О зимней стуже и о летнем ветре

I

Крисания не сразу смогла открыть глаза — веки были точно каменные плиты и вовсе не желали слушаться свою хозяйку. «Почему вообще… что происходит? Когда я успела уснуть?» Жрица пыталась припомнить хоть что-то, но события ускользали от неё. Кажется… кажется… Да, её поймали и едва не сожгли на костре — Паладайн спас, уберёг от страшной гибели. А потом были странные сны, встреча с наставницами… — Что с тобой, жрица? Потерялась? — раздался над головой насмешливый, полный надменного холода голос. И тогда Крисания наконец смогла разлепить веки — тут же увидела перед собой чёрный мраморный пол, а затем перевела взгляд на человека, обратившегося к ней… Или не человека. Жрица никогда не видела Тёмную богиню — лишь её изображения, но сейчас не сомневалась в том, что перед ней Такхизис. Та была прекрасна и отвратительна одновременно: изящное лицо с острыми скулами; само совершенство — от нежных, слегка пухлых губ до белого высокого лба, таких дев пишут на полотнах художники, которые потом влюбляются в свои произведения. Но глаза красавицы горели жёлтым огнём и, похоже, были драконьими, а на щеках, шее, открытых плечах и руках виднелись чешуйки. — Я… — начала Крисания, подавившись собственным удивлением. «Я у Такхизис?! Как я к ней попала? Почему ничего не помню?» Кое-что всё же пришло в её разгорячённую голову, одна за другой промелькнули перед внутренним взором картины недавнего прошлого — встречи с магом, план, решение отправиться в пещеру за кинжалом. А ещё она попросила Маджере спасти своих родных, и он согласился, ничего не взяв взамен. И Крисания подумала, что, пожалуй, ему всё же можно доверять… немного. По крайней мере, несколько шагов на пути к доверию сделала точно… «Но раз я у Такхизис…» — Я думала, ты умнее, — покачала головой Такхизис, якобы разочарованная. Крисания чувствовала себя маленькой птичкой, попавшей на ужин к сильному хищному зверю. Ужасное ощущение. Даже хуже, чем когда она оказалась схвачена приспешниками Маджере. «Маджере! Где же этот предатель? Лжец, лицемер! Как хочется плюнуть ему прямо в лицо… Чаем меня поил, делал вид, что мы союзники!» — Он здесь, скоро увидитесь, — сказала Такхизис, усмехнувшись. Видимо, она могла читать мысли Крисании… Только сейчас жрица до конца осознала, что стоит перед богиней на коленях. Руки Крисании были заведены за спину и связаны. Странно, что она сразу не почувствовала боли из-за неудобной позы. «Наверное, Маджере оглушил меня, перед тем как доставить к своей госпоже. Мерзавец!» Крисания и не помнила, чтобы когда-либо в своей жизни так отчаянно проклинала кого-то. Но Маджере заслужил это. Каждое слово. И даже больше. Такхизис рассмеялась, а затем поманила кого-то рукой. Из темноты, окружавшей Крисанию и богиню плотным кольцом, выступил маг Маджере. Он показался жрице особенно зловещим — его золотая кожа странным образом мерцала в темноте, необычные — сейчас пугающие — глаза впились в Крисанию долгим, испытующим взглядом. Большую часть его фигуры скрывал чёрный плащ — Маджере будто хотел слиться с тьмой. «Не стоило стараться. Он — сама тьма», — горько подумала Крисания, сокрушаясь о своей глупости. Тем временем маг подошёл ближе, глубоко поклонился Такхизис, а затем приник к протянутой ею руке губами. Он целовал пальцы своей госпожи неприлично долго — хотя разве силы зла что-то знают о приличиях? — и нежно. «Они любовники, — осознала Крисания. — Но это неудивительно… Что куда важнее: зачем премудрый Паладайн направил меня к магу, который никогда не стал бы помогать в его возвращении? Непонятно… Наверное, и я, и Мирая ошиблись. И тот знак, который нам подал бог, означал совсем иное… В конце концов, мы всего лишь жрицы, даже Мирая — и та небезупречна, конечно. Лишь Паладайн абсолютен, непогрешим и всегда прав. А я подвела его!» Крисания давно уже не смотрела на Такхизис и Маджере, сверлила взглядом пол, ощущая собственную никчёмность. Паладайн спас ей жизнь, призвал на служение, а она не смогла понять его знак, осуществить его волю… Наверняка он предупреждал её, чтобы она не доверяла магу Маджере. «Какая я глупая… Бесконечно глупая… Я заслуживаю смерти». Такхизис выдернула у Маджере свою руку, которую он продолжал лобзать уже не как любовник, а как верный пёс, и, холодно рассмеявшись, указала на Крисанию. — Она хочет смерти, маг. Маджере покачал головой, а затем опустился на корточки так, чтобы быть вровень с Крисанией. Он обвёл пальцем её подбородок и хмыкнул: — Смерти? Но ей пока необязательно умирать, достаточно признаться… — В чём? Маджере рассмеялся, будто она сказала что-то очень забавное: — Ты разочаровываешь меня, жрица. Не может ведь всё быть так просто. — Я не понимаю. Маг покачал головой: — И ты ещё хотела убить Тёмную госпожу и вернуть умершего бога в этот мир? Звала себя избранной… Видимо, совсем измельчали жрицы Паладайна. Он переглянулся с Такхизис, они обменялись злобными, ядовитыми улыбками. А затем в голове Крисании раздался настойчивый голос: «Признайся… Признайся… Признайся». Жрица приоткрыла губы, пытаясь вытолкнуть хоть звук, но не смогла. Горло перехватило. В голове начало туманиться. Ей казалось, что было ещё что-то, о чём она забыла… Нечто важное, но ускользающее, удаляющееся от неё. И Крисания смотрела в золотые глаза Маджере, пытаясь найти ответ, но видела лишь издёвку, лишь холод и презрение. — Я лично убил их, — шепнул маг, подавшись вперёд. — Твою сестру, её детей… Я вырвал им сердца, и… — Нет! — в ужасе закричала Крисания, всё-таки собравшись с силами. На этот раз голос подчинился жрице, но, кажется, её отчаяние лишь позабавило Маджере. Он смеялся громко, зло. «Как же он ненавидит меня, а я ведь подумала… мне показалось… До чего я жалкая». — Жалкая, — подтвердил Маджере. — Ты не смогла помочь своему богу вернуться, и теперь я и моя госпожа найдём его и окончательно уничтожим. Крисания заставила себя смотреть в его глаза, не отводить взгляд от зрачков в виде песочных часов. Никогда они не казались ей жуткими, но теперь… «Я ошибалась. Я во всём ошибалась». — Наверное, ты вовсе не избранная, — вдруг сказал Маджере и толкнул Крисанию в плечо. Она упала на бок и, не способная подняться, приготовилась к ударам, к мучительной и отвратительной смерти. «Я заслужила… всё заслужила… Примет ли Паладайн меня, недостойную, разочаровавшую его, в свои объятия? Смогу ли я увидеть отца, братьев, маму? И что если они действительно убьют его?..» По щекам покатились бессильные слёзы. Чувство вины — непомерной, огромной — придавливало к земле. Крисания всегда понимала, что недостаточно совершенна для избранной, но о таком исходе не помышляла… Считала себя умнее, прозорливее. Какая глупость! Вдруг в мрачные мысли, терзавшие Крисанию, ворвался голос, который она никак не ожидала услышать. — Сбежать от нас, своих благодетельниц! От своей миссии! Да как ты посмела?! — Алия? — пробормотала Крисания, не понимая, что рядом с Такхизис и Маджере делает её наставница. Пусть Алия была самой строгой из старших жриц, воспитавших Крисанию, её верность Паладайну не подлежала сомнению. И всё же Алия стояла рядом… Вот только странно — она была моложе, чем сейчас. И если подумать, если вспомнить… Крисанию прошибло холодом, руки, внезапно оказавшиеся свободными от пут, враз отяжелели. «Я уже слышала эти слова… тогда — в тот день». «…Крисании исполнилось десять лет, но наставницы, занятые повседневными хлопотами, забыли об этом, хотя обычно отмечали дни рождения, пусть и скромно. Крисания чувствовала себя такой одинокой, несчастной. А другие воспитанницы не обратили никакого внимания на горькие вздохи Крисании… "Если бы я жила с мамой, — твердила она. — Такого никогда бы не произошло… Она бы не забыла! Мама… мама…" Тоска и обида переполнили её детское сердечко — всё, в чём жрицы были несправедливы за последние годы, вдруг выступило так ясно. Постоянно заставляли заниматься скучными бытовыми делами — готовить еду, мыть посуду, вспахивать огород, прибираться по дому… Не рассказывали интересных сказок, только твердили о мучениках за веру в Паладайна. Требовали, чтобы Крисания знала все молитвы назубок. Обнимали её лишь изредка — и то это была Лилия, одна Лилия. И никогда не называли Крисанию красавицей, не шептали ласковые слова, пока она засыпала (вообще-то с тех пор, как княгиня Таринская потеряла мужа и сыновей и поселилась с дочками в жалкой лачуге, она тоже не ласкала Крисанию, но девочка старалась не думать об этом... никогда не вспоминать мать такой). Крисания и сама бы не сказала, в какой момент решила сбежать — просто вдруг обнаружила, что поспешно отворяет дверь их с наставницами дома, а потом пересекает заснеженную поляну и ускоряет шаг. Быстрее… Быстрее… Быстрее… …её нашли спустя несколько часов в лесу, прилегавшем к ближайшей деревеньке. Крисания безнадёжно заплутала и ужасно замёрзла, но Алии, которая лично занималась её поисками, было наплевать. Волновало жрицу только одно: "К матери бежала?" И Крисания кивнула, хотя всё это время, пока она то бежала, то, запыхавшись, брела между одинаковых хлипких домов, а потом — между таких же однообразных, лишённых листвы деревьев, она не задавалась вопросом, куда собственно идёт. Просто туда, где будет лучше. Где не станут столько требовать. Где можно притвориться, что ты не избранная, а просто девочка. Вернуться к матери, которую Крисания не видела с того дня, как её забрали жрицы, было слишком прекрасной, недостижимой мечтой. Но Крисания всё же кивнула. И Алия не простила ей этот кивок. "К матери ей захотелось — ишь какая!" Крисания помнила, как Алия тащила её до дома силком… Как жрица, тяжело дыша и ругая нерадивую воспитанницу, втолкнула её наконец в пропасть коридора… «Крисания увидела, что взволнованные Лилия и Мирая ждут их. Жрицы не обсуждали её наказание между собой, просто Алия кинула сквозь зубы: — Я разберусь. И хотя Лилия, кажется, хотела сказать что-то, но не стала. Отвела взгляд. Мирая сжала руку Лилии и шепнула, утешая её, а не Крисанию: — На всё воля Паладайна». И вот теперь — и тогда — Крисания стояла на коленях спиной к Алии, зная, что та сейчас опустит плеть на её спину. И не простую, а ту, ужасную, с тремя хвостами, каждый из которых заканчивался жёстким узлом. «Нет. Нет. Нет. Только не опять…» — Ты такая упрямая гордячка, — сказала Алия, прежде чем приступить к наказанию, оттягивая ужасный момент и только увеличивая мучения Крисании. — Все твердят, что ты избранная, но я не вижу в тебе ни смирения, ни благодарности. Только дерзость, за которую ты поплатишься. — Сегодня — мой день рождения, — попыталась оправдаться Крисания так же, как говорила тогда. — Но все забыли… — А почему мы должны помнить?! — закричала Алия. — Это, что, какой-то особый праздник?! Я же говорю, никакого смирения, никакого понимания… Глупая девчонка! Ты могла умереть сегодня — мало ли кто шатается по лесу в темноте! Идиотка! Думаешь, Паладайну угодно, чтобы ты вела себя так глупо? Думаешь, этого он ожидает от своей избранной? «Избранная» прозвучало как издёвка. Крисания закрыла уши руками, не в силах выслушивать всё, что и без того хорошо помнила… Алия долго кричала на неё тогда, прежде чем ударить. И била тоже долго… По крайней мере, Крисании казалось, что наказание заняло целую вечность, полную боли, страданий и унижения. «Я не хочу! Пожалуйста… Почему я здесь? Почему я снова переживаю тот ужасный день? Это всё Маджере решил меня помучить? Но за что? О, Паладайн, за что мне это… снова?!» По щекам Крисании лились слёзы, сердце сковало отчаянием. С каждым мгновением она погружалась во тьму, но голос Алии достигал её и там, жалил, колол, резал на части. — Избранная ли ты вообще? Что если нет? Может, все ошиблись, и ты лишь самозванка? И вся твоя жизнь — ложь? Поэтому ты и подвела Паладайна, поэтому мир обречён на гибель — из-за твоей гордыни, зацикленности на себе, из-за неспособности понять, что ты играешь не свою роль… Говорила ли Алия такие вещи в тот день? Крисания не помнила. Когда её тело всё-таки пронзила боль — снова и снова, она уже почти ждала этих страданий. Можно было отвлечься от разъедающих разум дум, не думать о своей глупости, своём поражении… «Признайся», — шепнул тот же настойчивый голос, который обращался к Крисании раньше. Но она не понимала, кто это и чего он от неё хочет, какого признания ждёт… Возможно, её уже и вовсе не было. Маджере по велению своей хозяйки приготовил для Крисании мучительную, горькую смерть. «Столько ненависти… столько…» Внезапно спину Крисании перестала разрывать боль, она осмотрелась и поняла, что Алии больше нет рядом. Не успела почувствовать облегчение, как комната вокруг начала меняться — вместо подвала дома жриц Крисания увидела… «Странно… почему я здесь?» Это была малая — относительно малая, конечно — гостиная резиденции князей Таринских. Крисании, казалось, она забыла, как выглядит эта уютная, залитая светом комната. Но нет — вот большая мягкая софа в бежевую и серую полоску, на которой мама так часто читала Крисании сказки. Вот в углу — изящный стол, на котором стоят несколько ваз с цветами — раньше ваз было две для мамы и для Крисании, но с рождением Арианны отец велел добавить третью.«Цветочный уголок для моих девочек»,— говорил он. Крисания счастливо улыбнулась при виде красных герберов — в той беззаботной жизни она считала их своими любимыми цветами, — коснулась рукой ворсистого ковра. Не успела Крисания насладиться моментом, как заметила двух темноволосых девочек, пристально смотревших в окно… Точнее одна — постарше — смотрела и поддерживала другую, ещё совсем маленькую, чтобы она тоже что-то увидела. Эти девочки походили на… «Я и Арианна? Но когда такое было? — Крисания помотала головой, она не могла ни подойти к девочкам, ни окликнуть их. — Новое видение от Маджере? Он играет с моими воспоминаниями… Подлец, какой же подлец. Хочет очернить мой родной дом. Как гадко!» Вдруг старшая девочка отошла от окна, зашептала что-то младшей. Та ответила недоумённым возгласом — вряд ли она поняла, о чём толковала старшая сестра. — Мы должны быть сильными. Понимаешь, сестрёнка, — сказала маленькая Крисания. Её голос срывался, в глазах стояли слёзы. — Сестрёнка, — повторила взрослая Крисания, внезапно с изумлением осознавая, что это видение не злобная выдумка мага. Всё так и было… цветы, вянущие в вазах с мутной водой. Окно, которое выходило на главную дорогу. Маленькая Ари, не понимающая, какая трагедия произошла с их семьёй, с их миром… «Да и я сама… понимала ли в полной мере?» К горлу взрослой Крисании подкатил комок, стало тяжело дышать… этот день… тот самый день, когда казнили её отца и братьев. За ними пришли накануне — отец, узнавший о поражении Паладайна, но не желавший верить в страшную весть, медлил со сбором войска. Пятилетняя Крисания тогда постоянно подслушивала разговоры взрослых, расспрашивала братьев, которые отмахивались от неё и велели «не забивать глупостями хорошенькую головку», «играть со своими куклами и не лезть в серьёзные дела»… Какие нелепые советы. У семьи князя Таринского — правителя, известного своей набожностью, а также тем, что он строил храмы и всегда помогал жрицам Паладайна творить добрые дела — не было шанса остаться в стороне. Перед внутренним взором Крисании, будто застывшей, замёрзшей изнутри, пронеслись воспоминания: «Вот она слышит крики, лязг оружия, грохот. Мама хватает Ари, с которой Крисания играла, на руки и бежит в свою спальню. Крисания спешит за ними, но спотыкается о брошенную куклу, растягивается на пороге и плачет. Ей страшно, уже сейчас страшно, а возможно, было страшно все эти дни, пока взрослые шёпотом говорили ужасные вещи, пока братья твердили, что всё хорошо… И мама, конечно, возвращается за Крисанией, а Ари у неё на руках извивается и громко рыдает». Крисания упала на колени, ощутила мягкость ковра под ногами… На этом ковре их — всю семью и слуг — выстроили перед магом, закутанным в чёрный плащ. Крисания плохо его запомнила — она всё время плакала, и пелена слёз застилала ей глаза. Она не сомневалась тогда в том, что маг вовсе не был человеком. Скорее — чудовищем, порождением Тёмной богини. И его имя… такое гадкое, царапающее, похожее на вороний крик. Крисания не могла вспомнить сейчас, но до этого наверняка знала. «Маг хохотнул, когда папа отказался встать перед ним на колени: — Гордец! Я слышал о твоём нраве — якобы непреклонном… Но мы тебя быстро наставим на путь истинный. — Никогда, — отчеканил отец. Что он сделал потом? Наверное, плюнул магу в лицо — Крисания не успела заметить. Видела только, как маг утёрся, а затем выставил руку вперёд, и папину шею охватило огненное кольцо. Папа сначала пытался молчать, быть сильным, но вскоре не выдержал и издал жуткий крик. Крисания зарыдала пуще прежнего. Мама показывала ей, чтобы она молчала, но всё было бесполезно…» Маг, перестав мучить папу, сказал, что князя Таринского с сыновьями казнят завтра, предварительно перевоспитав их. Звучало страшно… А ещё маг велел маме присутствовать на казни и перед всеми подданными их княжества, которых сгонят на казнь, присягнуть ему — наместнику Тёмной госпожи. «Тогда вы и ваши девочки останутся живы». Видимо, мама согласилась… что сказал отец? Как посмотрел на жену? Считал ли он такой выбор верным или презирал её за малодушие? Раньше Крисания не задумывалась об этом, потому что не помнила жестокой фразы мага. Казалось, память сохранила только то, как их согнали в гостиную, только папину попытку сопротивляться, а потом была пустота… Теперь лакуны памяти заполнялись воспоминаниями, но Крисанию это скорее пугало. Её затрясло. Как выбраться из собственных видений о прошлом? Зачем Маджере пытает её так изощрённо? «Если мне суждено умереть, то убей… Я не могу… не могу вспоминать их… Мой храбрый папа, мои милые братья… И мама…» Но Маджере очевидно решил свести её с ума — Крисания вдруг обнаружила, что нет больше рядом маленькой Крисании. Только она, взрослая девушка, обнимает и успокаивает свою малышку-сестру, прижимает к себе её хрупкое тельце, шепчет нежные слова. И мама… Мама уже вернулась с казни и сидела на софе сгорбившаяся, безучастная ко всему. Её некогда прекрасные золотистые волосы потеряли весь блеск и были завязаны в простой узел, растрепавшийся и смотревшийся очень неаккуратно. Под мамиными глазами залегли синяки, губы дрожали, но она раз за разом повторяла: «Клянусь… Клянусь… Клянусь». На дочерей она не смотрела, будто вовсе их не видела. «Она только что потеряла сыновей и мужа, а потом… потом предала их память, чтобы спасти нас, — подумала Крисания, и её сердце наполнилось острой, болезненной жалостью. — Как же ей больно… Что за нестерпимое, неизбывное горе. Наверное, страдания подтачивали её силы изнутри, пока она не заболела… пока не умерла». Крисания, подчиняясь собственному воспоминанию, взяла сестру под руку и подошла к маме, надеясь утешить её. Но не успела Крисания сказать ни слова, как кто-то внизу громко хлопнул дверью, а потом раздался грубый топот — незваные гости опять вошли в их дом, но на этот раз никто не сопротивлялся им. Маг ещё вчера выгнал всех стражников и слуг. Громкие голоса не предвещали ничего хорошего… Крисания схватила маму за руку, — то ли хотела защитить, то ли искала защиты, — когда незнакомцы ввалились в комнату, шумно переругиваясь и отпуская похабные шутки. Их было трое — широкоплечий и одноглазый толстяк; бородач с золотым кольцом в носу; миловидный высокий мужчина, чьи губы изгибались в язвительной усмешке. От них разило выпивкой. И бедой. — Мы пришли выставить вас из дома, — по-прежнему ухмыляясь сказал дылда. — Не пристало преступникам, даже раскаявшимся, жить в столь прекрасном месте. Он подошёл к софе и, бросив короткий взгляд на Крисанию и Ари, бесцеремонно схватил мать за подбородок и повернул лицом к себе: — А ты хорошенькая, хотя вижу… — он скривился. — Рожала не раз. — Четыре, — холодно сказала мать Крисании. — Чего она несёт? — спросил бородач, приблизившись к дылде. От бородача противно воняло, будто он давным-давно не мылся. Крисанию замутило. Ари начала плакать, пыталась убежать… она хотела к маме, и та протянула руки за дочкой, но дылда сухо кинул одноглазому, подкрепляя слова жестом: — Отведи их вон в тот угол, — затем он что-то добавил, и все трое мужчин рассмеялись, а мама ещё больше побледнела и попыталась забиться в угол софы. — Ну-ну, — хмыкнул дылда. — Если будешь сопротивляться, нам придётся быть грубыми. — Грубо, — расхохотался одноглазый, толкая Крисанию и Ари в угол. Он прорычал. — Сидите тихо, а то мы её убьём, и останетесь сиротами. И снова расхохотался: — Княжеские мальцы — сиротами… совсем, как я. Крисанию трясло от страха, от неотвратимости беды — будто недостаточно страданий пережила их семья в последние дни. Она не могла понять — кем была сейчас: ребёнком с сознанием взрослого человека? Или взрослой девушкой, ведущей себя точно дитя? Не время разбираться. Ужас происходящего давил на неё, уничтожал, заставлял мечтать о смерти… «Мама, мама… нет!» Она хотела разрыдаться, но вспомнила угрозу одноглазого и подавила слёзы. Она будет сильной. Другого пути нет. Как жаль, что Ари ничего не понимает… И как хорошо, что не понимает. Сестра извивалась в руках Крисании, пыталась реветь, но Крисания сжимала её в объятиях крепко-крепко, зажимала ей рот ладонью, а порой совала между зубов палец, и тогда Ари отвлекалась — кусала сестру до кровавых полукружий, но не рыдала. И затем измученная уснула… Крисания продолжала держать её в объятиях, смотрела на маленькое заплаканное личико, не отрываясь. И отчаянно жалела, что не может закрыть себе уши. Сначала мама просила их остановиться, заклинала Паладайном и даже Такхизис, но они лишь смеялись и бросали сальности, смысл которых Крисания не всегда понимала, однако от одного тона её воротило. А затем звуков стало больше… кажется, мужчины пытались сломать софу — так она кряхтела. И мама… мама всхлипывала, рыдала, рычала, ругалась — Крисания и подумать не могла, что мама знает подобные слова. Крисания слышала пару раз шлепки, звуки пощёчин, вскрики: — Ах, ты тварь! Кусаться вздумала! Крисании казалось, что всё это длится вечность, что кошмар никогда не закончится. Не было ничего, кроме страха и боли, кроме неизбывного горя и жуткого одиночества, которое нисколько не скрашивала заснувшая Ари. Крисании хотелось кричать: «Это ложь, Маджере! Такого не было! Не могло быть!» Но что-то подсказывало: это правда. Забытая. Вытесненная из разума. Уродливая. Трагичная. «Мама, мамочка… как же так? Как ты смогла жить после… И как мне жить, ведь нет ничего, кроме страданий, кроме той боли, что пронзает нас обеих… Я хочу умереть. Умереть, чтобы не помнить. Умереть, чтобы не знать». Но смерть не приходила. Вместо неё Крисания увидела другое — взгляд матери, оставленной насильниками. Она смотрела на Крисанию лишь мгновение, но с такой ненавистью… — Ари? — еле слышно позвала мать пересохшими разбитыми губами. И боль скрутила всю Крисанию — боль жила в её ногах, руках, голове, животе. Боль была повсюду. Боль говорила с ней голосами матери, Алии, Такхизис… И Маджере… Маджере зачем-то снова оказался рядом, протянул к ней руку, и Крисания закричала в ужасе. «Зачем он заставил меня вспомнить?!»

***

Переместившись, Рейстлин огляделся — кажется, он попал в изящно обставленную гостиную. На столе в углу стояли три вазы с цветами — правда, увядающими. Бежевые стены украшали незатейливые узоры. Ноги Рейстлина утопали в огромном ворсистом ковре. «Наверное, это воспоминание о детстве Крисании», — предположил маг, озираясь. И затем вздрогнул — кто-то издал стон весьма определённого характера. Часть комнаты ещё была закрыта серым туманом, но сквозь него проглядывала софа, на которой копошились человеческие тела… И эти звуки. «Неужели…» Приглядевшись, Рейстлин убедился в верности своей догадки: светловолосая женщина безвольно лежала на софе — вряд ли она понимала, что происходит, её мучения явно продолжались долго. Об этом магу говорили разбитая губа, синяки на запястьях — поначалу она, видимо, пыталась сопротивляться, но потом, избитая, сдалась… Над женщиной пыхтел отвратительный одноглазый толстяк — судя по стонам, он получал удовольствие. Двое его дружков развалились на софе — то ли ждали своей очереди, то ли уже спали. Маджере замутило. Он хоть и был не из чувствительных, но представшая перед ним картина казалась настолько омерзительной… «И где Крисания?» Рейстлин подавил беспокойство — ведь насилие совершали не над ней. «Наверняка, над её матерью или другой близкой родственницей… Думаешь, это лучше?» — поинтересовался издевательский голос в голове. Рейстлин велел ему заткнуться. Произошедшее — а это, кажется, именно воспоминание, не морок — было ужасно. Но сейчас главное — найти Крисанию, объяснить ей, как выбраться. Если магия пещеры показывала жрице такое, то неудивительно, что она не смогла победить. На мгновение Рейстлина кольнуло раскаяние за свои недавние мысли о Крисании — он-то полагал, что в её жизни не было по-настоящему пугающих, ранящих событий, не было ничего, что она скрывала от самой себя. Увлечённый размышлениями, Рейстлин всё шёл и шёл к Крисании, будто комната была величиною с площадь большого города. «Опять морок играет со мной!» Он плутал и плутал по бесконечной гостиной, пока наконец магия пещеры почему-то не сжалилась над ним и не позволила найти Крисанию. Жрица забилась в угол комнаты и как заворожённая смотрела на женщину на софе, уже оставленную насильниками. Крисания свернулась клубочком, сгорбившись, подтянув колени к подбородку — она точно пыталась стать незаметнее, меньше, раствориться. Рейстлин обратил внимание на то, что руки её были сведены судорогой боли, она точно вовсе не могла их разжать. Не могла двигаться. — Крисания, — позвал он, но она не услышала. Тогда Рейстлин сделал шаг вперёд и протянул руку, чтобы с помощью чар понять, какая именно помощь нужна Крисании в первую очередь. И вдруг она обернулась… Рейстлин вздрогнул, замер на месте — лицо Крисании, обращённое к нему, искривилось такой болью, такой ненавистью. Во взгляде её серо-голубых прекрасных глаз не было сейчас ни единого луча света — только мрак и горе, только мука и проклятье для него. Когда она закричала испуганно, он уже не удивился. Только присел на корточки, чтобы оказаться вровень с ней. Видеть Крисанию такой сломленной и испуганной оказалось нестерпимо больно. Даже в его темнице, перед казнью, она не выглядела столь удручающе. Сердце Рейстлина заныло от переполнившего его сострадания… Как непривычно. Боли и сострадания было так много… А ещё Рейстлина обожгла ненависть во взгляде Крисании, хотя её причина и казалась очевидной. Маджере сразу понял: морок запутал жрицу, наверняка показал ей, как маг предаёт её. Может, делает что-то похуже… Рейстлина передёрнуло. Он не хотел становиться ночным кошмаром Крисании. Только не это. Анализируя и запирая в самом дальнем уголке сердца собственные чувства (не до них сейчас!), он параллельно использовал чары — как и предполагал, Крисании было очень больно. Тут же применил несколько заклинаний, которые должны были облегчить её состояние. «А ещё ей нужны силы…» — подумал Рейстлин, припоминая правильную словесную формулу, поднимая посох, чтобы помог. Маг ведь и сам был ещё не так силён, как обычно. Крисания, явно почувствовав себя лучше, расцепила руки, расслабилась и села более свободно, а затем резко попыталась встать. Но не смогла — пошатнулась, и Рейстлин, приподнявшись, подхватил её за локоть. Она вырвалась, выдохнула отчаянно: — Оставь меня, Маджере! Рейстлин глубоко вдохнул и медленно выдохнул, чтобы не свести всё к ругани. Его терпение ведь совсем не бесконечно… В конце концов, он спас её родственников от смерти, ничего не попросил взамен, а она по-прежнему не доверяет ему. — Крисания, — обратился он к жрице преувеличенно спокойным голосом. Руку он отвёл в сторону, больше не касаясь Крисании. — Вспомни, мы в пещере — всё это испытание. — Ты врёшь! Тебе нельзя верить! — выпалила Крисания и начала озираться, будто искала кого-то. — Где мама? Что с ней? Рейстлин видел — хоть его магия и вдохнула в Крисанию немного сил, хватит их ненадолго. Магия пещеры по-прежнему играла с разумом жрицы. «А, может, и с моим», — иронично заметил Рейстлин, ведь он тоже видел ту софу… А сейчас всё застилал туман. Остались только он и Крисания. Но она… кажется, она слышала голоса. Наверное, пещера требовала признания. — Крисания, — произнёс он её имя как заклинание, магическую формулу, которая должна была напомнить жрице об истине. — Раньше ты видела не меня, а морок… Теперь же я настоящий, я пришёл за тобой, но ты должна пройти испытание, должна сделать признание. Жрица помотала головой, затем вскрикнула от боли и, словно подкошенная, упала на колени. — Я, я… — пробормотала она. — Все хотят, чтобы я призналась… но в чём? Зачем столько боли… Зачем… Рейстлин направил на Крисанию посох, давая ещё сил, позволяя продержаться, но она была совсем плоха. Кажется, Крисания перестала узнавать его, её речи стали бессвязными. — За что… я не просила… никогда не просила об избранности… Мама, где ты, мама… Рейстлина охватила неловкость — ему не полагалось видеть жрицу такой слабой и несчастной. И он не знал, чем ещё ей помочь. Действуя инстинктивно, присел прямо на клубящееся под ними серое марево, уложил обессиленную Крисанию так, чтобы её голова покоилась на его коленях. Затем маг нежно провёл по её волосам и шепнул: — Одно признание, Крисания. Попробуй. Твоя мать… мама хотела, чтобы ты стала избранной? К удивлению Рейстлина Крисания ответила — очень тихо, явно не понимая, с кем говорит: — Мама… — её лицо озарила светлая, но печальная улыбка. — Она обещала меня Паладайну, если я выздоровею. То была… великая милость. Вот как. Он и не думал, что судьба Крисании решилась подобным образом, что она серьёзно болела в детстве. «Совсем как я?» О чём ещё спросить? Как подвести её к признанию? — И когда тебя отдали жрицам? После долгого, напугавшего Рейстлина молчания, Крисания пробормотала: — Рано… в шесть лет… мне было так… страшно, — из глаз Крисании полились хрустальные, чистые слёзы, нестерпимо мучавшие мага. — Я всё думала: почему столь рано… почему Ари могла остаться с ней? Но теперь… Она замолчала, но затем выдохнула: — Я вспомнила… Маджере заставил меня вспомнить, — Рейстлин сжал руки в кулаки, его фамилию она произнесла с такой ненавистью, с такой горечью. — Я всё слышала. Слышала, как её… И с того дня… мама не смотрела на меня… как раньше. Крисания всхлипнула: — Она хотела избавиться от меня, потому что я напоминала ей… — её губы искривила горькая усмешка. — Возможно, какая-то часть меня… всегда знала об этом, но не хотела… вспоминать. Зачем Маджере заставил меня… «Я не заставлял! — хотелось крикнуть ему. — Я никогда не причинил бы тебе столько боли. Не залез бы тебе в душу, чтобы выудить самое мрачное, забытое тобой воспоминание. Никогда…» Марево стало рассеиваться, Рейстлин видел, как постепенно воздух вокруг становится чистым, почти прозрачным. Он взял руки Крисании в свои и, сам не понимая, что делает, попытался согреть дыханием. Вскоре одёрнул себя: — Вот же дурак — магией проще. Крисания больше не слышала его, её пульс бился очень слабо… и всё же она справилась: они снова были в пещере — видимо, морок посчитал её признание достаточным. Вдруг прямо перед Рейстлином в воздухе материализовался кинжал — его серебряную рукоять украшали сапфиры, переливавшиеся загадочным и холодным синим огнём, а вот лезвие казалось тусклым, нарочито невзрачным. Маг обхватил рукоять рукой и почувствовал, как вспышка холода пронзила его тело… и затем сошла на нет. Крисания слабо застонала, будто напоминая о себе. И правда — с кинжалом он ещё разберётся, главное — они сумели добыть это оружие. Первый шаг к победе над Такхизис сделан. «Я стану богом», — победно ухмыльнулся Рейстлин, а затем перенёс себя и Крисанию в свою спальню.

II

Рейстлин переместил Крисанию на постель, тут же применил несколько видов чар — укрепляющие, согревающие, заклинание спокойного сна. Затем укутал её одеялом — он знал, что скоро жрицу начнёт знобить. Она не привыкла к столкновению с такой серьёзной магией, а значит, тело охватит мороз. Рейстлин взмахнул рукой и разжёг камин — огонь в таких делах помогает порой лучше магии… да и уютно с ним. Потом маг положил прекрасный кинжал в заранее приготовленную шкатулку — пришлось лишь немного подогнать её по размеру оружия с помощи простого заклинания — и спрятал своё сокровище в тайник, притаившийся в стене, над спинкой кровати. «Вот теперь можно и отдохнуть… хотя бы немного». Посомневавшись, Рейстлин присел рядом с жрицей на кровать. Он отодвинулся так, чтобы не касаться Крисании, и наконец немного расслабился. Рука будто сама по себе извлекла из потайного кармана мантии флягу с отваром. Рейстлин сделал несколько глотков, осушив ёмкость до дна, и прикрыл глаза. За этот бесконечный вечер, перетёкший в ночь, он очень устал. Первое испытание, на содержание которого в свитке не было даже намёка, вымотало его и опустошило. Сейчас бы уснуть… но он не мог. И не только потому что хотел проследить за состоянием Крисании. Всё пережитое в пещере теснилось в голове, рвало сердце. Слишком много признаний. Слишком много чувств. Но хуже всего — то, что он увидел в прошлом Крисании. Судя по всему, она была совсем маленькой, когда её мать изнасиловали практически у неё на глазах. Крисания сказала «слышала», а не «видела», но это немногим лучше. Неудивительно, что память жрицы вытеснила столь страшные события. «Она хотела избавиться от меня, потому что я напоминала ей… Возможно, какая-то часть меня… всегда знала об этом, но не хотела… вспоминать. Зачем Маджере заставил меня…» Кажется, впервые в жизни чья-то боль показалась Рейстлину более значимой, чем та, от которой страдал он сам. Его мать умерла и, возможно, она вовсе не любила его больше нежели Карамона. Возможно, её любовь мешалась с жалостью к болезненному ребёнку… Однако она его любила. И никому не отдавала. И… об остальном Рейстлину даже думать не хотелось. Его мать, прекрасная, чистая, даже в своей связи с Такхизис. Мама могла обращаться к чёрной магии и варить сомнительные отвары, но и тогда она была куда добрее сердцем, чем сам Рейстлин. Уж в этом он не сомневался. И он не пережил бы, если бы её… Если бы он… Рейстлин сглотнул горечь, осевшую в горле от таких мыслей. Открыл глаза и посмотрел на Крисанию — он желал её, хотел взаимности, но, кажется, совсем не знал. Всё это время он видел в ней прежде всего прекрасную девушку, смелую жрицу Паладайна — избранную, готовую на что угодно ради своего бога. За время их миссии Рейстлин узнал, что Крисания умна, порой способна дерзить, выйти из себя, не лишена чувства юмора и может иногда мило смущаться. Он не сомневался в её доброте и стремлении помогать людям. «Но это далеко не всё…» Его пронзила острая, мучительная нежность — он коснулся щеки Крисании, а затем, поддавшись порыву, запечатлел на её белом лбу поцелуй. Когда она очнётся, Рейстлин постарается запечатать все свои глупые, разыгравшиеся из-за этого испытания желания под замок. Узнай Крисания о его думах — только испугалась бы. В её глазах он чёрный маг, способный на предательство, мучитель и злодей. «Наверняка я противен ей — как может быть иначе? С таким лицом, с этим немощным телом… — Рейстлин прикусил губу от злости, подумав, каким уродом представал перед ней каждую секунду. — Но ведь и моё влечение к ней, моя безумная несбыточная мечта о взаимности ещё не равна… не равна… Это пройдёт. Я не так глуп, чтобы… Да, даже думать смешно». Трещали дрова в камине, прирученный огонь согревал комнату, дыхание Крисании было размеренным и спокойным… и Рейстлин всё-таки уснул.

***

Когда Крисания проснулась, то далеко не сразу поняла, где находится — незнакомая спальня: тумбочка у кровати, на которой лежит пара книг в потрёпанных обложках, камин горит… «Но всё равно холодно, — Крисания поёжилась и вдруг осознала, что накрыта тяжёлым одеялом. — Почему же так холодно? И где я вообще?» Затем она посмотрела вправо и не сдержала громкого возгласа — рядом с ней на кровати лежал Маджере! Ничем неукрытый, одетый в мантию он, видимо, собирался просто посидеть, облокотившись на подушки, но в итоге уснул, и немного съехал вниз… Сейчас он выглядел таким беззащитным и… красивым. Золотая кожа блестела под первыми робкими лучами солнца, просочившимися в окно, длинные серебристые волосы разметались по кровати. Крисания едва не протянула руку, чтобы дотронуться… Вместо этого зажала рот ладонью, когда её накрыло воспоминаниями — они отправились в пещеру, чтобы пройти испытание, а затем Маджере предал её… стал мучить образами из прошлого, требовал признаний. И позже… позже он снова появился рядом с ней, но Крисания не могла припомнить, что он говорил и делал. — Уже очнулась, — сказал маг несколько недоумённо, а потом понял, в какой расслабленной позе лежит, и поспешил присесть на кровати. Крисания не поняла, в какой момент он проснулся — да и неважно это. Важно то, что… «Зачем я здесь?! Если Маджере предан Такхизис… — она вновь так ясно увидела, как маг подобострастно целовал руку своей госпожи и любовницы. — Если я обречена на смерть, то почему я… в его кровати?» Вариант был только один, и он напомнил Крисании о том, что она видела из-за мага… О маме. Холод стал нестерпимым. «Может, он уже… Пока я спала?» Отвратительно. О, Паладайн, она и не думала, что в этом мире кто-то может быть настолько лжив и мерзок. «Я ведь хотела верить ему… Я шла к доверию, а он… он позабавится со мной и убьёт!» В этот момент Крисания заметила, что Маджере сделал движение по направлению к ней — не было времени разбирать, какое именно. «Беги! Беги! Беги!» — стучало в её голове. И Крисания поспешно соскочила с кровати, но — как же глупо — запуталась в одеяле и упала, нелепо растянулась на полу. — Крисания? Он подбежал, навис сверху — сомнений относительно его намерений не осталось. «Я не стану закрывать глаза, — пообещала Крисания себе. — Буду смотреть в его лживое лицо, пока он… Буду проклинать его». Но маг внезапно удивил её. Он кинул на неё быстрый взгляд, не пытался коснуться, затем отодвинулся и теперь просто сидел рядом. Голос его звучал глухо, тяжело: — Ты боишься меня. По-прежнему думаешь, что я тебя предал? Крисания решила не отвечать — вдруг это очередная уловка? Маджере издал нервный смешок: — Никогда не думал, что буду так упорно добиваться, чтобы кто-то мне поверил… И всё же, — он вздохнул, то ли собираясь с мыслями, то ли успокаиваясь. — Я понимаю, что столкновение со столь сильной магией прошло тяжело, но если ты хорошенько постараешься, то сложишь в голове верную картину. Мы собирались проходить испытание, встретились у пещеры… Что ты помнишь дальше? Крисания протянула неохотно, действительно с усилием припоминая то, о чём говорил Маджере, и другое: — Понадобилась моя кровь, чтобы пройти через арку. А потом… — Ты видела меня и, наверное, Такхизис. Да? — понял маг. — Да. — И ты считаешь, что я наслал на тебя мучительные видения? Но… — этот разговор явно давался Маджере тяжело, он буквально выдавливал из себя каждое слово. Оправдываться было не в его привычках. — Если я так изводил тебя, желал твоей смерти, то зачем вытащил из пещеры и перенёс сюда? Крисания вспыхнула. Она уже давно не лежала на полу, а тоже сидела, поплотнее закутавшись в одеяло. Её бил озноб, но щёки теперь горели. — Ты… правда хочешь, чтобы я сказала вслух? На мгновение их с Маджере взгляды встретились. Что-то такое он прочитал в её глазах, что его глубоко оскорбило. — Ну это уже слишком! — маг вскочил, в его голосе звенела ярость. — Ты считаешь, что я способен… Что я стал бы… Крисания тоже поднялась на ноги, хотя это, конечно, не мешало высокому от природы Маджере возвышаться над ней. Вдруг его лицо исказила злобная, сардоническая гримаса: — Хотя… чего ещё ожидать от такого урода, как я, да? Получить женщину я могу, только опоив её чем-нибудь, и взяв силой! Как же я низок в твоих глазах… Будто оборвав самого себя, он стремглав направился к двери. «Рейстлин…» Невозможно подделать такую горечь, такую обиду и боль. Вспышка ярости Маджере будто осветила для Крисании всё произошедшее — помогла понять, собрать воедино верную картину. Она вспомнила, что он говорил ей в пещере. Это было испытание… «Раньше ты видела не меня, а морок… Теперь же я настоящий, я пришёл за тобой, но ты должна пройти испытание, должна сделать признание». Он пытался помочь ей — там, в пещере… всё по-прежнему было покрыто туманом, но Крисания, кажется, слышала его голос, полный непритворной заботы, хоть и не могла разобрать слов. И он явно использовал магию для спасения её жизни — она помнила, как светился посох, когда Маджере обращался к его силе. И что-то ещё было… точно она лежала у кого-то на коленях, и ей задавали вопросы… какие? О чём?.. не могла уловить, но, кажется, именно это и помогло ей пройти испытание. «А затем он перенёс меня сюда, чтобы позаботиться, а я…» Все эти мысли пронеслись в голове Крисании за секунду — выпутавшись наконец из одеяла, презрев холод, тут же полностью завладевший её телом, она успела подбежать к Маджере, который явно намеревался как можно скорее покинуть комнату. Покинуть Крисанию. — Рейстлин! Рейстлин, прости… я… Крисания схватила его за руку, всем сердцем желая, чтобы он остался. Маджере обернулся — его взгляд был полон всё той же ярости и обиды. Он казался предельно искренним сейчас, будто обнажил перед ней сердце — невольно, конечно. Если бы у Крисании ещё оставались сомнения относительно правдивости его слов, они развеялись бы в эту секунду. — Что, хочешь добавить каких-нибудь новых обвинений? Узнать не воспользовался ли я ситуацией, прежде чем ты проснулась? — ядовито спросил он. — Оставь меня, жрица. — Нет, пожалуйста… подожди. Я… — Крисания завладела и второй его рукой, надеясь, что так он точно её выслушает. — Я очень обидела тебя, я знаю. Но то, что я видела там… все эти видения были такими правдоподобными. И ты… ты и Такхизис… в вашу страсть нельзя было не поверить. Ты преклонялся перед ней там. И я решила, подумала… Она шумно выдохнула и прикусила губу, чтобы не расплакаться. Она уже и без того показала себя слишком жалкой. — Рейстлин, ты чёрный маг, наместник, ты много лет служил Такхизис… Я слышала, что одно время ты объявил охоту на белых магов… я знаю, твоя жизнь полна тьмы. И я хочу доверять тебе, но мне… сложно. Крисания впилась взглядом в лицо Маджере: — Неужели ты совсем не понимаешь, почему я поверила, что ты предал меня? Как и всегда, маг отвёл взгляд слишком быстро. Крисания вдруг вспомнила — там в видении, всё было не так: Маджере смотрел на неё долго, и в глазах его плескалась издёвка. «Интересно, почему в действительности он кидает на меня только короткие взгляды?» Тем временем маг, кажется, немного смягчился. Он хмыкнул в ответ на её вопрос и ответил уже не так ядовито и рассерженно: — Понимаю. Но то, в чём ты меня заподозрила… Прежде чем гнев снова завладел им, Крисания поспешно ответила: — Я не должна была. Такого я о тебе не слышала. — Ну спасибо, — хмыкнул Маджере, затем холодно отчеканил. — Чтобы ты знала: я за всю жизнь ни одну женщину пальцем не тронул без её согласия. И я бы никогда… Он запнулся и замолчал, точно не видел смысла снова проговаривать уже сказанное. И хорошо. Крисания не помнила, чтобы ей когда-нибудь в жизни было настолько неловко. Настолько стыдно за себя. — Я очень благодарна тебе за помощь… кажется, ты спас мне жизнь, — сказала она, ощущая, как тело пробивает нервная холодная дрожь. Старое платье совсем не грело. — Хорошо, я тебя услышал, — наконец выдохнул маг, потом взглянул на её ладони, всё ещё сжимавшие его руки. — Ты отпустишь меня, жрица? Или намерена оставить на моих руках синяки в назидание? Крисания тут же разомкнула ладони, отступила в сторону. — Ты замёрзла, — заметил Маджере недовольно. — Подбери одеяло и ложись. Я приготовлю для тебя согревающий отвар. Она кинула на мага недоумённый взгляд, и он тут же объяснил холодным тоном, от которого и правда можно было замёрзнуть: — Это всё из-за магии пещеры. Ты не привыкла к такому, вот и мёрзнешь, — потом вздохнул и повторил уже теплее. — Ну иди же в кровать — тебе бы и поспать не помешало. — Я хочу есть, — вырвалось у Крисании невольное признание. — Хорошо. Я позабочусь об этом. Она кивнула: — Спасибо. И, не желая больше мёрзнуть, стрелой метнулась к одеялу, лежавшему на полу. Подобрала его и поспешно прилегла на кровать, закуталась… Как же хорошо. Тепло… Но недостаточно. Хочется, чтобы огонь горел ещё жарче. Увлёкшись мыслями о своих физических ощущениях, Крисания даже на мгновение забыла о Маджере. Он напомнил о себе сухим кашлем. Еле слышно выругался. — Рейстлин, — позвала его Крисания. — Ты… поешь со мной тут? Видимо, что-то оскорбительное для себя он услышал в её голосе, раз нахмурился и бросил надменно: — Мне не нужна твоя жалость, жрица. Я тебя не побеспокою. Завтрак и отвар доставлю с помощью магии. Крисания покачала головой, недоумевая — о какой жалости он говорил? Да ей было стыдно. И она определённо не хотела обижать Маджере, но жалость… к могущественному чёрному магу… с чего бы? Сказала, пытаясь звучать спокойно, хотя сердце отчаянно колотилось о грудную клетку: — Это не жалость, маг. Я просто не хочу есть одна. Он ответил не сразу, будто размышлял о чём-то, взвешивал. Может, пытался понять, искренна ли она? Неужели действительно думал, будто её предложение вызвано жалостью? Как странно… — Я подумаю, — наконец бросил маг и выскользнул за дверь. А Крисания и сама не знала: действительно ли ждёт его возвращения? Или без Маджере всё-таки лучше?