители предпочитают дорогие подношения на алтаре, только у демона Чёрных Вод есть серьёзные финансовые трудности. Как удачно, что его бог выбирает иные дары.       Цепи тихо звякают над головой, когда Хэ Сюань немного меняет положение. На алтарь это мало походит, но и находился он не в храме. А в собственной спальне можно импровизировать вволю. Одна беда: мягкие подушки под ногами будут сегодня единственной милостью для демона, только пощады он не попросит. Его вера непоколебима, а боги бывают жестоки. Если заслужил наказание — принимай с благодарностью.       Массивные кандалы впиваются в запястья, а длины цепей хватает только чтобы стоять на коленях, как и положено перед ликом божества. Может, только одежды при этом должно быть чуть больше, но кто он такой, чтобы спорить с желанием бога? О, это было частью наказания — томиться в ожидании. Ему бы раскаиваться в грехах, но получалось только представлять Цинсюаня в купальне, совершенно нагого в клубах ароматного пара и готовящего себя к исполнению приговора. Как же Хэ Сюань ждал своей участи!       Его бог возвращается в спальню разгорячённый после купания, в тонких шелках, что так великолепно обрисовывают контуры влажного тела, остужая лицо своим неизменным веером, способным срывать ураганы. Цинсюань совершенен, и это не требует доказательств. Он прекрасен, он нежен, он страстен и абсолютно идеален для Хэ Сюаня. Им можно любоваться до скончания веков, и как же хочется вырвать глаза всем, кто смеет претендовать хоть на толику этой красоты! Демон Чёрных Вод слишком ревнивый верующий.       — Хэ-сюн, ты подумал о своём поведении? — голос божества грозный, рассерженный, сладкий.       — Я допустил ошибку. — Хриплые нотки выдают совсем не раскаяние, но бог удовлетворённо кивает.       — И в чём же твоя ошибка?       «Опять пошёл на поводу у Красного интригана», — так и вертится на языке, но это неправильный ответ.       — Я создал проблемы своему богу, — покорно отвечает Хэ Сюань и получает лёгкий шлепок веером по руке.       Неверно? Он ошибся?       — Хэ-сюн, похоже, ты ничему не научился. — Цинсюань качает головой, наклоняясь ближе, к самому уху. — Ты создал проблемы и попался — в этом твоя вина.       Ну конечно! Его ветреный бог сам мастер влипать в истории и всегда следует главному правилу: не пойман — не отшлёпан.       — Раз ты так плохо учишься, придётся мне как следует закрепить урок. — Жаркое дыхание щекочет Хэ Сюаню кожу, пока он осознаёт смысл сказанного. — Сколько ударов заслужил Хэ-сюн за свой проступок?       — Сколько угодно моему богу, — шепчет Хэ Сюань пересохшими губами и прикрывает глаза, чтобы не испортить покаянный образ вожделеющим взглядом.       Цинсюань довольно улыбается — ответ его более чем устраивает. Он проводит кончиками пальцев от острых ключиц к животу, подавая условный знак, понятный им двоим. Тело Хэ Сюаня — пейзаж его страданий, узор всей нанесённой боли, и каждый раз Цинсюань требует лишь одного — не скрывать себя настоящего. Сегодня его демон послушный, как никогда. Стоит подарить Собирателю Цветов кувшин отменного вина в благодарность за эту волшебную возможность и подговорить почаще хулиганить.       Хэ Сюань великолепно смотрится на коленях с чуть разведёнными ногами и явным свидетельством того, что происходящее ему очень нравится. Его руки зафиксированы над головой без возможности как-либо влиять на ситуацию, и предоставленная власть заводит Цинсюаня. Он ею непременно воспользуется, но чуть позже. Сперва следует привести в исполнение приговор. Наказание должно быть суровым, под стать проступку, и, конечно, нести божественный отпечаток.       С тихим щелчком раскрытый веер схлопывается, ударяясь о ладонь Повелителя Ветра, и этот звук вызывает у самого Цинсюаня лёгкую дрожь вдоль позвоночника. Он бы непременно подумал дважды, выдержит ли божественный артефакт подобное применение, но Хэ-сюн сам его чинил, придав неимоверной прочности, чтобы больше никто и никогда не мог сломать. Прекрасная ирония, если подумать.       Первый шлепок звонко отзывается в ушах, жёсткое ребро веера оставляет на бледной коже едва заметный след, и Цинсюань довольно улыбается, понимая, что его демон придал своему телу чувствительность смертного, чтобы испытать больше ощущений. Это будет ещё интереснее. Следующий удар Повелитель Ветра наносит увереннее, не жалея вкладывать силы, и Хэ Сюань заметно дёргается в цепях, прогибаясь в пояснице и подставляя напряжённые бёдра божественному оружию. Вошедшего во вкус Цинсюаня бросает в жар, лёгкая одежда кажется ужасно неуместной, и он поспешно ослабляет завязки, прежде чем вернуться к исполнению наказания.       Хэ Сюаню знакомо много граней боли, он свыкся с нею ещё будучи смертным, но никогда не подозревал в себе способность получать от неё удовольствие. Когда веер с нарастающей силой прикладывается к его ягодицам, демон думает, что придавать боли сладость — воистину божественное умение. Цинсюань, возвышаясь над ним, дышит тяжело, будто сам испытывает муку, замахивается всё сильнее, впиваясь пальцами в скованные руки, и цепи над головой звенят всё натужнее. Кожа под ударами покалывает и горит, вынуждая сжиматься сильнее в ожидании нового шлепка, и посылает волны дрожи по всему телу. Настоящее же неудобство начинает доставлять нарастающее возбуждение. Хэ Сюаню думается, что, если его божество заиграется, он может кончить прежде, чем завершится «экзекуция».       — Хэ-сюн, когда я услышу твои раскаяния? — хрипло вопрошает Цинсюань, нанося новый удар. — Или наказание для тебя слишком мягкое? Мне стоит быть более суровым?       Хэ Сюань мученически стонет и почти не притворяется — ему действительно невыносимо терпеть — но даже мысли не допускает ослушаться.       — Я виноват, мой бог, я совершил ошибку и заслужил всё… Ох… Всё, что пожелаешь, — принимается он бессвязно нести бред, содрогаясь от каждого шлепка, уже заметно ощутимого на раздражённой, горящей коже.       Придать телу больше чувствительности, бесспорно, было импульсивным решением, за которое теперь приходится расплачиваться. Светлая кожа на бёдрах и ягодицах уже приобрела ярко-малиновый цвет и пылает огнём. Не будь Хэ Сюань демоном, следующие несколько дней принимал бы пищу стоя, а спал на животе. В какой-то момент он инстинктивно пытается увернуться от нового удара, и тогда Цинсюань отбрасывает веер, дёргает за цепи, заставляя выпрямиться, прижимается сзади бёдрами к сведённым плечам и потирается возбуждённым членом. Хэ Сюань откидывает голову назад, упираясь макушкой ему в живот, и смотрит снизу вверх на своего бога, такого прекрасного, с шальными глазами и тяжело вздымающейся грудью.       — Чем я могу загладить свою вину? — спрашивает, облизывая губы, будто не искупления просит, а десерта.       Цинсюань жадно следит за движением языка и сглатывает пересохшим горлом. Он обходит Хэ Сюаня, останавливаясь прямо перед его лицом, и нежно, кончиками пальцев чертит линию от виска по щеке к подбородку, касается приоткрытых губ:       — Тебе придётся хорошо постараться, чтобы заслужить прощение, — и проталкивает пальцы в рот.       Демон тут же принимается их жадно облизывать, слегка прихватывая зубами и голодным взглядом исследуя полуобнажённого бога. Лёгкая ткань едва держится на Цинсюане, струится по бокам, подчёркивая больше, чем скрывая, и окончательно стекает к ногам лужей белого шёлка, стоит освободить пальцы из плена и повести плечами. В героических сказаниях смертных много говорится о прекрасных ликах богов, но едва ли хоть кому-то приходило в голову описать, как великолепно выглядят их обнажённые тела. Хэ Сюань считает это досадным упущением и лично готов создать обширный трактат, но исключительно по одному богу и только для собственного пользования.       Цинсюань запускает пальцы в его распущенные волосы, крепко сжимает на затылке и склоняется к губам. Целует властно, горячо, другой рукой удерживая подбородок и практически не позволяя отвечать, а после шепчет на ухо:       — Постарайся для меня, Хэ-сюн, — и выпрямляется, притягивая ближе к своему паху.       Хэ Сюань старается, действительно старается сдерживать голодную бездну внутри. Ласкает языком головку, медленно впуская член, пока не принимает полностью, и слышит в ответ тихий вздох. Бездна довольно урчит вместе с Хэ Сюанем, посылая волны удовольствия по твёрдой плоти своего бога. Цинсюань сильнее стискивает его волосы в кулаке, слегка отстраняется, чтобы толкнуться в податливые, влажные губы. Не жалеет и не собирается давать поблажек, бессовестно пользуясь превосходством. В его руках одно из сильнейших бедствий трёх миров, покорно склонив колени, млеет от предоставленной над собой власти. Вопреки приказу, Хэ Сюаню почти не приходится прикладывать усилий: Цинсюань полностью контролирует процесс, насаживая его на себя сильнее и быстрее с каждым толчком, и стонет совершенно бесстыдно в приближающемся оргазме. Но боги сегодня немилосердны даже к себе.       — Довольно, — находит в себе силы отстраниться Цинсюань и в последний раз проводит членом по приоткрытым губам.       Хэ Сюань только и успевает дразняще мазнуть языком по влажной головке, прежде чем его рот оставляют в покое. Цинсюань возвращается за спину демона и сам опускается на колени, оглаживает спину, тонкую талию, спускается руками к ещё пульсирующим ягодицам и слегка сжимает, наслаждаясь результатом своих трудов.       — Хэ-сюн, думаю, наказание должно быть примерным, как считаешь? — Спрашивает задумчиво, будто решает какую-то сложную и запутанную задачу.       — Да, должно, — выдыхает Хэ Сюань тихий стон. — Пожалуйста…       У него в глазах темнеет от собственного возбуждения, которому пока никто не уделяет внимание, и даже лёгкие поглаживания заставляют тело немилосердно содрогаться, желать хоть какой-то разрядки, неважно каким путём достигнутой. Цинсюань довольно усмехается и роется где-то среди подушек в поисках масла. Ему почти невыносимо медлить, но изначальный план, по которому Цинсюань подготовил только себя, летит в бездну от вида ярко пылающих половинок. Ему хочется вжаться в них бёдрами и смешать боль с удовольствием. Скользкие пальцы разминают сжатый вход, расслабляют напряжённые мышцы, проникая внутрь только когда Хэ Сюань сам начинает подаваться навстречу. Цинсюань покрывает невесомыми поцелуями спину демона, ласкает свободной рукой покрасневшую кожу, слегка проводя по ней ногтями, и упивается нетерпеливыми стонами. Хэ Сюань сам сильнее насаживается на пальцы, гонясь за удовольствием, и получает увесистый шлепок, отчего сжимается так, что Цинсюань не рискует какое-то время двигаться.       — Хэ-сюн, не усугубляй своё положение, — обманчиво нежно предупреждает коварное божество, наощупь находит веер и проводит твёрдым краем от лопатки до бедра. — Ты же не хочешь, чтобы я нашёл ему ещё какое-то применение?       Хэ Сюань покорно обмякает в цепях. Ему действительно не хочется чувствовать внутри проклятый веер — только Цинсюаня. Замутнённое желанием сознание не воспринимает степень серьёзности произносимых угроз, а лишь стремится выполнять приказы. Пальцы продолжают медленно изводить, теперь попадая по точке удовольствия, заставляя выгибаться и извиваться, точно на раскалённых углях. Колени Хэ Сюаня разъезжаются шире, и держится он только за счёт скованных рук, почти не ощущая врезающиеся в кожу кандалы. Если возможно придумать пытку слаще, то демон наверняка от неё развоплотится. И даже ни о чём не станет сожалеть.       Удовольствие маячит уже близко, когда пальцы покидают разработанный вход, и целое невыносимое мгновение Цинсюань тратит, чтобы смазать как следует себя. А потом одним сильным толчком заполняет Хэ Сюаня до основания. Как и хотел, вжимаясь в ягодицы, и ловит в крепкие объятия выгибающееся в остром экстазе тело. На грани сумасшествия демон не отличает боль от удовольствия: всё едино, невыносимо горячо. Внутри тесно и влажно, Хэ Сюань сжимается на члене, только усложняя задачу, и стонет на каждом движении так громко, что у Цинсюаня почти отключаются мозги. Но, слава богам, они ему сейчас несильно нужны. Несколько глубоких толчков подводят Хэ Сюаня к краю, и он блаженно с него срывается, едва успевает Цинсюань приласкать его спереди. Липкие от семени пальцы, продлевая удовольствие, двигаются на пульсирующем члене в такт с движениями внутри. Этого слишком много даже для демона, и он жалобно скулит, прося то ли пощады, то ли продолжения. Цинсюань решает в пользу последнего. Ускоряется, сбиваясь на рваный ритм, входит глубоко и кончает внутрь, впиваясь зубами в удобно подставленное плечо.       Хэ Сюань выныривает из оргазма медленно, заторможенно хлопает ресницами, практически не ощущая конечностей. Перед глазами плавают яркие пятна, а ягодицы занемели и теперь только едва покалывают от лёгкого трения. Цинсюань обнимает его крепко, всё ещё оставаясь внутри, и поводит бёдрами, глуша остатки собственного удовольствия. Они будто растворяются друг в друге, не желая разъединяться. Хэ Сюань готов провести так вечность, если потребуется. В его голове совершенная пустота, а в теле будто отсутствуют кости. Он как выброшенная штормом на берег медуза, которую каким-то образом вознесли на небеса. Губы Цинсюаня возвращаются к искусанному плечу, зацеловывают яркие отметины от зубов, а неугомонные руки ласкают живот, потирают затвердевшие соски, посылая острые импульсы слишком чувствительному после разрядки телу. Сотни масок хозяина Чёрных Вод растворяются без следа, сейчас грозный демон — не более чем разомлевшая на пике удовольствия оболочка, позволяющая вытворять с собой что угодно и благодарно всё принимающая. Такие моменты приводят Цинсюаня в неописуемый восторг. Он с неохотой отстраняется, понимая, что пора переводить ситуацию в горизонтальное положение.       Выполняющий сегодня самые непотребные функции артефакт лёгким взмахом рассекает железные кандалы, и Хэ Сюань безвольно роняет руки, удерживаемый в объятиях своего бога. Всё, на что хватает разнеженного удовольствием сознания — лениво отвечать на поцелуи, пока они вдвоём устраиваются на подушках. Доползти до кровати ни у кого даже мысли не возникает. Цинсюань исчерпал запас повелительного настроя и теперь ластится к своему демону, рисует губами на его коже влажные узоры, разминает затёкшие плечи — возможно, с цепями он погорячился, но соблазн был велик.       — Хэ-сюн, мне, конечно, понравилось тебя наказывать, но зачем ты ввязался в эту передрягу? — хихикая, интересуется Повелитель Ветра. — Мог бы просто позвать меня по сети духовного общения, мой веер всегда к твоим услугам.       Хэ Сюань переворачивается на спину и морщится от неприятных ощущений пониже спины: кажется, онемение начинает проходить.       — Моментное помутнение, — ворчит недовольно. — Поддался на провокацию.       — О, тебя так легко спровоцировать, но в следующий раз необязательно затевать переполох на Небесах, — шепчет Цинсюань у самого уха, задевая губами мочку. — Просто представим, что ты очень-очень провинился, — и спускается поцелуями к шее, аккуратно прихватывая зубами отмеченную следами страсти кожу, — или я…       У Хэ Сюаня достаточно фантазии, чтобы идея вызвала новую волну возбуждения, что, конечно, не укрылось от внимания его супруга. Довольный реакцией на свои слова, Цинсюань тянется за новым поцелуем и устраивается у Хэ Сюаня на бёдрах.       — Как ты накажешь меня, Хэ-сюн? — продолжает он нашёптывать подначки. — Может, привяжешь к постели и будешь изводить целую ночь, не позволяя кончить, пока я не стану умолять тебя? Или заставишь меня принимать по очереди все те огромные нефритовые приборы, что я недавно отыскал в мире смертных? О, или захочешь отыграться за сегодняшний вечер и используешь свой кожаный ремень?       Хэ Сюань слабо стонет, прикрыв глаза, и понимает, что ему нравится каждый из предложенных вариантов. Кажется, у них на ближайшее будущее расписана программа ночных развлечений.       — А может, — Цинсюань чувствует его заинтересованность, упирающуюся сзади, и спускается ниже, чтобы усилить трение, — будешь брать меня так грубо, чтобы я кричал и просил пощады?       Кто бы рассказал Хэ Сюаню, как попросить пощады от этой бесстыжей болтовни?       — Но ты бы не стал меня щадить, правда, Хэ-сюн? Ты бы заставил меня принять всё наказание, глубоко и жёстко.       Демонической выдержки хватило ровно до этих слов. Его сегодня выпороли веером и трахнули, закованным в цепи. Поиметь ещё и словами — уже перебор. Хэ Сюань впивается пальцами в обхватывающие его стройные бёдра и, легко приподняв, опускает на свой опять затвердевший член. Цинсюань впускает его легко, он хорошо подготовился в купальне, слабый стон наполнен удовольствием, но Хэ Сюань не спешит, давая ему время привыкнуть. Повелитель Ветра прекрасен всегда и в любом обличии, но его особенная, необузданная красота сполна раскрывается в моменты блаженства. Изгибающееся от ласк стройное тело, запрокинутая голова с приоткрытыми губами, издающими греховно-сладкие звуки, вздымающаяся от тяжёлого дыхания грудь и водопад разметавшихся волос заставляют даже мёртвое сердце демона заходиться от восторга. Удивительно, что он не стал божеством искушения, но тогда Хэ Сюань точно бы рехнулся, отбиваясь от малейших посягательств на своё сокровище. Он жадный до своего божества. Он бы спрятал его от чужих глаз, укрыл от всего мира только для себя, но Цинсюань — ветер, а ветер в руках не удержишь. Только сам он выбирает, где летать по миру, и сам возвращается туда, где ему угодно быть. И у Хэ Сюаня что-то внутри распадается на части от мысли, что ветер всегда возвращается к нему.       Пальцы впиваются в нежную кожу на бёдрах божества, и Цинсюань стонет, сильнее насаживаясь, задавая собственный ритм. Сегодня он сам решает, что и как творить со своим демоном, наказывает любимыми средствами: томлением и обжигающим желанием. Хэ Сюань плавится и стонет в унисон, опять теряясь в водовороте чувств, во влажной тесноте, в жалящем трении раздражённых ягодиц о ткань подушек — напоминании о крепкой руке ласкового ветра. В животе раскалённым железом закипает возбуждение, рвётся наружу крупной дрожью и плавными толчками, встречаясь на полпути с такими же ответными. Цинсюань не стремится к быстрой разрядке, он уже получил своё и теперь наслаждается острой, на грани выдержки заполненностью, тягучим шлейфом нарастающего удовольствия. Его сознание качается на волнах хмельного от страсти тумана. Если они уже на небесах, то куда сегодня должны возноситься?       Стоны становятся громче, когда член внутри задевает чувствительные места. Цинсюань выгибается сильнее, найдя нужный угол, ускоряет движения, насаживаясь резче, до красной пелены перед глазами. Шёлковые подушки сдвигаются, и колени ударяются об пол, но поправить их сейчас нет никакой возможности. Пусть будет немного больно, пусть появляются ссадины от плотного ворса ковра, только бы не останавливать нарастающую волну, что вот-вот накроет с головой. Хэ Сюань замечает это маленькое неудобство и крепче сжимает руки на бёдрах, приподнимает, удерживая Цинсюаня от движений, и сам толкается в растянутый вход. Комнату заполняют звуки влажных шлепков, срывающихся всхлипов и жаркого дыхания.       Второй оргазм выбивает из Цинсюаня остатки разума, прошивает тело насквозь сотнями игл, пока он изливается своему демону на живот. В нём всё пульсирует, сжимается, но член внутри продолжает двигаться так же быстро, доводя до исступления, до хрипоты. От подступающего жара у Хэ Сюаня сводит внутренности, как кольца тугой пружины. Он забывает всякую сдержанность, как часто бывает в такие моменты, и берёт Цинсюаня грубо и глубоко, стараясь заполнить всё без остатка. Бездна внутри беснуется, воет от удовольствия — моё! Никому другому и никогда не будет принадлежать так открыто и всеобъемлюще! Проклятая небесами душа присвоила себе бога.       Возвращаться из блаженного ничто получается с трудом. Измученный, обессилевший Цинсюань тихо постанывает у демона на груди. Кажется, он ещё не совсем осознаёт реальность и только задушено хнычет от движения, когда Хэ Сюань выходит из него. Постель теперь стала ещё более недостижимой, но им уже всё равно, где спать, главное, что в объятиях друг друга: таких тесных, будто они — единое целое. Хотя это совсем не далеко от истины. Они срослись судьбами, жизнями, именами, они заполнили сердца друг друга до краёв. Прошли сквозь выворачивающую наизнанку боль, только чтобы соединиться вновь. И если кому-то придёт в голову, что нельзя после стольких страданий обрести вместе счастье, то Хэ Сюаню искренне жаль подобных глупцов: им точно не выпадало случая обрести божество. То самое, что тянется губами за томными поцелуями и, сладко вздыхая, сонно бормочет ласковые глупости.       А на утро совершенно не ласково запрещает исцеляться от божественной «благодати». Потому что «это было наказание, Хэ-сюн, и ты должен его усвоить». И раздражённый, как стая гулей, демон недобро поглядывает на веер супруга, морщится временами, когда тот хлопает им по ладони, и украдкой потирает ушибленные пониже спины места, но стойко сносит свою заслуженную кару.