О зимней стуже и о летнем ветре

В спальне горел камин, отчётливо пахло мятой и шоколадом — неожиданно приятное сочетание. Крисания сидела на кровати и лёгкими движениями наносила на шею и руки масло из украшенного драгоценными камнями золотого флакона. Её длинные чёрные волосы были распущены и свободно струились по плечам и спине — как он любил. Рейстлин довольно улыбнулся, когда Крисания обернулась и сказала: — Я ждала тебя, Рейстлин. Имя человека — всегда заклинание. Маг прекрасно знал об этом, но поддался. Сделал шаг на встречу Крисании, она же встала — грациозная, особенно прекрасная в белой ночной рубашке, едва доходившей до середины молочных бёдер, — и, подойдя к нему вплотную, повторила: — Очень ждала. Крисания сама обвила его шею руками, жадно прильнула к губам. В ней было столько нетерпения, столько страсти. Руки Рейстлина скользнули по её идеальной талии — он прижал её к себе, готовый уложить на кровать… — Подожди, — попросила она. — Я хочу сама… А затем скользнула вниз, раздвинула полы плаща, потянулась к шнуровке штанов. Ловкие нежные пальцы огладили член сквозь ткань — ещё раз, ещё, ещё… Он вздохнул, предвкушая, надавил Крисании на затылок, показывая, что сладкая пытка затянулась. Она, кажется, усмехнулась, но не стала больше мучить его. Мгновение — и коснулась члена губами, языком, потом взяла глубже… — Да, — протяжно выдохнул Рейстлин… и проснулся. Сладкое, порочное видение распалось. Осталось лишь липкое влажное семя на исподнем. Ещё несколько мгновений он блуждал в манящем дурмане, будто надеялся, что сон окажется явью и Крисания продолжит свои ласки. Затем, полностью проснувшись, прорычал: — Проклятье! Добавил несколько ругательств на эльфийском, — от Даламара набрался, не иначе, — осознав всю постыдность случившегося. Какой он жалкий. Да разве юная и прекрасная жрица когда-нибудь опустится до такого… Ещё и с ним! А если с кем-то другим — прекрасным ликом и душою, подходящим ей?.. Нет. От этих мыслей настроение совсем испортилось. Рейстлин наложил на исподнее очищающие чары, затем присел на кровати и помассировал виски. Очевидно всё дело в том, что он давно не уделял внимания этой естественной мужской потребности. Нужно найти красивую женщину и провернуть действенную схему: немного запугать, намекнуть на вознаграждение, получить удовлетворение, а после всего дать то, что обещал, и стереть память. Можно даже посетить один из этих званых вечеров, которые так любят другие чёрные маги, — Дейвин вон постоянно приглашения отправляет. Там обычно полно девушек, готовых к любому обращению. «Крисания прекрасна — это бесспорно, но… Не так уж сильно я её хочу. Она привиделась мне во сне, лишь потому что она единственная женщина — и красивая к тому же, — с которой я общаюсь более-менее регулярно. Ничего личного». Рейстлин вздохнул и подошёл к окну — небо заволокли тяжёлые тучи, не было видно ни месяца, ни звёзд. Он злился на своё тело за очередную слабость. Тело всегда подводило его — с самого рождения. Хилый и болезненный мальчик рядом с сильным, крепким братом-близнецом. Что за насмешка! Карамон был похож на произведение искусства — могучий, красивый, абсолютно здоровый. Куда Рейстлину до него… Мать часто вздыхала: «Не повезло тебе, маленький». И это «маленький» бесило до дрожи. А потом… потом не стало матери — её нежных рук, грустного взгляда, ласкового, полного сочувствия голоса, — и Рейстлин даже самому себе не признавался в том, что ему не хватало её причитаний. Но позже ему открылась магия — прекрасная, величественная, способная дать всё. Вот только питалась эта царица всего, смысл жизни Рейстлина, силами его жалкого, никчёмного тела. Теперь уже наставник Айгер качал головой: «Попробуй пить укрепляющий отвар, мальчик. Иначе развалишься раньше времени». И Рейстлин пил проклятый отвар с приевшимся за годы запахом корицы. Как же он ненавидел своё слабое тело… Ненавидел ещё до того, как прошёл испытание Такхизис и стал отвратительным уродом — кожа покрылась позолотой, волосы поседели, зрачки приобрели жуткую форму песочных часов. Почему Такхизис решила отметить его так? Даже Айгер не смог ответить — развёл руками: мол, на всё воля госпожи, не ропщи. И Рейстлин принял и свою новую внешность, и тот извращённый дар, что вручила ему богиня — что ему оставалось? Он был силён как чародей: магия соскальзывала с кончиков пальцев легко, подчинялась ему, звала вперёд. Вот только тело потом скручивал дикий кашель, и оставалось лишь лежать пластом, проклиная собственную никчёмность. А женщины… Рейстлин знал, что ни одна женщина никогда не захочет его. Помнил, как скривилось от отвращения лицо той девицы, которую он в свои четырнадцать лет — ещё не будучи таким уродом — попытался поцеловать. Как выяснилось позже, девица рассчитывала, что Рейстлин сведёт её с Карамоном — кто бы сомневался! Но он и правда поверил на несколько прекрасных и в то же время жалких дней, что интересен ей. Глупец. Полный идиот. Он больше никогда уже не повторил этой ошибки. Тем более после обретения нового лица… Но тело — жалкое, гадкое, слабое — жаждало удовлетворения. И Рейстлин — к чему лукавить с самим с собой да с беззвёздным небом? — действительно испытывал низкое плотское счастье в те минуты, когда очередная любовница, которой суждено было расстаться с памятью об этой ночи, дарила ему наслаждение. Он хоть и урод, но по-прежнему мужчина. «Надо найти кого-то», — повторил уже решённое Рейстлин, и так как заснуть он не мог, стал думать о дне грядущем, о том плане, который ему предстояло реализовать. Чтобы спасти сестру Крисании — Арианна, кажется, так — и её детей, необходимо произвести подмену. Четыре нужных ему жизни взамен четырёх других. Можно взять слуг — поменять им внешность, стереть память о прежней жизни, дать немного новых воспоминаний… Тяжёлый, кропотливый труд. И для того, чтобы произвести подмену, придётся отвлечь Даламара — он же бдительно охраняет пленников. Впрочем… у Даламара есть любовница, и если подстроить так, что ей очень захочется его соблазнить, то наверняка этот поганец не устоит. «Всё сводится к проклятому блуду», — раздражённо подумал Рейстлин и переместился на кухню. Надо было выбрать четверых слуг, которые пожертвуют своими жизнями ради Арианны и её детей. Что поделать — за каждое чудесное спасение нужно заплатить.

***

После встречи с Маджере Крисании не спалось. Она снова и снова возвращалась мысленно к разговору с магом. Её просьба. Его обещание. «Запомни, Крисания, я не разбрасываюсь обещаниями». Хотелось бы верить. Она перекатилась на другой бок, чувствуя спиной каждую неровность на досках топчана, застеленного тонким покрывалом. Маг сказал, что поможет, что ничего не потребует от неё. Кажется, даже оскорбился, когда она предложила ему взять, что угодно. Правда, Крисания и сама не представляла, о чём вела речь. Она нужна магу для исполнения плана, но пойдёт на это в любом случае — не ради Маджере. Ради Паладайна. Ради этого мира. Тогда что она могла предложить магу? У неё нет ни интересных ему знаний, ни невероятных волшебных сил, ни богатств, ни связей… Возможно, Маджере оскорбился как раз из-за того, что не мог с неё ничего взять. Бессмысленное предложение. Вздохнула, потёрла глаза. Там, в его кабинете, она постаралась полностью проникнуться его обещанием, безоговорочно поверить. То была не ложь, а просто попытка принять желаемое за действительное — ведь никто другой не мог спасти Арианну и её детей. Только маг Маджере. И ему — Крисания не могла не заметить — определённо льстило её доверие. Видимо, такая у него маленькая слабость — любит делать вид, что он тот, в чьи добрые намерения, легко поверить. Тот, кто способен на героизм. «Как же всё сложно, как сложно…» А ведь совсем скоро им ещё предстоит вместе пройти испытание. В чём оно будет заключаться? Вдруг неведомые силы проверят, по-настоящему ли она доверяет своему вынужденному союзнику? Тогда её точно разоблачат, дело будет провалено, они не добудут кинжал, Такхизис останется жива, Паладайн не вернётся… А Маджере? «Что если он сильно разозлится, выйдет из себя и убьёт меня на месте? На его руках наверняка много крови…» И, конечно, тут же вспомнилось, как она сама, окрылённая надеждой, взяла его за руку. Да ещё и не заметила этого сначала… Так неловко. Но в то мгновение Крисания поддалась порыву — позволила себе поверить, что перед ней человек, на которого можно положиться. Человек, чьё сердце не чуждо добру. А потом заметила взгляд Маджере — как странно её белая маленькая ручка смотрелась поверх его большой золотой. Даже по-своему красиво. «И вроде он не разозлился на меня за подобную вольность. Хотя… сам ведь в тот раз коснулся моей щеки без разрешения. Так что будем считать — он первым начал переходить границы. Но на том и завершим, конечно». Помолиться бы сейчас… Попросить у Паладайна удачи для мага Маджере, а для себя — ясности ума и спокойствия. До того, как перенестись в башню, Крисания решила, что попытается разговаривать с Маджере на равных — всё же не стоит быть полностью ведомой. Поверила: раз Паладайн дозволяет ей сомневаться, значит, так и нужно. Но знал ли небесный отец, что она вдруг осмелеет и попросит у мага помощи в личном деле? «Личном деле! Вопросе жизни и смерти…» Может, Паладайн и знал. Ему всё ведомо. Вот только Крисания не думала просить за родных до той секунды в кабинете Маджере, когда слова сорвались с её губ. А, может, думала, но скрывала от самой себя до времени? Попробуй разберись! Утомлённая собственными мыслями и невозможностью уснуть, встала с топчана, коснулась ногами холодного пола. Печь Крисания топила лишь немного, чтобы совсем не замёрзнуть — дрова следовало экономить. Укуталась в свой дорожный плащ — она использовала его вместо одеяла — и прошла на кухню. Взяла со стола кружку холодного чая. Лень было греть его, поэтому, забравшись на высокий стул, начала пить из кружки неприятный напиток. А сама думала, думала… С Маджере мысли скользнули к человеку, который был для неё куда ближе, но вместе с тем и дальше. К той, о ком Крисания на протяжении многих лет вспоминала очень редко. Об Арианне. Ари. Младшей сестре. «— Ты скоро станешь старшей сестрой, — сказала мама, улыбаясь, и положила руку Крисании на свой увеличившийся живот. Вообще-то из разговоров братьев Крисания уже поняла, что происходит с мамой. Княгиня Таринская в положении. Звучало волнительно! Но теперь Крисания гордилась тем, что мама решила сообщить ей новость отдельно. — Это будет сестрёнка? — с надеждой спросила четырёхлетняя Крисания. Она любила старших братьев, но Луису было целых шестнадцать лет, а Этьену — тринадцать. Они часто катали Крисанию на спине, дразнили «младшенькой» и щипали за бока, но вот в куклы играть отказывались да и читали с ней неохотно. Вечно у них дела. — Надеюсь, — сказала мама и погладила Крисанию по голове. В отличие от мамы, волосы у Крисании были иссиня-чёрные — отцовские. Мама же выглядела как принцесса — белокурая, с большими голубыми глазами. Жаль, Крисания не столь красива, но сестрёнке может повезти. Тем временем мама продолжила, указывая на дверь: — Пойдём помолимся вместе о здоровье малыша. Ты ведь у меня избранная Паладайна, он тебя услышит. Сердце Крисании тут же исполнилось гордостью. Избранная! Мама часто напоминала ей об этом. Крисания прекрасно знала эту историю, но всё равно просила маму пересказывать её вновь и вновь. Родилась Крисания крепкой и здоровой, но через год сильно занедужила. Мама тогда много молилась, а одна из жриц шепнула ей: мол, княгиня, пообещайте Паладайну, что ваша дочь станет жрицей — коли он захочет взять её под своё крыло, сделать избранной, то она непременно выздоровеет. А если нет — значит, такова воля божья. И мама вознесла молитву Паладайну — в тот же день вечером Крисания пошла на поправку. Жрицы шептались: на их памяти исцеление не приходило столь быстро, то было особенное чудо, великая милость… "Она избранная, — сказала маме главная жрица. — Паладайн отметил её. Не забывайте об этом". И это означало, что в двенадцать лет, как положено, Крисания перейдёт под опеку жриц и начнёт готовиться к жизни, полной служения белому богу. "Ты счастливица!" — говорила мама. И Крисания верила ей безоговорочно. Разве мама может ошибаться?» Кто мог подумать тогда, что всё случится иначе… Что Такхизис изгонит Паладайна и захватит мир? Что Крисания попадёт под опеку жриц гораздо раньше своих двенадцати лет… Иногда Крисания думала: как бы сложилась её жизнь, если бы Паладайн уничтожил Такхизис в тот день? Возможно, они с Арианной стали бы сёстрами не только по крови, но и по духу? Подругами? Прекрасная мечта. По крайней мере, та, четырёхлетняя Крисания, очень этого хотела. Крисания сокрушённо покачала головой, вспоминая свою последнюю — в каком-то смысле первую — встречу с сестрой. «— Крисания, к тебе гостья, — сказала Лилия, заходя в молельню. Если бы Крисания молилась Паладайну, наставница, конечно, не стала бы её тревожить, но она прекрасно видела, что хоть взгляд Крисании и направлен на лик Паладайна, изображённый прямо на стене, девушка явно замечталась о чём-то своём. Крисания вздрогнула, застигнутая врасплох. Её мысли и правда улетели куда-то далеко-далеко. Она даже не могла сказать, о чём конкретно думает: когда в следующий раз можно будет отправиться в город? Одолжит ли ей Нея, ещё одна воспитанница, тот персиковый отвар, от которого кожа становится очень нежной? Возьмёт ли Лилия Крисанию с собой, когда пойдёт принимать очередные роды? Наставница обещала, но главная беда с Лилией всегда была в том, что она появлялась и исчезала внезапно. И вот Лилия стояла перед ней и смотрела на Крисанию строго… но на кончиках губ её пряталась понимающая улыбка. В синем домашнем платье — в лучшие времена жрицы всегда носили белые одежды, но достать их сейчас было весьма сложно — худая и высокая Лилия выглядела очаровательно. Её миловидное лицо с пухлыми розовыми губами, заострённым носиком и тонкими чёрными бровями будто вовсе не знало возраста. Лишь глаза — редкой красоты, тёмно-зелёные — выдавали истинное положение дел. Лилия была младше других наставниц — и Алии, и Мираи, — но и она уже перешагнула порог сорокалетия. Глаза её светились мудростью, а ещё в них всегда — говорили, с того момента, как миром завладела Такхизис — таилась печаль. — Ты вернулась! — выдохнула Крисания куда больше взволнованная долгожданной встречей с наставницей нежели её словами. В последний раз Крисания видела Лилию несколько недель назад — та уходила, чтобы помочь жителям одной из деревень, которую захватила неизвестная доселе, жестокая болезнь. — Как ты? — продолжила Крисания, поднимаясь с колен. — Не заболела? Лилия укоризненно покачала головой: — Знаешь же, Крисания, всегда нужно сначала спросить о страждущих. В помощи им — весь смысл, а наши жизни не так важны. — Алия говорит иначе. Лилия нахмурилась. Возможно, она и покидала своих сестёр так часто, потому что они с Алией постоянно спорили. То из-за одного, то из-за другого. — Если бы Алия застала тебя вот так в молельне, то сама знаешь, что было бы. Крисания знала. В молельне полагалось обращаться к Паладайну. Искать совета. Утешения. Открывать сердце. А Крисания часто приходила сюда просто уединиться, подумать о своём и — к чему лукавить — спрятаться от какой-нибудь скучной бытовой работы, которой вечно озадачивала воспитанниц Алия. В других местах дома скрыться было невозможно. И застань её Алия в молельне увлечённую посторонними мыслями непременно бы накричала. А, может, и наказание применила… то, которое считала самым действенным. — Да, конечно… Прости, — сказала Крисания, с нежностью глядя на Лилию. Было видно, что наставница устала — на близком расстоянии бросались в глаза тёмные тени, залёгшие на её лице. — Что с жителями деревни? — всё-таки спросила Крисания. — Мне удалось сделать лекарство, вот только многих уже было не спасти… — Лилия тяжело вздохнула. — Я научу тебя и других сестёр. Вам может пригодиться. Потом будто вспомнила о чём-то, встряхнула головой: — Крисания, заговорилась я с тобой. А тебя ведь ждёт гостья. — А, точно… — Крисания вспомнила, с какой фразой Лилия вошла в молельню, и посмотрела на неё с недоверием. — Какая ещё гостья? О ком ты? — Сама увидишь, — почему-то уклонилась от ответа Лилия, подталкивая Крисанию по направлению к небольшой комнатке, располагавшейся близко от входной двери. Крисания кинула на наставницу пытливый взгляд, но та промолчала. Не сдалась. "Кто же это может быть? — думала Крисания, размеренно шагая по коридору. — Неужели… неужели… она?" Сердце стучало прямо в горле, Крисания сама не заметила, как начала идти всё быстрее, в комнату практически ворвалась и закричала бы: "Мама!", если бы могла говорить — от волнения дар речи покинул её. С губ сорвалось только бессмысленное: — Эм… — Крисания! Вот ты какая… — шагнула к ней высокая фигуристая девушка, так похожая лицом на саму Крисанию. — А… Арианна, — пробормотала Крисания, ощущая слабость во всём теле. Она не видела сестру очень давно, но не узнать её было невозможно. Сестра пришла. С чего бы это вдруг? Зачем? "Сколько лет мы не виделись? Долго, очень долго…" Крисания помнила Арианну милой малышкой, которая жалась к ней в поисках утешения, просила рассказать сказку или сделать игрушку. Помнила, как Арианна плакала навзрыд в тот день, когда жрицы забрали Крисанию… Хоть кто-то плакал. Ни их мама, ни Крисания не проронили ни одной слезинки. Теперь же Арианна была прекрасной юной девушкой, вот только в глазах её застыло странное выражение… будто она обвиняла Крисанию в чём-то. "Нет, наверное, показалось". — Ты… — начала Крисания, пытаясь собраться с мыслями. Но Арианна резко её перебила, точно хотела поскорее покончить с неприятной обязанностью: — Наша мать умерла. Я похоронила её неделю назад и начала искать тебя, чтобы сообщить. Она просила рассказать. — Что? — переспросила Крисания. Удивление, настигшее её при встрече с повзрослевшей сестрой, сменилось чем-то куда более сложным, поглощающим… То было неверие, сильнейшее изумление, ощущение, что она вдруг уснула и всё это не более чем странный кошмар. Что там сказала Арианна? Мама умерла? "Умерла… Нет, не может быть. Не может. Ведь мы ещё не встретились… Не поговорили…" Арианна скривилась: — Ну ты чего. Говорю же: нет больше мамы. Она болела долго, я за ней ухаживала… — Почему ты не нашла меня раньше? Не сказала? — выдавила Крисания, ощущая себя раздавленной. "Мама умерла. И я не успела с ней попрощаться… Мне не сказали, что она болела. Долго болела. А вдруг… вдруг я или наставницы могли помочь ей?" Лицо Арианны стало злым, она выплюнула сердито: — Думаешь, у меня других дел не было — только за тобой бегать?! Если бы ты хоть немного интересовалась нами, то всё знала бы! — Но я… — попыталась оправдаться Крисания. Арианна не дала ей высказаться, сделала шаг вперёд, ткнула старшую сестру пальцем в грудь: — Тебя мама оповещать не велела — ты же у нас избранная, к чему тебя отвлекать. Вот только она хотела, чтобы о её смерти ты узнала. Помолилась за неё Паладайну. И я постаралась. Я всегда её любила… "В отличие от тебя", — сказано не было, но повисло в воздухе. Крисания вздрогнула, как от пощёчины, — её переполнили ярость и боль: — Да что ты знаешь?! Как смеешь?! Не тебя отдали, не ты… — Подумаешь, какая жалость — отдали её! — ядовито выплюнула Арианна, теперь Крисании казалось, что сестра вовсе на неё не похожа — такая чужая. — Не ты ухаживала за тяжело больной, бредящей женщиной, одновременно зарабатывая на жизнь! Нашлась тоже — сестра! Крисания поднесла руки к вискам, помассировала — чужой жест. Так всегда делала Мирая, когда уставала от споров воспитанниц или от ссор Алии и Лилии. Крисания пыталась успокоиться. Она старше — ей уже девятнадцать лет. Она должна быть снисходительна к Арианне. К тому же та действительно ухаживала за матерью, потом ещё сама похоронила её, искала Крисанию… Арианне было очень тяжело. А собственную боль Крисания вполне могла отодвинуть. Забывать о себе — это ведь то, что должна уметь избранная. Поэтому прикусив губу, чтобы не сорваться, Крисания сказала преувеличенно мягко, неестественно нежно: — Арианна, я не хотела тебя злить и расстраивать. Я благодарна, что ты… — тяжело подбирать слова, когда сердце заледенело от ещё не осознанного, внезапного горя, когда голова раскалывается от ярости, от желания восстать против несправедливости. Столько чувств… так всё смешалось. Как выплыть? Сделав ещё одно усилие над собой, Крисания продолжила: — Да, я благодарна тебе… И за то, что ты ухаживала за мамой. И за то, что ты нашла меня, рассказала. Крисания даже смогла добавить, превозмогая себя: — Прости, если обидела. Я просто… очень её люблю. Не сразу, но Арианна примирительно кивнула. Ответила со вздохом: — Я тоже погорячилась. Всё это сложно… если бы мне не помогал Эд, я бы… Крисания указала Арианне на небольшой мягкий диван — не столько из заботы о сестре, сколько потому что её собственные ноги будто налились свинцовой тяжестью. Хотелось даже не сесть, а упасть и завыть, уткнувшись лицом в диванную подушку. «И чтобы меня не трогали. Целую вечность. Побыть в одиночестве. Может, тогда мне удастся понять…» Они сели, и Крисания с осторожностью задала вопрос: — Эд? Твой друг? Тут Арианна усмехнулась, её щёки запылали: — Друг! Ну ты скажешь… сразу видно, что жрица… — Я пока воспитанница, — поправила сестру Крисания. — Через год стану настоящей жрицей, вольной идти куда хочу. Я как раз хотела… Арианну её слова не заинтересовали, вместо этого она сказала с явной гордостью: — Эд — мой жених. — Жених? Но тебе ведь только… — Это неважно. Я люблю его, а он — меня. Манера Арианны перебивать уже начала раздражать Крисанию — даже не верилось, что её воспитывала княгиня Таринская. Но Крисания не стала делать замечание сестре, сказала только: — И кто он — твой Эд? Ремесленник? Арианна притихла, но улыбка её стала ещё шире. И у Крисании вдруг возникло неприятное чувство, что Арианна преувеличила и свои страдания во время болезни матери, и своё горе из-за её смерти. Словно сестре просто хотелось покрасоваться, перебить у Крисании негласный титул "самая безутешная дочь". — О, он куда выше, чем просто ремесленник, — протянула наконец Арианна. — Я скажу тебе, кто он, если пообещаешь молчать. И не осуждать. Но ей не терпелось похвастаться — Крисания видела, как Арианну буквально переполняет торжество, точно она всеми силами хотела показать, что устроилась в жизни куда лучше Крисании. "Но разве у нас состязание? Что за глупость… Или я несправедлива к ней? Неверно понимаю?" — Обещаю, — ответила Крисания, отчасти потому что в осуждении всё равно не было никакого смысла. Очевидно Арианна в любом случае собиралась поступить по-своему. "Да и что такого ужасного она может мне сказать? Может, он воришка? Но почему тогда выше ремесленника?" — Мой Эд — это Эдвард Нейвут. Наместник! — громким шёпотом сообщила Арианна. Она так сияла, будто собиралась соединить свою жизнь с кем-то достойным и прекрасным — может, с выжившим потомком одного из великих — и ныне практически полностью истреблённых — княжеских родов, а не с чёрным магом. "Чёрный маг — муж моей сестры!" Это не укладывалось у Крисании в голове. Она отпрянула от сестры, произнесла резко: — Из-за чёрных магов и их богини мы лишились отца, братьев, дома… Ты правда не понимаешь?! Арианна вдруг кивнула — довольно спокойно: — Понимаю. Знаю. Но лично я ничего не помню. Я никогда не была княжной Таринской. Да и ты… ну сколько тебе было, когда к власти пришла Тёмная госпожа? Крисанию передёрнуло от того, как легко сестра произнесла этот титул в доме жриц, который хоть и не был храмом, но полнился верой в Паладайна — в то, что он ещё вернётся в этот мир. — Пять, — ответила Крисания на вопрос сестры, внимательно разглядывая её. До сих пор Арианна говорила то одну невероятную вещь, то другую… Но кем была её сестра? Как жила в годы разлуки? Может, детали внешности могли что-то подсказать? Губы Арианны были подкрашены алым, а глаза немного подведены чёрным — это добавляло ей лет. Фигуру её плотно — пожалуй, неприлично плотно — облегало тёмно-зелёное платье без рукавов, с вышитой цветами юбкой. Такую одежду шьют на заказ — не иначе. Когда-то платья подобного качества носила мама — только фасоны выбирала более скромные. «Дорогая ткань. Изящная вышивка. А на пальцах… несколько колец с изумрудами, браслет. Как я раньше не заметила. Конечно, стать невестой наместника…» Арианна правильно растолковала её взгляд, кивнула: — Эд щедрый, балует меня. И знаешь… — её глаза вдруг загорелись. — Я, честно скажу, не думала об этом, когда шла сюда, но теперь… Мы хоть и сёстры с тобой, — она схватила Крисанию за руку. — Но мало друг друга знаем… а если ты пойдёшь со мной? У Эда такой замок — всем места хватит. Она говорила лихорадочно, сбивчиво. И несла такую чушь… Но была довольна собой, очень довольна. — Я всегда думала: жрицы только в деревни выходят, одеваясь победнее. Считала, ты тут как сыр в масле… но платье-то у тебя с заплатами, сестра. Да и эта комната, — она пренебрежительно скользнула по потрескавшейся краске на столике у дивана, по старому ковру с проплешинами. — Обстановка бедная! Пошли со мной, я о тебе позабочусь… в память о маме и вообще. "В память о маме предложить мне сменить почётную и полную добродетели жизнь жрицы на зависимость от наместника. О, Паладайн, у моей сестры совсем нет ни сердца, ни разума!" — Уходи, — глухо сказала Крисания, вырвав руку из цепкой хватки сестры и едва сдерживаясь, чтобы не закричать. — То, что ты сказала… это… Она хотела остаться внешне спокойной, повести себя достойно, а потом поняла — нельзя молчать, когда её сестра губит свою душу. Весь разговор Крисания старалась быть тактичной и понимающей, но понять такое… Невозможно! — Твоё предложение немыслимо! Гадко! Переходит все границы! — закричала Крисания, наслаждаясь тем, что наконец выпустила все эмоции наружу. — Да как ты посмела предложить мне подобное?! Как сама посмела принять украшения и наряды от чёрного мага, от безжалостного наместника? Его богатство сочится кровью! Он убийца, ты понимаешь? Мерзкий убийца! А ты… я никогда не думала, что моя сестра, княжна Таринская, так мелко продастся! Крисания бы многое ещё сказала, но Арианна, издав полный злости возглас, влепила ей пощёчину. — Заткнись! Ты проклятая ханжа! Да что ты вообще знаешь о жизни?! Арианна подскочила с дивана. Её лицо перекосилось, а с губ полились жестокие, несправедливые слова: — Ты мне просто завидуешь! Эд меня любит! На руках носит! Он даст мне всё, что попрошу… он спас меня! А ты… — Арианна пронзила Крисанию злобным взглядом. — Ты никогда и никому не будешь так нужна, как я ему… Подумаешь, избранная! Только и можешь, что совокупляться с Паладайном! И не дав Крисании ответить на этот поток ругательств и богохульств, Арианна смачно плюнула на ковёр и вылетела за дверь, громко хлопнув ею напоследок. Кажется, сестра кричала что-то ещё — о том, что никогда не хочет видеть Крисанию. О том, что все жрицы — лживые твари. По правде говоря, в тот момент Крисания тоже не хотела её видеть. Была уверена, что никогда не захочет». Сейчас, сидя на холодной кухне, Крисания думала: «Что было бы, прояви я больше терпения и спокойствия? Если бы я подобрала другие слова, то, возможно, убедила бы Арианну не связываться с наместником Нейвутом? Уберегла её?» Но к чему гадать? Крисания вздохнула и посмотрела на свои сцепленные в замок пальцы. Судьба её сестры, вышедшей замуж за чёрного мага Нейвута, зависела теперь от чёрного мага Маджере, с которым Крисании пришлось вести дела по воле Паладайна… как же всё это странно. Безумно. Та девятнадцатилетняя Крисания, встретившаяся с Арианной и поссорившаяся с ней, никогда бы не поверила в такое развитие событий.

II

— Они спасены, — сказал Рейстлин вместо приветствия, когда Крисания возникла из воздуха по его велению. Жрица несколько раз моргнула, справляясь с пережитой во время перемещения встряской, затем оправила своё ужасное платье и не менее жуткий старый плащ и сделала пару шагов к магу. Вход в пещеру был в нескольких шагах от них, позади высились безмолвные голые деревья — порывистый ледяной ветер то и дело хлестал по веткам, будто намеревался оторвать их. Ночная мгла разливалась по старому лесу, окутывала тайной пещеру, в которой им предстояло пройти неизвестное испытание и забрать кинжал. То, что в свитке ничего не сообщалось о содержании испытаний, раздражало Рейстлина. Но пришлось смириться. — Я молилась о благополучном исходе твоего начинания, — сказала Крисания после продолжительной паузы. Рейстлину к тому времени стало казаться, что она его вовсе не услышала, не поняла, что родные спасены. — Где они теперь? Можно узнать? Рейстлин неопределённо качнул головой: — Позже. Ты сможешь встретиться с сестрой. — Правда? В голосе Крисании не слышалось особой радости — кажется, она воспринимала грядущую встречу как долг. «Интересно, сколько лет жрица не виделась с сестрой?» — Да, Крисания. Всё так. Он запечатал уста Арианны магической клятвой — если бы она проболталась о том, как именно Рейстлин спас их, то умерла бы. «– Ты поможешь нам? — голос Арианны сочился недоверием. — За тебя попросила Крисания, — властно ответил Рейстлин, пресекая дальнейшие разговоры. Он отвёл Арианну к себе для «небольшого допроса». Во взгляде Даламара было столько липкого понимания, что Рейстлина едва не затошнило — ученик правда подумал, что он стал бы использовать пленницу в таких целях?.. Да ещё и жену этого мерзкого Нейвута?.. — Крисания?! Моя сестра? — глаза Арианны неестественно расширились, рот округлился. Рейстлин смог её по-настоящему удивить. — Ты знаешь много Крисаний, неравнодушных к твоей судьбе? — ехидно поинтересовался он, а затем дал Арианне поручение. На пергамент требовалось собрать по капле крови её и детей. Сделать это нужно было незаметно, конечно. Потом напоенный кровью пергамент сам бы переместился к Рейстлину. — И одной капли от каждого хватит? — с любопытством поинтересовалась Арианна. Рейстлин лишь вздёрнул брови: — Не задавай глупых вопросов. Лучше поторопись. И вопреки его опасениям, Арианна и правда очень быстро справилась с задачей». — Спасибо… Я очень благодарна тебе. Ты сделал доброе дело, — сказала Крисания и, тепло улыбнувшись, встала рядом с Рейстлином. Кажется, он по-настоящему порадовал её. «Кто бы сомневался! Задача была практически невыполнимой… Чары такой сложности из ныне живущих магов смог бы наложить только я», — довольно подумал Рейстлин, вспоминая, как перекраивал внешность слуг, уменьшал троих из них, превращая в детей, а потом ещё и стирал их воспоминания, заменяя новыми сведениями. Нет, не зря всё же он решил свергнуть Такхизис и стать богом. Это будет на пользу миру — жить под началом столь могущественного правителя, Такхизис-то давно не являла своё величие миру. «И мне, наделённому такой силой, больше не придётся никому подчиняться. Никому и никогда… И я буду справедлив к тем, кто примет мою власть». Иногда Рейстлин и сам не мог сказать, чего больше в его желании стать богом — стремления получить полную и безоговорочную свободу, надежды обрести силу, у которой точно не будет соперника, или всё-таки заботы о мире, которому требовался куда более рачительный хозяин, чем Такхизис… Крисания тем временем с любопытством смотрела на посох, который Рейстлин, посомневавшись, решил взять с собой. Точно — она ведь видела эту вещицу впервые. — Пригодится нам, — объяснил Рейстлин, не вдаваясь в подробности. Увы, он хоть и был искусен в колдовстве и силён, оставался рабом своего хлипкого тела. Вчера он довёл себя буквально до изнеможения — к вечеру нынешнего дня достаточно восстановился, конечно, но решил, что отправиться в пещеру без посоха будет весьма самонадеянно и глупо. Сейчас не время для бравады. Фляжка с отваром, восстанавливающим силы, тоже была с ним — в потайном кармане плаща. Крисания серьёзно кивнула его словам. Налетевший ветер распахнул полы её плаща. — Пойдём скорее, — сказала жрица, поёжившись, и решительно шагнула в темноту. Рейстлин не успел напомнить ей, что одна в пещеру она не войдёт. «Опрометчиво с её стороны, но… сколько отваги!» — подумал маг, решив посмотреть, что произойдёт. «Да, она впечатляет меня тем, что не похожа ни на одну женщину, которую я встречал раньше. И она красива… очень красива. Отсюда и странные сны. Но я скоро от них избавлюсь». Неуместные сейчас мысли осыпались пеплом, когда Крисания будто стукнулась о неведомую преграду. И сразу растеряла всю свою торжественную величественность. — Ай, — потёрла ушибленный лоб и, тут же осознав свою ошибку, пробормотала. — Как глупо. — Сильно ударилась? — спросил Рейстлин, подходя к ней и кидая на лоб жрицы несколько быстрых, но внимательных взглядов. — Не очень. В тот момент, когда их с Рейстлином взгляды встретились, жрица закусила губу, совсем смутилась. Он понимал, почему Крисания забыла его рассказ о том, что один он не смог попасть в пещеру, — слишком волновалась в преддверии неизвестного испытания. Рейстлин вполне разделял её чувства, поэтому мягко, ободряюще улыбнулся: — Дай мне руку, Крисания. И протянул ей свою золотую ладонь. Жрица — какая она всё-таки юная и хрупкая по сравнению с ним, ещё и ниже на голову — медлила лишь секунду. Их пальцы соединились, а затем они вместе шагнули вперёд. На этот раз пещера приняла их. Под каменными сводами властвовала тьма — посох Рейстлина пытался разогнать окружавший их с Крисанией мрак своим ровным белым свечением, но это не особо помогало. Жрица хоть и отпустила ладонь мага — и ему казалось, что ощущение, оставленное её прохладными пальцами, всё ещё разливается по руке, — шла очень близко к нему. Рейстлин чувствовал запах Крисании — на этот раз к мяте примешивались и другие травы. Они пробирались вперёд очень медленно, в полном молчании. Иногда маг видел, как губы Крисании слегка шевелятся: видимо, молится Паладайну. Она на всё готова ради своего бога… «Когда я стану богом, мне нужны будут столь же рьяные подвижницы». Рейстлин не знал, сколько времени прошло, к тому моменту, когда посох высветил впереди арку, исчерченную символами. Отступив от Крисании, маг осторожно провёл рукой рядом с проёмом — мало ли какая магия в нём сокрыта. — Кхм… — Что такое? — тут же поинтересовалась Крисания. — Не чувствую здесь опасной для нас магии, но арка закрыта — наверняка, — он поднял посох над головой, приглядываясь к символам. — А тут ключ, не иначе… Крисания подошла поближе, тоже попробовала вглядеться: — Кажется, символы повторяются. Будто несколько слов начертаны тут снова и снова. — Да, — кивнул Рейстлин и не сдержал самодовольную усмешку. — И я знаю, что это за слова. Может, и ты вспомнишь? Крисания вглядывалась в символы несколько долгих секунд, а затем произнесла: — О, символы ведь те же, что и в свитке — в той его части, где говорится… обо мне. И действительно по ободу арки было выписано раз за разом: «белая жрица», «белая жрица», «белая жрица»… А ещё… — Кровь, — прочитал Рейстлин, напрягая зрение. Символы истёрлись да и освещение по-прежнему оставляло желать лучшего. И всё же он понял оставшиеся два знака. — Прольёт кровь… — выразительно взглянул на Крисанию, но вовремя отвернулся, чтобы проклятье не успело подействовать, и жрица не начала стареть и умирать на его глазах. — Думаю, ты понимаешь, что делать. — Только у меня нет кинжала или чего-то такого, — сказала жрица, явно недовольная тем, что придётся резать ладонь. Внезапно Рейстлин вспомнил, как она при первом визите в башню использовала свою кровь вместо чернил — он думал, её не обеспокоит условие, поставленное аркой. — Вот, — маг достал из-за пояса кинжал, который предусмотрительно взял с собой. Крисания ощупала рукоять — на ней две змеи сплетались друг с другом в смертельном танце. Рейстлин не успел ничего сказать — жрица с лицом, исполненным решимости, полоснула себя по левой ладони. Тут же скривилась от боли и явно подавила рвавшийся наружу возглас. Поторопилась! Кровью следовало обагрить знаки… Рейстлин хотел сказать Крисании об этом, но не успел. Вдруг их обоих накрыло алым свечением, шедшим из разрезанной руки жрицы. Затем Рейстлин почувствовал, как его отрывает от пола — и сопротивляться было бесполезно, — рядом с ним в воздухе болталась Крисания. — Кри… — начал он, но его глаза заволокла алая пелена, в ушах раздался гул. И Рейстлин понял, что остался один.

***

— Рейстлин, сынок, просыпайся… Мамин голос. Нежный. Ласковый. Самый родной. Рейстлин открыл глаза, потянулся навстречу ей… как давно он её не слышал, как безмерно соскучился. Розамунд сидела у его кровати и улыбалась. Её тёмно-каштановые волосы были заплетены в тяжёлую косу, оплетавшую голову. Мягкие пухлые руки легко порхали над вышиванием, которым она занималась, ожидая, пока Рейстлин проснётся. От неё точно исходил свет — она озаряла комнату, такую бедную, убогую и будто смазанную… Рейстлин скользил взглядом по этой комнате и не мог её запомнить, и не мог понять, что с ней не так. Он снова посмотрел на маму. — Ты так крепко спал, милый. Не хотелось тебя будить, — сказала она. — А где Карамон? — спросил Рейстлин. — Уже убежал на улицу. За ним с утра пришли мальчишки… «Они так любят нашего Карамона», — продолжил Рейстлин мысленно фразу, которую ещё не слышал. — Они так любят нашего Карамона, — сказала мама всё с той же безмятежной улыбкой. Мама… Рейстлин взглянул в чистые голубые глаза Розамунд, а потом заметил под ними глубокие тёмно-фиолетовые тени. Потом обратил внимание на нити седины, спрятавшиеся в её чудесных волосах. А ещё её руки… её руки имели неприятный желтоватый оттенок, потому что она много работала с зельями, никак не защищая кожу. «Она варила разные отвары, — вспомнил Рейстлин. — Тогда я ещё не понимал, но позже догадался — к ней приходили, чтобы избавиться от нежеланного плода, у неё покупали зелья, которые должны были омолодить лицо и тело… Были наверняка и те, кому требовались яды, или что-то более изощрённое… Недаром же матери понадобилась чёрная магия». А мама продолжала говорить — что-то о погоде, о завтраке, об их с Карамоном дне рождения, который ожидался через пару недель… — Я испеку большой пирог, созовём ваших друзей. — Это друзья Карамона. Не мои, — ответил Рейстлин. Слова сами сорвались с губ. Помнится, когда-то в прошлом он действительно ответил матери так. Он ещё не мог знать тогда, что никакого празднования не будет. Через пару часов после этого разговора мать пойдёт в свою комнату, куда не пускала детей, и больше из неё не выйдет. Такхизис заберёт свою рабу. «Точнее — уже забрала. Давно. А сейчас я в прошлом, в воспоминании… Мороке». И сразу же вспомнилось всё — его намерение убить Тёмную госпожу, встреча с Крисанией, пещера… Непонятно было только, почему магическая сила, окутавшая его видением, выбрала именно этот момент прошлого — пробуждение в день материнской смерти? Почему не ту впечатавшуюся в память минуту, когда Рейстлин, поспорив с Карамоном, открыл комнату матери и нашёл на полу её распростёртое тело? Комната была полна зеркал — и в каждом отражались жадные жёлтые глаза Такхизис. Сидевшая перед ним мама — не она, призрак, морок — провела нежно по щеке Рейстлина и ответила на незаданный вопрос: — Потому что у тебя есть вопрос… правда, милый? Ты хочешь знать, хочешь услышать, действительно ли ты был моим любимцем? Или я просто жалела тебя? Лицо Розамунд будто подёрнулось рябью, сморщилось, искривилось, губы её изогнула жестокая усмешка. Она перестала походить на мать Рейстлина и стала кем-то другим, выплюнувшим ядовитое: — Ведь любая женщина может испытывать к тебе только жалость, мой маленький… урод. Только жалость и отвращение. Она расхохоталась, а Рейстлин отшатнулся, ощущая, как к горлу подступает тошнота. Морок, сон, но такой реалистичный… Такой… — Мама всегда меня любила. Это прозвучало настолько жалко, что Рейстлину стало неловко за самого себя. Видение, вернувшее себе нежные черты Розамунд, рассмеялось: — Уверен? Голос остался холодным, жестоким, совсем не похожим на материнский. — Да, я… — выдохнул Рейстлин. Ведь любила, точно любила больше Карамона. Прижимала к себе, твердила: «Милый мой, такой хрупкий». Никогда Карамон не удостаивался такой ласки от неё, а значит… Или это ничего не значит? Что если мать лишь жалела его — уже тогда считала несчастным, немощным, обречённым на скорую гибель уродцем, к которому стоит проявлять сострадание? «Нет. Нет. Неправда!» Мучительно, жалко, стыдно, недостойно. Волна отвратительной неуверенности захлестнула Рейстлина — он увидел картину со стороны. Мальчишка лет семи-восьми и склонившаяся над ним мать. Как мальчик любил её, как хотел быть для неё особенным — лучше, чем его брат, которого интересовали только игры с другими ребятами да хороший обед. Нет, Рейстлин был другим — он слушал маму, вытирал её слёзы, когда она рыдала, прислонившись к его плечу… И, конечно-конечно, она должна была по-настоящему любить его. Не жалеть. Любить. Любить. Любить. — Она любила меня, — повторил Рейстлин вслух, снова превращаясь в главного героя этого мучительного спектакля. Розамунд смотрела на него скептически. И он произнёс опять: — Любила, не жалела. Я знаю. И снова звучало как-то нелепо, глупо — противно слушать. Рейстлин скривился, противясь возникшему желанию просто закрыть глаза и уснуть — погрузиться в сон, где не придётся задаваться вопросами. Нет. Нельзя. Нельзя. «Да что же я?!» Он ведь давно не мальчишка, обожавший свою мать. Он чёрный маг. Наместник. Ему скоро исполнится сорок один год. Он собирается стать богом. Единственным властелином этого мира. А несёт такую чушь. Пытается уверить видение в том, что давно умершая мать любила его. Какая нелепица! «Думай, Рейстлин, — приказал он себе. — Думай, как победить морок». Он чувствовал, что комната вокруг сжимается, что пальцы Розамунд, давно отбросившие рукоделие, тянутся к его шее. Она всё повторяла, посмеиваясь: — Мама очень любила тебя. Очень-очень-очень… Ещё немного и пухлые ладони сжались бы на его горле, отобрав возможность дышать. Ясные голубые глаза уже стали жёлтыми — мать сливалась с Такхизис, Такхизис была матерью. И они смеялись, смеялись, смеялись. — Нет! — крикнул Рейстлин, пытаясь увернуться, спасти свою жизнь, с отчаянием понимая, что есть только один способ развеять морок — признать правду. — Нет! — повторил он громче, понимая, что придётся вытащить на свет сокровенное, неразглашаемое. — Я не уверен… что мать любила меня больше Карамона… Никогда не был уверен. Но мне нравилось так думать. Иногда говорить брату об этом. Задевать его… Жалить. Это была… — «и почему я должен говорить такое вслух?» — ложь, но правды мы уже не узнаем. Дышать стало легче, Розамунд отступила, но видение по-прежнему не рассеивалось, ожидая ещё одного признания. Рейстлин закрыл глаза, ощущая себя вывернутым наизнанку, раздетым против воли. «Что ещё? Что ещё я должен сказать… Неужели?» Он выдавил, пылая лютой ненавистью к проклятой магии пещеры, к этому дурацкому испытанию: — Возможно, в её любви и правда было слишком много жалости. Может, она даже думала, что я обречён на смерть, поэтому относилась ко мне с особым… состраданием… Мне бы хотелось знать точно, но всё ушло… ушло вместе с ней. Давно. И я… — замолчал, произнёс очень тихо. — Я скучаю. До сих пор скучаю, — слова царапали горло. — Но я… в последние годы я редко думаю о ней. Рейстлин почувствовал, что падает, но странным образом о пол пещеры не стукнулся. Открыл глаза и обнаружил, что, хотя видение с Розамунд исчезло, он по-прежнему пребывал во сне. Вокруг клубился серый дым — Рейстлин видел в его очертаниях то одну смутно знакомую фигуру, то другую. Вместо пола тут было чёрное марево. Рейстлин мог спокойно идти по нему. Так странно… но чего ещё ожидать от испытания со столь высокой наградой как кинжал для убийства богини? Маг встал, опёрся на возвращённый ему сном посох и тяжело вздохнул. Он чувствовал себя опустошённым. Рейстлин никогда не любил разговоры по душам, да и в своё сердце предпочитал не заглядывать. Но, кажется, пещера именно этого и требовала — пугающей откровенности. Признаний. «Лучше бы пришлось драться с сотней чудищ», — устало подумал Рейстлин, а затем постарался понять, что ждёт его дальше. Пещера будет показывать ему страхи, которые найдёт в глубинах его сердца? Требовать откровенности? Рейстлин шагал вперёд, размышляя, и вскоре убедился, что правильно понял смысл испытания. Кажется, пещера пыталась уловить все сомнения и переживания Рейстлина — вот только он развеивал видения, едва они обретали плоть. Вот клубы дыма стали Айгером — и при виде своего учителя в чёрной мантии с золотом Рейстлин вздрогнул. Но он знал, что сказать… — Когда-то я боялся, что Айгер не возьмёт меня в ученики. Теперь же… я боюсь повторить его судьбу — боюсь, что Тёмная госпожа узнает о моём замысле, и я умру мучительной, ужасной смертью. Призрачный Айгер протянул к Рейстлину руку и пропал. Маг прошёл дальше и увидел Карамона — таким, каким застал его вчера, когда привёл к брату под опеку Арианну с детьми. Нахмуренный, но ни на секунду не постаревший Карамон смотрел на Рейстлина с осуждением. А ещё на самом дне его голубых глаз притаилась неизбывная горечь. Вчера он почти не говорил с Рейстлином — обошёлся несколькими кивками. Маг знал, что заслужил это — он давно не показывался в Утехе, слишком давно. Теперь же Карамон, сотканный дымом, плюнул в Рейстлина, утёр губы и сказал злобно: — Я хочу твоей смерти… братец. Ты лишил меня свободы, оплёл лживыми речами — лучше бы я умер сражаясь, чем так жить. Я ненавижу тебя… И всегда буду ненавидеть. Рейстлин застыл — видение было столь реальным. Мог ли настоящий Карамон думать так. Неужели совсем не понимал, что Рейстлин запер его в Утехе — в том месте, куда он поместил Утеху — из лучших побуждений? «Ну и собственный интерес у меня был… — не стал лукавить сам с собой маг. — Но не столь существенна эта выгода, верно? Надеюсь, кровь Карамона мне никогда не пригодится». — Я защищал тебя. Пусть в неволе, но ты жив, твоя Тика жива, — сказал Рейстлин видению, хоть и знал, что оправдываться не нужно. Только признаться. И всё же… так тяжело быть искренним. Когда-то Рейстлин легко мог бросить что-то в духе: «Ты мне совсем не нужен, Карамон», «Ты только мешаешь», «Оставь меня». Тогда Рейстлин был очень молод и очень глуп. Теперь же… — То существование, на которое ты нас обрёк, нельзя назвать жизнью, — ответило видение голосом Карамона, и Рейстлину стало жутко от того, насколько правдоподобной казалась эта сцена. Мороз прошёлся по рукам, дыхание перехватило. И всё же он смог посмотреть ненастоящему Карамону в глаза и выговорить чётко, практически по слогам: — Ты прав… Хоть я и твержу, что тебе очень повезло, но для себя считал бы такую жизнь проклятьем. Я всё понимаю. Я боюсь… что ты и правда никогда не простишь меня, брат. Но я действительно, прежде всего, думал о тебе, когда сделал это. О тебе. Не о себе. Видимо, то была правда, которую требовала пещера. Карамон растаял, а Рейстлин застыл на месте, чувствуя, как отчаянно бьётся утомлённое признаниями сердце. Тяжело, так тяжело… Он крепче обхватил посох, взывая к силе. Магия поможет, убережёт, спасёт. Правда?.. — Рейстлин! — Крисания звала его. Она стояла в нескольких шагах и протягивала к нему руки. «Что случилось? Может, ей нужна помощь? Как сладко было услышать её просьбу о помощи в деле Арианны. Крисания нуждалась во мне… упоительно! И благодарила потом, искренне благодарила, восхищённая моей бескорыстностью — ведь я ничего не попросил у неё взамен. Я поступил благородно». Они так быстро оказались рядом, близко — очень близко. И Рейстлин сглотнул, когда Крисания прижалась к нему, порывисто обняла за шею, а затем, будто не могла сдержать переполнявшие её чувства, встала на цыпочки и начала покрывать его лицо поцелуями — пылкими, горячими. — Рейстлин, Рейстлин, — шептала она. — Ты нужен мне, так нужен… — Я здесь, — ответил маг, поражённый, не понимающий, но счастливый. Видимо, Крисания испугалась, ей привиделось что-то ужасное, вот она и бросилась к нему как к единственному утешению в этой тьме… И он тут, он рядом. Он поможет… — Утешение во тьме? — вдруг резко спросила Крисания, отстраняясь, колко посмеиваясь. — Вот кем ты себя считаешь? Ты лжец и лицемер. — Видение, — выдохнул Рейстлин, не в силах справиться с разочарованием. Но почему ему явилась жрица? Какой правды добивается пещера на этот раз? — Видение, — подтвердила ненастоящая Крисания и, будто смягчившись, очертила пальцем губы Рейстлина. — Но разве я не права? Крисания не знает, что ты желаешь не просто убить Такхизис и спасти мир от её гнёта, но сам стать богом. И возвращение Паладайна в твой план не входит… Но ты молчишь, дурачишь жрицу и наслаждаешься собой… А как насчёт последнего твоего свершения? Видение прищурилось и хохотнуло: — Сам обрёк семью Нейвута на смерть, а потом сам же спас. Вот это героизм! Рейстлин сердито тряхнул головой — ему нечего было сказать. — Но ты хочешь… — продолжила фальшивая Крисания, снова ластясь к Рейстлину, обдавая его горячим дыханием, точно она жаждала его, точно не могла сдержаться и не притрагиваться к его лицу и телу. — Ты хочешь… Рейстлин запрокинул голову в немом крике удовольствия, ощущая, как Крисания, откинув полы его плаща, коснулась члена сквозь ткань штанов. Крисания была такая нежная, но в то же время страстная, готовая ко всему… И смотрела с обожанием — принимая, понимая, обожествляя. Совсем как в его недавнем сне, даже лучше. Ещё податливее. Ещё желаннее. Она так хотела Рейстлина, что её одежда начала таять на глазах, и уже полностью обнажённая она подставила губы под его поцелуи. И как хотелось поддаться, коснуться её нежных, призывно полуоткрытых губ. Она бы стала его. Она подарила бы ему истинное блаженство — то, которого Рейстлин никогда не испытывал, ведь это Крисания… — Нет! — он отшатнулся, осознавая, что чуть было не поддался на уловку, не проиграл мороку. Наверняка этот поцелуй с видением стоил бы ему магических сил или даже жизни… — Ты не Крисания, — выдавил Рейстлин, делая ещё шаг назад. — Не она… нет… Как тяжело сопротивляться — сколько сил требовал каждый шаг! И что делать со страстным желанием обнять её снова, вдохнуть аромат мяты, всегда исходивший от её кожи. Фальшивая Крисания снова оказалась рядом — теперь она не соблазняла, а подавляла. Рейстлин чувствовал, какая мощная сила исходит от неё… Не сразу он осознал, что то была его собственная магическая и жизненная энергия — она перетекала в бесплотный дух, а сам Рейстлин становился всё слабее. Голова налилась свинцовой тяжестью, руки стали неподъёмными, ноги подкосились. Он упал на колени. Он уже ничего не понимал. Что сделать? Как выжить? Усвоенная давным-давно привычка выживать шепнула слабо: «Признание!» Рейстлин смог отказаться от сулившего гибель поцелуя, но всё ещё не сказал правды. «Правда? В чём же правда?.. Крисания!» Из последних сил он поднял голову и взглянул на возвышавшуюся перед ним, вновь одетую в белые одежды Крисанию. Он никогда не сказал бы такое вслух, будь она настоящей, но теперь… Он должен был… Должен — ради спасения своей жизни, ради великой цели. — Я хочу Крисанию… — прикусил губу до крови. Даже выговаривать её имя сейчас было трудно, но если замолчать, он умрёт, наверняка умрёт. — Очень хочу. Я убеждал себя в том, что это… — он сглотнул и отвёл глаза от прекрасного бесстрастного лица. — Лишь похоть. Что я мог бы удовлетворить эту похоть с любой… Но правда… Запнулся, зашёлся кашлем, столь долго сдерживаемым. Морок коснулся волос Рейстлина, пробежал пальцами по щеке… — Тебе так тяжело, любимый… Может, оставишь эту затею? Просто ляг и поспи. Ляг, и я спою тебе колыбельную. Её голос — столь нежный, чистый. Руки полны ласки, неги. Она защитит его, убаюкает… Нет. Нет… Рейстлин сердито укусил себя за щёку, пытаясь оставаться в сознании — после её слов спать захотелось неимоверно. Веки налились тяжестью. Но он не может умереть так. Он не слабак, не жалкий мальчишка — пусть он и лжёт себе время от времени, но сейчас, перед лицом неизбежной гибели, способен сказать правду: — Правда в том, что я хочу, чтобы мои… желания были взаимны. Чтобы она сама возжелала меня, чтобы мне не пришлось стирать ей память после совместной ночи. Я хочу, чтобы она приняла моё… — он скрипнул зубами, потёр пальцами лоб. Как же сложно выдавливать из себя признание, как сложно думать об этом… — Приняла моё уродливое тело. И чтобы её не отвращала моя суть… душа, сердце… назови, как хочешь. Но я знаю… — подавил приступ кашля, в котором так и хотелось захлебнуться, чтобы не выталкивать пересохшими губами. — Я знаю, что этого не будет никогда. — Никогда… — подхватило видение глухой шёпот Рейстлина. Он был практически мёртв от всех этих измучивших сердце признаний. Слишком много правды. Слишком много боли. Он снова видел их — мать, наставника, брата и женщину, которой никогда не сможет обладать. Они смеялись над ним, обзывали слабаком, неудачником, убийцей, жалким мальчишкой, трусом, предателем, лжецом. Не понимая уже — жив он или всё-таки мёртв, — Рейстлин упал лицом вниз и отчаянно, дико завыл. …Рейстлин не знал, сколько пролежал так — бездвижно, в полной тишине, наступившей, когда отзвуки его собственного крика наконец угасли под сводами пещеры. Далеко не сразу он понял, что всё же жив и что лежит он не на мареве, а на полу пещеры — несколько острых камней впивалось в правый бок даже сквозь одежду. Маг привстал, всё ещё чувствуя слабость в теле и горечь от правды на языке. Попытался оглядеться, но мрак окружил его плотным кольцом, не давая ничего увидеть. Он поспешно нащупал фляжку в потайном кармане, попытался сделать глоток, но руки тряслись, и немного отвара пролилось на камни. — Проклятье! Сосредоточился и всё же смог отпить из фляжки. Теперь нужно было найти посох. Рейстлин передвигался на четвереньках, на ощупь. Задумываться о том, как жалко он выглядел сейчас, не было ни времени, ни желания, ни сил. Наконец рука легла на хорошо знакомую резьбу. Навершие не сверкало. Кажется, за время испытания Рейстлин выпил из посоха все силы. Но маг знал, что это нестрашно — как только посох лёг в его ладонь, белый шар сразу слегка засветился. Посоху достаточно было слегка напитаться силой мага, чтобы вернуть свою магию, удвоить силы и начать помогать Рейстлину. Спустя пару минут, стало легче дышать. По измученному телу разлилось тепло. Рейстлин снова достал фляжку и сделал несколько больших глотков. «Так лучше… Гораздо лучше». Теперь Рейстлин смог встать и оглядеться — теперь арка была за его спиной, впереди же всё покрывала тьма. Но что волновало его сильнее остального… где Крисания? «Неужели быстро справилась с мороком и пошла дальше? Да, скорее всего… Жрица точно не лжёт самой себе, да и в жизни у неё хоть и случались беды, наверняка всё проходило, как только она молилась Паладайну. В конце концов, белый бог спас её даже от сожжения на костре!» — Рейстлин горько усмехнулся. Эта счастливица не знала о том, что такое настоящие душевные метания, каково это — томиться от противоречивых желаний или испытывать муки от одного взгляда на себя в зеркало. Прекрасная душой и телом. Идеальная. Незапятнанная. Он пошёл вперёд, злясь на Крисанию за то, что она его оставила. Могла бы и подождать, пока он не справится с мороком. Интересно, она уже посчитала его слабаком? Решила, возможно, что он и вовсе не выберется из своих кошмаров? Рассуждая так, Рейстлин не сразу заметил, что в отдалении виднелось что-то… или кто-то… Точнее — он сделал несколько быстрых шагов вперёд, пару раз кашлянул, но не дал себе сосредоточиться на собственной немощи. — Крисания… — с удивлением выдохнул Рейстлин. Жрица лежала на полу, её руки и ноги были противоестественно выгнуты, и Рейстлин испугался, что они сломаны. Он опустился перед Крисанией на колени, пригляделся — её прекрасное лицо было искорёженно мукой боли, по щекам катились слёзы. Прислушался к дыханию — слабое, прерывистое. Дотронулся до запястья девушки, чтобы измерить пульс, и нахмурился ещё сильнее — сердце её стучало будто из последних сил. «Она не может справиться с видениями, — понял Рейстлин. — Но почему? Что может так мучить избранную Паладайна?» Покачав головой, Рейстлин погладил Крисанию по щеке, провёл рукой по шелковистым чёрным волосам… Ждать её пробуждения? Нет… Нельзя. Так она и вовсе может умереть на его глазах, а это… это… Он не стал размышлять над тем, чего больше в его стремлении спасти Крисанию — страха потерять свой ключ к победе над Такхизис или личного участия, сострадания? Он уже во всём признался в этой пещере, вывернувшей его наизнанку. А что именно означало это признание для него самого, подумает позже… Или вовсе не станет думать — всё равно неуместные желания стоит похоронить в глубинах сердца. Сейчас же важно было то, что Крисания нужна ему. Нужна. И Рейстлин положил ладонь ей на лоб, призвал магическую силу, желая одного: войти в её сон, помочь ей. Он не знал подходящего заклинания, но так давно жил магическими формулами, что теперь они сами сплетались в голове и срывались с языка в верном порядке. Рейстлин сжал руку Крисании, закрыл глаза, и тут же серое марево поглотило его.