В агонии

Гермиона попалась. Она уже знала это, но сдаваться не собиралась. Тварей было слишком много, а она осталась совсем одна. Другие люди не могли помочь, а рассчитывать на милосердие тварей не приходилось. Этим существам было неведомо милосердие, им нравилось истязать и медленно убивать жертв. Похоже, этой ночью жертвой станет и Гермиона. Ей и так слишком долго удавалось избегать смерти. Непозволительно долго. Не следовало ей выходить. Гермиона даже драться толком не умела. Настоящего оружия никогда в руках не держала. Разве только кухонный нож. Теперь она схватилась за вилы в отчаянной попытке защитить себя. Но твари продолжали наступать. Медленно, неотвратимо. Гермиона пятилась, тоже медленно, надеясь, сохранить равновесие. Если она упадет, то погибнет. Хотя, наверное, она и так погибнет. Если, конечно, каким-то чудом ей не придет на помощь кто-то из жителей Фромвиля. Да и то не факт, что им удастся вырваться из лап тварей. Сама-то Гермиона точно не вырвется. Но хотя бы умрет достойно и встретит смерть с гордо поднятой головой. Только вот умирать Гермионе совсем не хотелось. Тем более мучительно. Твари легко могли ее выпотрошить, съесть ее внутренности, а перед смертью поглумиться над незадачливой жертвой. Гермиона уже проиграла, когда попала в эту смертельную ловушку, но боялась себе в этом признаться. На нее медленно надвигались четыре твари. Молодая, черноволосая, пожалуй, даже симпатичная медсестра, здоровенный, крепкий детина в форме механика, уже знакомый Гермионе ковбой и пожилая тварь, похожая на профессора, одетая в официальном стиле. Одежду ее составляли: брюки, пиджак, белая рубашка и серая жилетка. Тварь даже носила галстук-бабочку на шее. Для полноты образа не хватало разве только пенсне. Из четверых тварей Гермиона могла сразиться только с двумя тварями. С профессором, тот был уже совсем не молод и мог оказаться слабее остальных тварей, а еще Гермиона могла дать отпор медсестре, которая не выглядела особенно сильной физически. Медсестра была похожа на совершенно обычную девушку, такую, например, как Гермиона. Но Гермиона ни за что бы не стала охотиться на людей. Она даже в детстве не рыбачила, потому что ей было жалко рыбу. Убить кого-то хладнокровно, тем более жестоко убить, Гермиона точно бы не могла. Однако ей придется убить или покалечить кого-то из тварей. Гермиона не была уверена, что вилы сработают против них. Но, определенно, ей следовало попытаться их использовать. Другого оружия под рукой Гермиона все равно не имела. Иначе твари убьют уже Гермиону. Или поступят хуже: возьмут ее живой. Раньше Гермиона сомневалась, что твари брали кого-то в плен. Но в ночь, когда твари пробрались в колонию, Гермиона поняла: твари брали пленных, твари насиловали. И, вероятно, Гермиона оказалась далеко не первой беспомощной девушкой, над которой они надругались. Тварям было важнее не убить, пусть мучительно, а сломать жертв. Психологически и физически. Так что твари могли изнасиловать кого-нибудь из жертв ради забавы. Возможно, даже устроить групповое изнасилование. Гермионой пока овладела только одна тварь. Но кто знает: сколько тварей захочет развлечься с беспомощной пленницей. Ковбой по-любому захочет: он в прошлый раз долго не отлипал от нее и в результате совершенно ее вымотал. Может, он поделится добычей с другими тварями. Твари охотились вместе. Может, и насиловали жертв они тоже вместе? — Не подходи… — смогла только произнести Гермиона — твари бросились на нее, причем бросились со спины: светловолосая женщина средних лет в широком пальто и с черной повязкой на голове и крепкий темноволосый мужчина. Гермиона не видела тех тварей. Они где-то прятались и нападали из засады, пока главная четверка тварей отвлекала внимание жертвы на себя. Твари, напавшие со спины, схватили Гермиону за руки, впрочем, твари, которые находились спереди, тоже на нее напали. Но Гермионе удалось использовать вилы, прежде, чем у нее их отобрали. Гермиона сделала стремительное движение вперед и воткнула вилы во что-то мягкое, а затем ее схватили. Гермиона билась в руках тварей, но она по-прежнему оставалась хрупкой слабой девушкой, а врагов было шестеро. Гермиона не смогла ничего сделать. Ее оттащили к деревянному столбу. Ковбой где-то раздобыл веревку. Гермиону держал механик, пока женщина в пальто и ковбой привязывали ее к столбу. Гермиона кричала, громко, надеясь предупредить остальных людей о ловушке. Но рот ей заткнули старой вонючей тряпкой. Впрочем, Гермионе до этого удалось плюнуть в лицо хорошенькой медсестричке, которая угрожающе что-то застрекотала и была готова броситься на пленницу, но ее удержали ковбой и темноволосый здоровяк в кепке. Привязав Гермиону к столбу, твари немного отошли от нее, образовав вокруг жертвы полукруг. Только тогда Гермиона смогла разглядеть, что ранила профессора. Профессор держался за развороченный живот, придерживая готовые вывалиться наружу кишки. Боли он, казалось, не испытывал, как и особого беспокойства, которое могло бы вызвать рана. Зато беспокойство испытала Гермиона. На нее навалилась дурнота, в глазах потемнело, во рту стала стремительно накапливаться слюна. Ее бы вырвало, если бы в последний момент она не отвела взгляд и не начала дышать глубоко. — Une, deux, trois, — начала по-французски считать Гермиона, чтобы немного успокоиться.

***

Больше всего на свете Гермиона ненавидела бессилие. Она всегда имела деятельный характер, даже в моменты сильнейшего ужаса стремилась сделать хоть что-то, лишь бы не поддаться панике. Ее главным оружием всегда был ум. Гермиона с раннего детства много читала и охотно получала новые знания из книг. Писать истории она тоже начала рано, а сочинять их даже раньше. Еще до того, как пойти в школу, Гермиона придумывала себе героев. Писательницей Гермиона тоже захотела стать в детстве, поэтому уже, окончив школу, решила связать свою жизнь именно с журналистикой, чтобы постоянно совершенствоваться, писать лучше. И, разумеется, Гермиона, как и многие пишущие люди, мечтала однажды написать книгу, которая прославит ее на весь мир. Гермиона тщательно подходила к написанию рассказов и историй, старалась не допускать ошибок, нестыковок. Искала предварительно материал, чтобы быть уверенной в своих знаниях и не написать случайно глупостей. Гермиона была очень любознательной девочкой, ей легко давалась учеба, она могла часами проводить за книгами. Родители даже боялись, что маленькая Гермиона окончательно испортит себе зрение. Но, к счастью, все обошлось, зрение Гермионы по-прежнему оставалось в норме. Гермиона интересовалась и поведением людей, особенностями их мышления. Тема, связанная с механизмами развития человеческой психики, всегда казалась Гермионе довольно увлекательной, а еще ей хотелось изображать более убедительных персонажей, похожих на обычных людей. Гермиона, даже став пленницей Фромвиля, по-прежнему продолжала писать и могла ощущать вдохновение. Правда, больше она не мечтала прославиться, лишь хотела сохранить ясный рассудок, не сойти с ума. Гермиона также старалась отгородиться от жуткой, враждебной реальности, словно созданной чьим-то больным воображением. Ее персонажи могли по-прежнему жить на свободе и радоваться жизни, даже если сама Гермиона оставалась пленницей этого проклятого места. Возможно, благодаря своему увлечению, Гермиона со временем стала довольно наблюдательной. Лучше понимала мотивы поведения людей, стремилась научиться разбираться в языке человеческого тела. Гермиона чуть даже не попросила Рэндалла разрешить ей некоторое время пожить вместе с ним в автобусе. Так, она могла бы лучше изучить поведение тварей и, возможно, обнаружить новые детали, которые Рэндалл по невнимательности упустил или не придал им значения. Гермиона очень хотела быть полезной. Да и неизвестность ее пугала. Гермиона привыкла искать ответы на сложные или непонятные ей вопросы в книгах или Интернете. Поэтому ей было важно хоть в чем-то понимать тварей, узнать их слабые места, чтобы дать отпор этим опасным, прожорливым существам, высокоразвитым вдобавок. Твари умели охотиться сообща, могли манипулировать своими жертвами, они рисовали рисунки на стенах своих пещер. То есть, искусство, пусть даже примитивное, у них было. Собственно, наличие искусства, роднило их с людьми и делало еще более опасными. Все-таки человек был довольно изобретательным существом. Твари тоже могли быть очень изобретательными на охоте, они мастерски играли на чувствах жертв, убеждая пустить их внутрь. Гермиона очень хотела некоторое время пожить вместе с Рендаллом в автобусе. чтобы лучше изучить тварей. Но так и не решилась попросить его об одолжении. Слишком хорошо помнила ночь, когда твари пробрались в колонию. Вдобавок Гермиона не планировала создавать Рэндаллу еще больше проблем. Ему и так досталось. Рэндалла преследовала медсестра, которой Гермиона плюнула в лицо. Эта медсестра подолгу стучала в стекло автобуса, с азартом издевалась над Рэндаллом, пробовала его соблазнить и отходила от автобуса обычно позже, чем другие твари. Наверное, если бы Гермиона временно переселилась в автобус Рэндалла, то зрителей бы прибавилось, у автобуса останавливалось бы больше тварей. Ковбой, например, обычно проходил мимо автобуса, а мог заинтересоваться. Он и сейчас слишком близко стоял к Гермионе. Ему достаточно было протянуть руку, чтобы коснуться ее. Вероятно, он ее и коснется — ночь длинная. Или не только он. Тут минимум было три здоровенных мужика. Крепыш в кепке и механик выглядели особенно внушительно с их здоровенными ручищами. Ковбой качком не был, но легко мог скрутить Гермиону. Может, к оргии профессор присоединится. Тогда тварям не понадобятся использовать ни когти, ни зубы. Гермиону просто изнасилуют все вместе и окончательно порвут изнутри. Гермиона всхлипнула. Оказывается, в прошлый раз было не так и плохо. Она спала только с ковбоем. Больше ни одна из тварей на нее не посягнула. — Количество крови в организме взрослого человека примерно от 4500 до 5700 миллилитров, — вдруг вспомнила Гермиона совсем недавно прочитанный медицинский факт. Ей следовало занять чем-нибудь голову, только бы не думать об ожидавшем ее кошмаре. Следовало взять себя в руки, чтобы хотя бы не напрудить под себя или не обделаться от страха. Такого удовольствия она тварям точно не доставит. Вряд ли Гермиона добьется от тварей омерзения, раз они даже человеческие кишки ели. Но хотя бы не даст им лишний повод для торжества, не позволит им унизить себя окончательно. А вот о крови ей думать не следовало — слишком явно представлялись в воображении Гермионы изувеченные тела пойманных жертв. Но, скорее всего, к утру ее тело будет выглядеть не лучше. Это было давно, это было давно, В королевстве приморской земли: Там жила и цвела та, что звалась всегда, Называлася Аннабель-Ли, Я любил, был любим, мы любили вдвоем, Только этим мы жить и могли, — вспоминала про себя Гермиона стихотворение «Аннабель Ли», написанное Эдгаром Алланом По. Гермиона желала хоть как-то отвлечься. Она любила это красивое, но одновременно мрачное стихотворение. В детстве это стихотворение часто читал ей отец. А сейчас Гермиона читала его, чтобы окончательно не провалиться в панику. Гермиона не помнила до конца это стихотворение, оно было слишком большим, но это было неважно. Гораздо важнее для Гермионы было чем-то забить голову, чтобы не думать о мучительной расправе. Пока твари не стремились нападать на свою жертву, они выжидали. Гермионе приходилось ждать вместе с ними. Только вот твари по-прежнему охотились и могли уйти в любой момент, а Гермиона оставалась пойманной добычей и не могла распоряжаться своей судьбой. Она даже не знала: сколько времени проживет и насколько мучительно ее убьют. Твари тем временем оставались по-прежнему молчаливыми и зловеще улыбались. Они стояли рядом с пленницей, образовывая полукруг и, привязанная к деревянному столбу Гермиона, чувствовала себя жертвой, лежавшей на алтаре. Хотя она и так оставалась жертвой, правда, старавшейся сохранить силу духа и не удариться в унизительную для нее истерику. Пока Гермиона держала спину прямо, плечи расправленными, а подбородок слегка вздернутым. Гермиона старалась быть храброй, чтобы не дать тварям понять, насколько перепуганной она была. Но рано или поздно Гермиона больше не сможет себя сдерживать и разрыдается. Но хотя бы о пощаде умолять не будет — вряд ли она вообще сможет произнести что-нибудь осмысленное с кляпом во рту. К сожалению, пытка все продолжалась, время тянулось очень медленно, оно никогда больше не тянулось так долго в жизни Гермионы. Интересно, знали ли твари, что ожидание казни было гораздо страшнее, чем сама казнь? Догадывались ли они о страданиях жертвы или умышленно мучили ее? Гермиона не могла сказать с уверенностью, молчаливые ублюдки надежно хранили свои тайны. Нельзя была даже предположить, что они думали и чувствовали. Если они, конечно, могли думать и чувствовать, а сознание их окончательно не поглотила тьма.

***

Гермионе казалось, что прошла целая вечность, прежде чем твари снова оживились. Они пока не трогали ее, просто стояли, смотрели на нее и, разумеется, улыбались. Твари всегда улыбались застывшими, неживыми, словно приклеенными к их губам улыбками. Гермиона оставалась привязанной к столбу, рот ее по-прежнему затыкал кляп — старая тряпка, от которой воняло бензином. Руки Гермионы, связанные веревкой, были вытянуты вдоль туловища. Гермиона могла шевелить только пальцами рук, кисти ее были свободными, но Гермиона не смогла бы ими воспользоваться, чтобы освободить себя или напасть на тварей. Гермиону сразу насторожило оживление тварей. Ублюдки готовились, наверняка чувствовали приближение очередной жертвы. — Ммм-ммм, — замычала Гермиона, желая предупредить несчастного человека или даже группу людей. Конечно, тварям ее поведение не понравилось. Ковбой приложил палец к губам, заставляя Гермиону замолчать, но пока ее не трогал. Зато медсестра и женщина с черной повязкой на голове были готовы наброситься на жертву, но остальные твари их удержали. Да и у механика вместо ногтей появились длинные когти, пасть, полная зубов, похожих на зубья пилы, клацнула в опасной близости от шеи Гермионы. Но это было скорее предупреждение, чем готовность к нападению. — М-м-м, — снова замычала Гермиона, но на этот раз твари на нее не отреагировали. Механик, медсестра, ковбой, профессор начали медленно отступать в глубь амбара, а вот женщина с черной повязкой и крепыш в кепке, наоборот, затаились у входной двери, готовя засаду. Гермиона задергалась сильнее, желая освободиться. Из глаз ее потекли слезы. Больше сдерживаться она не могла. Гермиона так хотела предупредить кого-то из своих. Только ей одной было суждено погибнуть сегодня. Неужели твари убьют кого-то у нее на глазах, а она беспомощная, слабая, жалкая, ничего не сможет сделать и будет только молча, давясь слезами, наблюдать за расправой? — Ммм… — Гермиона задергалась еще сильнее, твари надежно привязали ее, освободиться ей было не под силу, но Гермиона надеялась, хотя бы, что сможет предупредить возможных жертв, что здесь небезопасно. К сожалению, кричать она не могла. Ей оставалось только мычать, но мычание не помогало: на улице было слишком шумно, люди ее не слышали. «Нет, пожалуйста, пожалуйста», — мысленно взмолилась Гермиона, но ее мольба оказалась не услышанной. В амбар вошли Бойд и Тянь-Чэн. Они вели с собой черно-белую корову. Тянь-Чэн шла впереди. Она заставляла корову идти вперед, а Бойд подталкивал животное и поглаживал его, чтобы подбодрить. К сожалению, Тянь-Чэн, слишком сосредоточенная на выполнении своей задачи, не могла оглядеться и понять, что происходило вокруг нее. А еще Тянь-Чэн совершила роковую ошибку, она немного прошла вперед. Впрочем, отступать все равно было некуда. Твари с улицы наступали, уверенно загоняя жертв в амбар. — М-м-м, — замычала Гермиона обреченно, уже понимая, — она проиграла. Только тогда Тянь-Чэн и Бойд заметили ее. Они остановились, растерянно захлопали глазами. Бойд даже слегка приоткрыл рот. Воспользовавшись их замешательством, женщина с черной повязкой на голове и крепыш в кепке бросились запирать ворота амбара. Ловушка захлопнулась.

***

— Ты сказал, что это место тебя не сломит, — обратился к Бойду ковбой, четверка тварей (механик, медсестра, ковбой и профессор) выдвинулась вперед. — Ты помнишь это Бойд? Бойд, увидев тварей, начал озираться по сторонам, желая защитить себя и Тянь-Чэн. Перепуганная Тянь-Чэн прижалась к шерифу, ища защиты. Гермиона снова замычала, она дергалась, стараясь освободиться от веревок, но веревки удерживали ее на месте. — «Меня не сломить, мать твою», — процитировал ковбой слова шерифа, лицо его светилось самодовольством — он торжествовал. — Так ты сказал. Гермиона с ненавистью смотрела на тварей. Как же она жалела, что на разделочном столе оказался не ковбой. Гермиона под руководством Кристи сделала бы все правильно: и желчи бы набрала, и органы внутренние извлекла (пусть и иссохшие, но вдруг их тоже можно было использовать, как оружие?), глаза бы твари тоже вырвала из глазниц. Слишком бесстыже и самодовольно они смотрели. Сам ковбой стоял расправив плечи, держа пальцы обеих рук у пряжки ремня. Гермионе в этот момент особенно сильно захотелось заехать ему по зубам, чтобы этот гад так радостно не скалился. Гермиона также хотела как-то помочь Бойду, который схватился за брошенные ей вилы. К сожалению, твари побеждали, их было слишком много, чтобы дать достойный отпор, а оружие (вилы) имел при себе только Бойд. Но вилы против тварей не помогали. Тот же раненый Гермионе профессор не испытывал ни боли, не беспокойства, он придерживал глубокую рану на животе рукой, не давая кишкам вывалиться наружу. Сам же Бойд должен был защищать не только себя, но и затравленно прижимавшуюся к нему Тянь-Чэн, поэтому Бойд оказался в особенно уязвимом положении. Твари тем временем продолжали наступать, а затем вдруг они бросились на жертв с обеих сторон. Бойд же был ограничен в движениях. Он не мог свободно орудовать вилами, как Гермиона, боясь случайно поранить Тянь-Чэн. Твари же действовали быстро и умело. Женщина с черной повязкой на голове и крепыш в кепке оттащили перепуганную, плачущую Тянь-Чэн от Бойда. На Бойда напали механик и профессор (надо было всадить вилы глубже). Ковбой же пока оставался в стороне, он задержался у столба с Гермионой. Гермиона слышала крики Бойда и Тянь-Чэн, слезы обильно текли по ее лицу, а сердце, словно сдавила чья-то сильная, не знавшая сострадания рука. От горя и сострадания к этим несчастным, светлым людям Гермионе хотелось выть. Гермиона желала хотя бы как-то ответить тварям, сделать им больно. Поэтому она без лишних размышлений постаралась цапнуть ковбоя за пальцы, когда ковбой вытаскивал кляп из ее рта. Но у нее ничего не получилось. Ковбой вовремя убрал пальцы, зубы Гермионы зацепили только воздух. Да и не факт, что у нее бы вышло сделать твари больно. (Твари все равно кусались больнее). Зато ковбоя заинтересовала выходка Гермионы, он задержался у ее столба, глядя на Гермиону, словно на неизвестное науке животное. В его светлых глазах зажглись искорки веселья. Гермиона снова открыла рот, надеясь цапнуть ковбоя хоть за что-нибудь: укусить его за нос, отгрызть кусочек уха, а еще Гермиона, если бы ее не удерживали веревки, набросилась бы на ковбоя, словно дикая кошка, и попыталась бы выцарапать ему глаза. Ковбой не видел опасности в пленнице, он наклонился к ней ближе, ярость пленницы забавляла его. Но ковбой недолго находился рядом с Гермионой. Обернувшись, он заметил, что у профессора и у механика с трудом получалось справиться с Бойдом, не помогали даже глубокие порезы на плечах, оставленные когтями профессора. Бойд сражался отважно, даже, когда он не выдержал и упал от боли на колени, Бойд по-прежнему оставался сильным. Может, ему удалось бы справиться с двумя тварями, но в сражение вмешался ковбой. Втроем твари с трудом отволокли Бойда к столбу, не давая пленнику подняться на ноги. Ковбой и профессор удерживали пленника, механик же возился с наручниками. — Нет, нет, пустите, отцепитесь, — кричал Бойд. — Не трогайте их. Не трогайте. — Бойд, Бойд, — плакала Тянь-Чэн. Гермиона тоже плакала. Только беззвучно. В этот момент она забыла все слова и могла только наблюдать, как твари умело справлялись с пленниками, а пленники безуспешно пытались освободиться. Несомненно, охота удалась. Твари победили. Им удалось даже Бойда одолеть — его пристегнули наручниками к столбу. — Я вас всех порешу, всех до единого, — кричал Бойд. — Снимите наручники, твари. Убейте меня, только их отпустите. — Бойд, Бойд, — звала шерифа Тянь-Чэн, но Бойд, такой же пленник, как Тянь-Чэн и сама Гермиона, не мог никому помочь. — Мы не убьем тебя, Бойд, — обратился ковбой к пленнику, он стоял рядом с Бойдом. На лице ковбоя отражалось мрачное торжество и злорадство, улыбка на его бледном лице сделалась откровенно хищной. — В чем тут забава? Думаешь, это место тебя не сломит? Посмотрим! Бойд ничего не ответил, только дернулся вперед, но наручники не позволяли ему освободиться. Тянь-Чэн вдруг что-то заговорила на китайском. Гермиона не понимала ее. Она знала только французский и испанский. Китайский язык был ей незнаком. Твари, державшие Тянь-Чэнь, ухмылялись, крепыш в кепке обнажил зубы, а женщина с черной повязкой на голове показала свой истинный облик, превратившись в лысого монстра с сероватой кожей и очень большой пастью. — Нет, нет, нет, — повторял Бойд. — Какого хрена? А тем временем казнь началась. Твари стали терзать Тянь-Чэн, отрывать от нее по кусочку плоти. Тянь-Чэн кричала, пока могла, и повторяла на китайском одну и ту же фразу. Бойд тоже кричал и умолял Тянь-Чэн смотреть на нее. Из всех тварей в расправе не участвовал только ковбой. Он стоял в стороне, привычно держа руки возле пряжки ремня, и наблюдал за реакцией Бойда. Гермиона не могла больше видеть страдания Тянь-Чэн. Она зажмурилась, жалея, что веревки мешали ей заткнуть уши. Тянь-Чэн кричала громко, пронзительно, как и Бойд. А Гермиона молчала. Горло ее вдруг пересохло, а язык словно приклеился к нёбу не в силах издать ни звука. Но так продолжалось недолго. Гермиона вдруг почувствовала, что кто-то подошел к ней и открыла глаза. Это был ковбой, принявшийся вдруг развязывать Гермиону. Но Гермиону это действие не обрадовало. Ковбой не планировал ее освобождать, он собирался только развлечься с ней. Гермиона слишком хорошо знала, как развлекался ковбой. И это ее пугало. Лучше бы ее убила медсестра. Возможно, Гермионе бы даже повезло и смерть бы ее оказалась легкой. Ковбой быстро справился с веревкой. Он освободил Гермиону уже через несколько минут. Гермиона, почувствовав свободу, рванулась вперед, но ковбой поймал ее, крепко прижал к себе, не давая сбежать. — Пусти, урод! Гермиона била ковбоя по плечам, рукам, груди, попробовала даже съездить коленом ему в пах, но не попала, ковбой не реагировал на сопротивление Гермионы. Он перевернул Гермиону спиной к себе и куда-то потащил. Гермиона билась в руках ковбоя, старалась тормозить ногами о дощатый пол, но ничего не могла поделать. Ковбой по-прежнему оставался сильным молодым мужчиной, который мог легко справиться с физически слабой девушкой. Твари никак не отреагировали на поведение ковбоя, они продолжали терзать уже мертвую Тянь-Чэн. — Куда ты потащил ее ублюдок? — закричал Бойд, обратившись к ковбою. — Ты задаешь слишком много вопросов Бойд, — равнодушно и даже как-то немного лениво отозвался ковбой, сжимая талию Гермионы. Ковбой тащил пленницу недолго. Он нашел помещение, где хранили корм для скота. Гермиона увидела стог сена в углу. Собственно, в этот Гермиона забилась, пока ковбой запирал дверь на засов. Гермиона нащупала в оттопыренном кармане джинсов талисман. Интересно, сработает ли талисман, если ударить им твари по лбу?