О зимней стуже и о летнем ветре

Двадцать лет назад

Маленький деревянный дом, за то время пока Рейстлин его не видел, серьёзно преобразился — будто отмылся от прошлого, напрочь забыл о былом… В глаза бросалось то, что дом сменил цвет — с линялого зелёного на жёлтый. Ещё к дому прирос флигель с несоразмерно большим окном, а вокруг всё наводнило цветами — белыми, жёлтыми, розовыми. Их названий Рейстлин не знал: то были цветы для забавы, не для дела. Бесполезные в магическом искусстве для него они ничего не значили. Рейстлин думал о том, что этот обновлённый дом, весь такой чистенький, буквально блестящий, слишком яркий, да ещё и в окружении цветов, будто окончательно перестал быть тем самым домом, в котором прошло их с Карамоном детство. Сейчас это был дом молодожёнов Маджере. К Рейстлину он не имел никакого отношения. «И хорошо?» — неуверенно подумал Рейстлин. На мгновение закрыв глаза, он увидел дом линяло-зелёным, облупленным, разваливающимся. Увидел россыпь лекарственных растений, росшую в мамином хаотично разбитом саду. И дом, и сад тогда накрывала огромная тень, которую давал старый клён, росший у забора. Отец, помнится, шутил, что это не клён растёт в их саду, а скорее семья Маджере прибилась к клёну, и с тех пор живёт его щедротами из поколения в поколение. Бред, конечно. Никаких «щедрот» от клёна они не видели. Отец правда говорил, что его дед заготавливал кленовый сироп. «И какой вкусный сироп выходил! — обычно добродушно улыбался Гилон Маджере. — Нам с вами, сынишки, тоже надо когда-нибудь взяться за это дело». И Карамон — неисправимый олух — верил в отцовское обещание, с энтузиазмом ждал его исполнения, а Рейстлин знал: на словах отец может многое, а на деле… «Только деревья рубить и умел. И… даже с этим не справился», — мрачно подумал Рейстлин, прогоняя прочь мысли и об отце, и о дне его бесславной кончины, и о проклятом клёне, срубленном по настоянию Тики. — Рейстлин! Задумавшись, маг не сразу понял, что на пороге дома стоит Карамон. Вот кто совсем не менялся со временем: всё та же добродушная улыбка, распахнутые навстречу Рейстлину объятия, громовой голос. Карамон решительно подошёл к Рейстлину и сгрёб его в охапку: — Ну наконец-то! Я уж боялся, что эта зараза тебя доконала. Рейстлин нахмурился и высвободился из слишком крепких объятий брата: — Это не «зараза», Карамон, а чёрная магия. Настал черёд Карамона хмуриться. Рейстлин вспомнил, в какой ужас пришёл брат полгода назад, когда впервые увидел его новое лицо. «Не может быть, — повторял тогда Карамон и тряс Рейстлина за плечи так, будто хотел, чтобы позолота осыпалась с его кожи, покинула глаза. — Не может!» И потом, получив объяснение Айгера, который явно и подстроил эту якобы случайную встречу братьев Маджере на постоялом дворе, Карамон выдохнул отчаянно: «Рейстлин, зачем?!» «Хотел, чтобы нас наконец перестали путать, — иронично отозвался тогда Рейстлин, избегавший зеркал и любых поверхностей, в которых мог увидеть своё отвратительное, нечеловеческое лицо. — Сам знаешь, как сложно жить с братом-близнецом». Могло ли быть так, что тугодум-Карамон без подробных объяснений понял, насколько Рейстлину тяжело даются эти перемены во внешности, это проклятье, превратившее его из болезненного молодого мужчины в откровенного урода? Видимо, могло, потому что Карамон хоть и смотрел на Рейстлина с горечью и — бесившей до дрожи — жалостью, не стал снова заводить тот же разговор. Он сказал только: — Я рад видеть тебя, брат. И не дождавшись ответа от Рейстлина — ну право слово, что за паршивая сентиментальность! — Карамон продолжил: — А я вижу из окна, кто-то зашёл к нам в сад, а к двери не подходит. Ты вспоминал клён, да? Раз брат проявил такую сообразительность, Рейстлин не стал отпираться: — Верно. Я так и не понял из твоего письма, зачем Тика его срубила? Интересно было послушать, что Карамон думает на этот счёт. — Ну рубил я, — поправил его Карамон и добавил с гордостью. — Не женское это дело всё же, хоть, сам знаешь, моя Тика не какая-нибудь рохля холёная. Рейстлин молча согласился с Карамоном: Тику можно было назвать по-разному, но определённо не «рохлей холёной». Когда-то они втроём даже прикрывали друг другу спины в заварушках. Будто в другой жизни это было… — Клён давал слишком большую тень, а Тика хотела всё засадить цветами, — продолжил объяснение Карамон. — Так-то мы ещё огородом недавно разжились: там будем овощи выращивать. А цветы Тика хотела здесь. — Ясно. Действительно ли Карамон верил в это объяснение с цветами? Судя по его наивнейшему выражению лица — да. Вот маг знал: Тика срубила клён, чтобы взять наконец вверх над ним, Рейстлином, чтобы показать Карамону — прошлое, связанное с его братом-близнецом, ушло безвозвратно. Стерва. Карамон то ли не заметил холодного тона Рейстлина, то ли решил не придавать ему значения — обхватил брата за плечи и повёл в дом. На ходу он рассказывал о ремонте дома, о том, что в пристроенном флигеле они хотят сделать детскую… — Нет-нет, — улыбаясь поднял руки Карамон так, будто Рейстлин уже кинулся к нему на шею с криком: «Ура! Я стану дядей!» — Пока мы ещё не ждём прибавления, но знаешь, — он заговорщически улыбнулся и подмигнул Рейстлину. — Мы очень стараемся, так что… Не будь у Рейстлина определённого плана, цели, он бы прямо сейчас переместился прочь. Чтобы скрыть свои эмоции, он сделал несколько больших глотков пива из поставленной перед ним огромной кружки и едва не подавился горьким напитком. Они с Карамоном теперь сидели за столом на кухне — чистенькой, новенькой, ничем не напоминающей о поре, когда тут готовила мама, — и Рейстлину захотелось ударить брата головой об этот самый стол за его доверительно-пошловатый тон. Карамон говорил так, будто Рейстлин был одним из его женатых дружков, которого дома ждала в меру аппетитная жена. Будто кто-то в здравом уме мог бы захотеть от Рейстлина ребёнка, захотеть «ночных стараний» с ним… Вдруг Карамон перегнулся через стол, со свойственной ему силищей похлопал Рейстлина по плечу и сказал: — Ладно, знаю я, все эти разговоры — не для тебя. Вряд ли я когда-нибудь стану дядей… В его голосе прозвучала лёгкая грусть, но затем Карамон сразу вернулся к нейтрально-добродушному тону: — Расскажи лучше про себя, Рейст. Это всё… — он обвёл брата выразительным взглядом. — Дало тебе… ну что-то важное? Чего ты хотел? Такого вопроса маг не ожидал. Карамон и Айгера никогда не любил за то, что тот был чёрным магом — «А среди белых почему наставника не нашёл? Может, всё-таки получится, Рейст?», — а уж желание Рейстлина присягнуть Такхизис и вовсе воспринял с ужасом и отвращением… Особенно когда увидел, что случилось с Рейстлином после испытания. И всё же сейчас голос Карамона звучал искренне: он и правда хотел знать, доволен ли его брат своим выбором. «Ты счастлив?» — невысказанное повисло в воздухе, даже смутило Рейстлина на мгновение. Но потом он стряхнул с себя сентиментальное настроение, подумал: «Это хороший шанс перекинуть мост к главному вопросу». — Да. Отчасти, — сказал Рейстлин, улыбнувшись уголками губ, потому что это была правда. — Я всегда говорил тебе: чёрная магия даёт куда больше свободы, чем белая. Границ в ней и вовсе нет. — Но ты служишь Тёмной богине, — заметил Карамон, выразительным взглядом обведя чёрные одежды Рейстлина. — Эта служба не обременительна, почти незаметна. Зато она даёт много возможностей. Карамон выпил пива, покачал головой и снова приложился к кружке. Он определённо не знал, что сказать, и мучительно искал тему для разговора, которая могла бы удержать внимание Рейстлина, но не касалась бы Такхизис или чёрной магии. Рейстлин так ясно читал эти мысли на лице брата — Карамон всегда был для него открытой книгой. Скучноватой, но привычной. Сейчас, когда маг виделся с братом-близнецом редко, то почти не чувствовал раздражения: за краткие встречи Карамон не успевал допечь его своей обременительной заботой. Если бы ещё во взгляде Карамона не было столько унизительной жалости… Они так мало походили на близнецов теперь — разве что высоким ростом ещё были схожи. В остальном же… плечи Карамона были значительно шире, руки, привыкшие к физическому труду, — мощнее, в них таилась грубая мужская сила, столь притягательная для всех женщин. Обветренные покрасневшие и мозолистые ладони брата контрастировали с тонкими золотыми ладонями Рейстлина, привыкшими к хрупким страницам книг. «Неженка! Хлюпик!» — будто наяву услышал Рейстлин издевательства из своей ранней юности, когда пора тяжёлой работы для него прошла и началось обучение у Айгера. Однажды обидчики, злобно смеясь, пообещали помочь ему сделать руки хоть «немного мужскими»: «Перебьём тебе пару пальцев, всяко получше будет». Рейстлин пытался отбиться от них с помощью магии, но не смог — не обладал достаточными знаниями… Его спас Карамон. Конечно, Карамон. Кто же ещё. Карамон, который теперь, к своим — их — двадцати годам, превратился в мощного, крепкого мужчину. Опору. Защитника. Но он был таким всегда — ещё в те годы, когда его тело только росло, формировалось, когда он хоть и превосходил физически Рейстлина, однако не достиг ещё расцвета. Карамон родился героем. «Но теперь я буду защищать его, — довольно подумал маг. — Осталось только выудить из него согласие». — Брат мой, — начал Рейстлин, специально выбрав именно это обращение. — Если говорить об открывшихся мне возможностях, то есть среди них одна — особенно важная. Карамон посмотрел на него заинтересованно. Рейстлин продолжил: — Совсем скоро мир, который ты знаешь, изменится. Но для тебя и Тики он может остаться прежним, даже, пожалуй, для всей Утехи… На лице Карамона отразились недоумение и беспокойство: — О чём ты? Не понимаю! — Я не могу сказать много, — вздохнул Рейстлин, постаравшись вложить в свой ответ как можно больше сожаления. — Но вот ты заговорил о ваших будущих детях. Моих… дорогих племянниках. Ты ведь хочешь, чтобы они жили в счастье и довольстве? Не так, как мы с тобой, после смерти мамы… Лицо Карамона омрачила тень: как и Рейстлин, он не любил вспоминать о первых годах их сиротства. Два восьмилетних мальчика, из которых один — болезненный и слабый, в разваливающемся пустом доме. Первые месяцы жители Утехи жалели их и подкармливали, но потом устали заботиться о чужих детях (впрочем, Карамон, в отличие от Рейстлина, до сих пор был благодарен им за те дни помощи). Пришлось браться за любую работу: таскать тяжести, мыть тарелки, выносить помои, вспахивать и пропалывать чужие огороды, собирать ягоды и коренья в лесу на продажу… Трудился в основном Карамон, хотя Рейстлин тоже старался не отставать. Осознание того, что он для брата — обуза, вечно опекаемый «больной» раздражало невероятно. И пытаясь превзойти Карамона, внести больший вклад в очередное выполняемое задание, Рейстлин неизменно перетруждался и на следующий день, уставший и измученный, не мог встать с кровати. Он ненавидел себя в такие дни. И ещё больше — порой со жгучим стыдом, порой с саморазрушительным злорадством — ненавидел Карамона. — Твои речи меня пугают, брат, — сказал Карамон после недолгой паузы. — С чего бы моим будущим детям жить так… Я и Тика, слава Паладайну, здоровы. На ногах стоим неплохо. Вон даже подумываем купить здешнюю таверну. Рейстлин кивнул: — Всё это хорошо, Карамон. Но, понимаешь, времена меняются… Вскоре Паладайн уйдёт, и тогда никто не гарантирует тебе счастливого будущего… кроме меня. — Уйдёт?! — ошеломлённо вскрикнул Карамон. — Что ты говоришь такое? Или… тебе известно что-то? О планах Такхизис? Но мы могли бы остановить её, верно? Брат! Глаза Карамона загорелись: он уже предвкушал приключение. Рейстлин покачал головой, остужая его пыл: — Нет, — сказал твёрдо, властно — как раз оттачивал такой тон в последнее время, ведь Такхизис после своей победы над Паладайном обещала наградить его землями, сделать наместником. Как же сладка будет эта власть! Рейстлин станет могущественным. Особенным. Достигнет всего, чего можно желать. Осталось только убедить Карамона принять помощь… — Тёмную госпожу уже не остановить, Карамон. Но ты можешь спасти тех, кто рядом с тобой. Тех, кто тебе дорог. Понимаешь? — Нет, Рейст… всегда можно что-то сделать! Рейстлин нахмурился и сделал вид, что собирается уходить: — Раз ты упорствуешь, я, пожалуй, пойду. Жаль, ведь ты мог спасти нашу Утеху… «Плевать на Утеху», — думал маг между тем. Но Карамону нужна будет компания в междумирье. Одной Тики явно недостаточно. Да и вообще перенести в междумирье целую деревню — интересная задача. Не будь она такой грандиозной Рейстлину не удалось бы привлечь Айгера к её решению, а маг Маджере, хоть и не сомневался в своей силе заклинателя, знал, что наставник пока ещё превосходит его в мастерстве. Хотя бы потому что на стороне Айгера был опыт. Как и рассчитывал Рейстлин, Карамон вскочил со своего места и придержал его за локоть — сжал болезненно. — Подожди. Не горячись, брат. Ты… — Нет времени на раздумья, Карамон. Либо ты хочешь спасти свою Тику, ваших будущих детей и Утеху, либо нет. Сейчас или… Карамон закусил губу. Отпустив Рейстлина сжал руки в кулаки, задышал тяжело, часто. Маг видел, как Карамона буквально разрывает на части: он сомневался, он хотел задать множество вопросов, он желал спасти весь мир, а не только Утеху, он тревожился, не поступит ли как трус, если согласится… Но — Рейстлин видел — Карамон думал о Тике. О детях, которых она могла подарить ему. Карамон был героем, однако оставался человеком — и прежде всего, он хотел защитить свою семью. Он привык защищать семью. Сначала — Рейстлина. Теперь — Тику. — Хорошо, — вздохнул Карамон. — Я доверяю тебе, брат. Делай, как знаешь. «Победа!» Грациозным движением Рейстлин достал из внутреннего кармана плаща небольшой шар, в котором клубился алый и золотой дым. Положив шар на ладонь, Рейстлин поднёс его к губам Карамона и велел: — Скажи чётко и ясно: «Я согласен. Защити меня и Утеху». И Карамон послушался, хотя продолжал сверлить Рейстлина тяжёлым недоверчивым взглядом. — Отлично, — улыбнулся Рейстлин без тени притворства. — Теперь я спокоен за тебя. Заклинание сработает в нужный час. Карамон отошёл, взял бутыль с пивом и налил себе полную кружку. Рейстлину тоже плеснул горького напитка — как всегда, позаботился, не спрашивая, — но маг отказался. Сейчас, достигнув победы, Рейстлин ощущал разочарование: Карамон не поблагодарил его, не понял своего счастья. Ещё осознает? Или нет? Карамон хмуро потягивал пиво — он больше не пытался завязать разговор или рассказать что-то о себе. Да и Рейстлин не горел желанием тратить время на пустую болтовню. Пора было уходить. Он бросил: — Ну я пойду. И в несколько шагов оказался у двери — кухня, хоть и стала чистенькой, в размерах не увеличилась. Карамон вдруг встрепенулся, догнал его, спросил взволнованно: — Рейст… а переменить всё уже нельзя? Не нравится мне это, — Карамон растерянно почесал затылок. — Я будто трус какой — согласился спрятаться, защиты просил незнамо у кого… Волна раздражения затопила Рейстлина — он бросил зло: — Нельзя. И вышел, хлопнув дверью. Нет, Карамон никогда не оценит его стараний. Для Карамона не переносима мысль о том, что это Рейстлин может позаботиться о нём, а не наоборот… И даже хуже! Он сделал вид, будто не понял, кто именно защитит его и Утеху. — Незнамо у кого, — раздражённо пробормотал Рейстлин. Как же Карамон хочет быть героем! Единственным героем! Тьфу. А ведь всё равно согласился — испугался за Тику, может, даже за себя… Рейстлин усмехнулся: приятно было думать о том, что где-то в глубине души Карамона жила трусость, но… верилось в это с трудом. Маг не успел перенестись прочь — слишком погрузился в свои мысли. А когда вынырнул из этого океана, то наткнулся взглядом на высокую рыжую девушку с простоватым, но притягательным лицом. На Тику. Она стояла посреди дорожки, ведущей к дому… и умирала у Рейстлина на глазах. «Проклятье!» Он уже неплохо поднаторел в искусстве быстрых и косых взглядов, позволяющих ему не видеть, как буквально всё в этом мире стареет, загнивает, истончается и обращается в прах, но порой совершал ошибки. И видел. Видел. Видел. Рейстлин прикрыл глаза, спасаясь от зрелища, представшего перед ним — Тика обратилась в скелет, с которого медленно, но неумолимо слезало гнилое мясо, — однако он знал, что уже никогда не сможет выкинуть отвратительный образ из головы. Тика же тем временем подошла ближе и неверяще выдохнула: — Рейстлин?! Когда Рейстлин открыл глаза и решился посмотреть на неё, то увидел, что лицо Тики искажено ужасом и отвращением. Ну кто бы сомневался… Их первая встреча после его испытания — наверняка Карамон о чём-то сказал ей, но не стал вдаваться в подробности. — Он самый, — усмешка тронула губы Рейстлина. — Хочешь сделать мне комплимент? — Какой же ты идиот! — воскликнула Тика и ударила Рейстлина по предплечью со всей своей немалой силой. — Разве стоило… Рейстлин угрожающе поднял руку: — Замолчи. Это не твоё дело. Но Тика будто не слышала его, пробормотала: — Вот почему Карамон был такой… Вы уже виделись с ним? Рейстлин кивнул и сообщил ехидно: — Да, мы мило поболтали о ваших детородных планах. Он надеялся смутить Тику — глупая затея, конечно. Тика только фыркнула: — Нашёл кому о них рассказывать! Ты даже голую женщину никогда не видел, — и взглянула на него испытующе, будто ждала вполне определённого ответа. «Видел!» — с глупой, мальчишеской гордостью подумал Рейстлин, который по счастливой случайности успел расстаться с девственностью как раз за неделю до испытания, сделавшего из него урода, — то было на свадьбе Карамона и Тики. Одна из подруг невесты сильно перепила и… Рейстлин знал, что ещё повторит этот опыт и значительно… усовершенствует его. Возможно, когда он станет наместником, его внешность не будет иметь значения для женщин… или просто у него будет достаточно золота, чтобы заплатить им. Второе, конечно, звучало намного реалистичнее. Но с Тикой он, разумеется, не стал делиться своими мыслями. Сказал: — Как это не видел? А как же тот раз, когда ты и Карамон… — Рейстлин усмехнулся, вспоминая тот давний случай, когда он застал брата с Тикой на сеновале. На душе вдруг стало как-то ясно и спокойно, точно мысли о прошлом, пусть и такие — пошловатые, развеяли всё накопившееся раздражение. Тика ударила Рейстлина по плечу, но уже не очень больно. Расхохоталась. И Рейстлин тоже улыбнулся, хотя и не собирался вовсе — всё точно, как в прежние времена… «А я ведь злился на неё за все эти перемены, за наш клён! Почти ненавидел… Почему с Тикой всегда так?» В Тике не было ничего из того, что привлекало Рейстлина в девушках. Слишком высокая — вровень с ним и Карамоном, — и слишком рыжая. Чересчур веснушчатая. С лицом, лишённым всякого изящества. Очень громкая, не стесняющаяся в выражениях. Вообще не знающая, что такое скромность. И всё же… Тику выбрал Карамон. Давно выбрал — им с Рейстлином тогда было пятнадцать, а Тике — на год меньше. И Рейстлин вообще-то не верил, что из этих новоявленных отношений что-то получится. Тика совершенно не подходила Карамону. Не подходила им. Рейстлин считал дни до момента, когда Тика и Карамон расстанутся. Потом пришлось считать месяцы… Когда счёт пошёл на годы, Рейстлин сдался. Тика вросла в Карамона и более того стала всё яростнее завоёвывать его, отрывать от Рейстлина. И вроде бы маг всегда хотел, чтобы брат оставил его в покое, не докучал заботой, но всё же… И Рейстлин не мог не задаваться вопросом: что же такое нашёл в Тике Карамон? Ведь абсолютно очевидно, что она не женственна и не красива, что у неё ужасный характер, что такая жена вообще-то и поколотить может (пусть Карамону это и нестрашно — он отобьётся, однако разве это нормально, чтобы мужчину колотила жена?). И пока Рейстлин бился над загадкой, он думал о Тике. Много думал… И раньше казалось, Рейстлин уже никогда не забудет, как замерло на мгновение его сердце при виде Тики в белом подвенечном платье. Какой трогательной и нежной она была. С какой радостью и трепетом смотрела на Карамона! И он отвечал ей тем же — ясные голубые глаза Карамона блестели от восхищения. От слёз счастья. «Безумцы. Они действительно любят друг друга», — с ужасом осознал Рейстлин, наблюдая за тем, как жрец Паладайна связывал руки Карамона и Тики белой лентой. А спустя несколько часов вино помогло Рейстлину оказаться в объятиях той самой подружки невесты — рябая девка, зато с большой грудью. Она искала на кого бы излить свою пьяную нежность, и Рейстлин вовремя оказался рядом — под её слюнявыми поцелуями всё остальное забылось — хоть и ненадолго, очень ненадолго (что до сих пор вгоняло Рейстлина в краску). В настоящем Тика что-то ответила на шутку мага — он не расслышал. Тряхнул головой. И с ужасом осознал, что теперь в его видении Тика в белом нежном платье превращалась в скелет. Впрочем, может, так и лучше. Правдивее. — Береги Карамона, — сказал Рейстлин Тике, прервав её на полуслове. Видимо, Тика что-то ему выговаривала. Возможно, угрожала. Она вдруг посмотрела на него серьёзно: — Хорошо, — и добавила тихо. — После свадьбы ты так внезапно исчез и не появлялся слишком долго… Я думала, мы друзья, Рейстлин. — Друзья! — скривился Рейстлин. — А клён срубила. Не стоило говорить этого вслух, однако… — Иначе было нельзя, — ответила Тика. И Рейстлин, не говоря больше ни слова, перенёсся в дом Айгера. Он чувствовал себя разбитым.

Настоящее время — утро после казни Нейвута

Рейстлин проснулся, потому что уткнулся носом во что-то тёплое и мягкое. Сначала он подумал, что это лишь реалистичный сон, но затем услышал размеренное дыхание, задел коленом чужую ногу… «Я привёл к себе шлюху и уснул с ней?» — ужаснулся Рейстлин, прежде чем открыл глаза. Немыслимо… Когда он всё-таки нашёл в себе силы поднять веки (голову ломило, тело болело, и, кажется, даже эти самые, непомерно тяжёлые, веки ныли и причиняли дискомфорт… как он вообще смог проспать всю ночь? Почему не просыпался каждое мгновение из-за боли?), то скривился ослеплённый ярким солнечным светом. Зажмурился. Но краем глаза успел заметить ту, которой в его постели никак быть не могло. «Наверное, просто похожа. Взгляну ещё раз», — убедил себя Рейстлин. И он смело открыл глаза пошире… И увидел Крисанию. Она лежала близко к нему, и очевидно, что несколько секунд назад Рейстлин случайно уткнулся носом ей в плечо — гладкое, молочно-белое, ничем не прикрытое. Он сглотнул. Опять зажмурился, покачал головой. Снова открыл глаза. Нет. Не помогло. Крисания была здесь. Лежала перед ним в тонком, изношенном и протёртом нижнем платье, которое не скрывало ничего, да ещё и задралось так, что Рейстлин хорошо видел бёдра Крисании. На мгновение возник соблазн присмотреться, кинуть на практически голую девушку множество беглых взглядов и увидеть всё, почти всё… Дорисовать потом в воображении детали. Так притягательно. Так легко… Вдруг движимый странным, доселе незнакомым чувством Рейстлин схватил одеяло, лежавшее комком в изножье кровати, и поспешно накинул его на Крисанию. Перевёл взгляд к её лицу — такому умиротворённому во сне. Казалось, Крисания вовсе не знала печалей… Обманчивое впечатление. «Как она оказалась в моей кровати?» — мучился Рейстлин, припоминая всё вчерашнее и внутренне содрогаясь. При свете дня и казнь, и приём у Дейвина выглядели ещё отвратительнее. Он нахмурился, и кажется, даже это причинило боль — проклятое магическое похмелье. Но хоть разум подчинялся Рейстлину не столь охотно, как обычно, вскоре он смог восстановить всё произошедшее. Понять. «Я переместил Крисанию сюда. Невольно, конечно… Так сильно хотел увидеть её. Так ярко представлял… Идиот! А что, если бы при перемещении ей оторвало руку или ногу?! Проклятье! Никогда больше не прикоснусь к той силе…» Злясь на себя, Рейстлин прикусил щёку изнутри. Будто мало ему было боли… «Надо перенести её обратно. И поскорее». Но прежде чем Рейстлин успел сосредоточиться и произнести нужное заклинание, Крисания завозилась на месте, что-то пробормотала, а затем перевернулась на бок и резко открыла глаза, устремив взгляд на мага. «Поздно!» — с горькой обречённостью подумал он. Теперь придётся объясняться. Точнее — придумывать что-то в условиях, когда разум скрипит, точно несмазанные колёса у телеги. Правду говорить нельзя. «В крайнем случае сотру ей память», — угрюмо решил Рейстлин, но тут же отказался от этой идеи: если он возьмётся за столь сложную задачу, в своём нынешнем состоянии, то может превратить Крисанию в беспамятную дуру. Пока он препирался сам с собой, Крисания с удивлением выдохнула: — Ма… Маджере? Рейстлин? Нахмурившись, она продолжила: — Что ты здесь… Затем перевела взгляд на кровать, бегло осмотрела комнату и затихла поражённая. — Как видишь, не я — у тебя, а ты — у меня, — сказал Рейстлин, пытаясь, чтобы голос звучал насмешливо и небрежно. Крисания присела на кровати — одеяло едва не сползло к её талии, но она, смешно ойкнув, тут же натянула его до самого подбородка. — Не понимаю… — потом впилась взглядом в кольцо на своём пальце — то самое, что подарил Рейстлин. — Зачем ты перенёс меня сюда? «Приятно… в её голосе нет ни капли страха или подозрения, только удивление, а ведь совсем недавно…» И не успев обдумать пришедшую в голову идею, Рейстлин произнёс чуть более взволнованным тоном, чем хотел: — Не я перенёс тебя сюда, Крисания… Ты сама появилась тут. Серо-голубые глаза жрицы смешно округлились: — Что? Как… Вдохновлённый собственной находчивостью Рейстлин продолжил, постепенно обретая спокойствие, будто начиная верить в то, что говорил: — Подобное случается иногда. Видимо… я снился тебе, и… впечатление было столь сильным, что кольцо отправило тебя… сюда. Он хотел сначала сказать: «Отправило тебя в мою кровать», но вовремя передумал — звучало пошловато. Крисания и без того покраснела — что ей, кстати, очень шло. Милая, смущённая жрица. Если бы Рейстлин и правда снился ей… приятная грёза. — Не знаю… — пробормотала она. — Я… я не помню, что мне снилось… или кто. Но тебя в моих снах не было с той поры, когда Паладайн подавал мне знаки. Наверное. И… Крисания запнулась, помолчала и продолжила, покачав головой: — Очень странно. Прости, что нарушила твой покой. Я не хотела… Может, ты посмотришь кольцо? — придерживая одной рукой одеяло, другой она попыталась снять кольцо с пальца. Ничего не получилось. Замерев, она добавила: — Эти внезапные перемещения очень неудобные. Думаю, тебе и самому не хотелось бы повторения в будущем. «Смешная». — Я посмотрю твоё кольцо позже, — пообещал Рейстлин. — После завтрака — пойдёт? Или ты сильно торопишься? Крисания нахмурилась: — Неудобно снова есть у тебя. — Объесть чёрного мага — благое дело, разве нет? — поддразнил её Рейстлин, а затем попытался встать и чуть не взвыл. Тело раскалывалось. Он понимал, чего требует его бренная, отвратительная оболочка — новой дозы той чужой магии. Рейстлин вспомнил минуты, когда чувствовал себя физически сильным. Нет… лучше забыть. Видимо, лицо выдало его, потому что Крисания теперь смотрела с беспокойством, даже на подколку никак не отреагировала. — Рейстлин… — начала она, и от её жалостливого тона его замутило. Он нетерпеливо махнул рукой: мол, перестань, не начинай всего этого… Думал, Крисания будет настаивать, но она внезапно поняла его. Не стала выпытывать истину. Спросила только: — А где будем завтракать? — Можно — прямо здесь, — ответил Рейстлин, понимая, что сейчас способен только выйти за дверь и призвать Тень (не хотелось пугать Крисанию безобразным лицом слуги), добраться до кабинета казалось подвигом. Крисания кивнула, потом на её лице отразилось смятение, она кинула недовольный взгляд на одеяло, которым продолжала прикрываться. Даже с его мутной головой нетрудно было догадаться, что её тревожило. Рейстлин решил проявить понимание, раз уж Крисания не стала докучать ему жалостью. — В моём шкафу есть чистые мантии, если не побрезгуешь, — сказал он нарочито легко. Едва не добавил: «Увы, сейчас не могу превратить одну из них в платье», но вовремя остановился. «Не могу!». Нельзя такого говорить. Никому и никогда. — Спасибо, — ответила Крисания, и Рейстлин, всё же найдя в себе силы дойти до двери, ненадолго оставил её одну. И маг знал: ему приятно будет вернуться.

***

Маджере ломало от боли, но он крепился и изо всех сил делал вид, будто всё в порядке. Крисания видела это так явственно, однако вынуждена была молчать, не заикаться о помощи… За завтраком она прикусывала себе губы, чтобы не прокричать: «Маджере! Да не жалею я тебя! Просто хочу помочь!». А маг пытался поддерживать разговор, неуместно балагурил — каждым словом и жестом убеждал Крисанию в том, что ему плохо. Она пила чай мелкими глотками и повторяла себе: «Надо проявить терпение. Может, ещё представится удобный момент… Может, он сам попросит…». Нет, в последнее она не верила. Даже смешно стало от такой мысли. Сам попросит! Маджере с его болезненным самолюбием… Но что же с ним случилось? Проводил какие-то опыты с чёрной магией и напутал что-то? Потратил слишком много сил? Или — эта теория казалась странной, но совсем избавиться от неё Крисания не могла — просто перепил вина и теперь мучился похмельем? Крисании доводилось видеть таких несчастных… «Может, Рейстлина так мучает совесть за содеянные злодеяния, что он пытается забыться с помощью хмельного напитка?» Ответов не было. Оставалось гадать и ждать. Крисания твёрдо решила находиться рядом с Рейстлином, пока он сам не заговорит об её отправке домой — вдруг ему понадобится срочная помощь. После того как он спас ей жизнь, она просто обязана была… Да. Обязана. Вот только носить мантию Рейстлина было странно… чёрная атласная ткань укутывала Крисанию, будто ночная мгла. Рукава мантии украшала серебряная вязь — казалось, маг начертал на ткани одно из своих заклинаний… А ещё, пусть мантия и была чистой, Крисанию преследовало ощущение, что это одеяние пахнет Рейстлином. Корицей и его теплом. Его телом. «Неужели он и правда снился мне? — недоумевала Крисания, вернувшись мысленно к утреннему инциденту. — Как же странно…» Странно было и то, что из кабинета, куда они перебрались ближе к обеду — от которого оба отказались, — пропали и стол, и кресло. Перед камином теперь стоял небольшой диванчик, обтянутый голубой тканью в жёлтый цветочек. Диванчик настолько не вписывался в обстановку кабинета, что Крисании оставалось только недоумевать: откуда он здесь, как кому-то могла прийти в голову мысль выбрать для этого помещения диван такой расцветки… Маджере, сидевший рядом с Крисанией на этом самом нелепом диване, повертел в руках её кольцо, что-то пошептал над ним. Затем протянул ей: — Всё в порядке, Крисания. Думаю, больше кольцо не будет так реагировать на твои сны. Он запоздало улыбнулся, и у Крисании возникло неприятное чувство: точно и реплика эта, и улыбка были фальшивы. «Нет… не отравляй своего сердца недоверием к человеку, который сделал тебе столько добра. Просто ему больно, вот и говорит так странно», — одёрнула она себя. Вслух сказала: — Хорошо, — и решила пошутить. — А ты планируешь часто сниться мне? Он усмехнулся — на этот раз вполне естественно, — и на мгновение их взгляды встретились: — Можешь не сомневаться. Крисанию охватило странное волнение — в горле пересохло. Она вдруг отчётливо ощутила, что за все часы, проведённые сегодня вместе с Рейстлином, почти не касалась его. И он не трогал её. «И правильно. С чего бы нам друг друга касаться без надобности?!» А ещё Крисанию странно волновала, то и дело отвлекала щетина на лице Рейстлина — раньше она видела мага только идеально выбритым. И эти белые точки-щетинки казались Крисании звёздами на золотом небосклоне. Нелепая фантазия. Но очень настойчивая. И вообще с щетиной Маджере был… К счастью, Рейстлин сменил тему, не дал Крисании додумать опасную мысль. Он спросил вполне заинтересованно: — Тебе, видимо, удалось вчера за полдня сделать всё, что ты хотела? Иначе бы уже убежала от меня. — Это намёк? — уточнила она. — Пытаешься меня спровадить? Рейстлин тут же отрицательно покачал головой: — Нет. Просто удивляюсь, как это ты вчера всё успела. Он хлебнул своего отвара. Крисания поморщилась. «А лучше ничего не нашлось? Отвар-то твой укрепляющий, восстанавливающий силы… боль он не снимает, насколько мне известно». Ответила Рейстлину: — Я всё успела, потому что пробыла в деревне до поздней ночи. Навестила и того жреца, о котором тебе говорила, и милую женщину, ждущую ребёнка… Представляешь, она… кое-что перепутала, — Крисания не стала уточнять, что речь шла о сроках прихода последних лунных кровей перед зачатием, говорить о таком с мужчиной… с Рейстлином… нет, даже подумать нельзя. — Перепутала? — подсказал Рейстлин, заметивший её заминку. — В общем она должна родить позже, чем я думала. Может, это даст шанс ребёнку поменять положение. Он кивнул: — А потом ты навестила старца? — Да… помогла ему по хозяйству, он приболел. И дальше… Крисания едва не сказала: «Заработала денег в харчевне». Остановилась в последнюю секунду, почувствовав, что Маджере не стоит об этом знать. «Какой жалкой я буду выглядеть в его глазах… Жрица Паладайна, избранная для великой миссии, моет посуду за деньги! Рейстлин — чёрный маг, привыкший к роскоши, к излишествам. Не удивлюсь, если он всегда жил богато и ничего не знает о нужде. Не нужно мне его сочувствие — и без того сижу в его одежде». — …вернулась домой, — запоздало закончила Крисания свою речь. И чтобы звучать увереннее, прибавила правдивое. — Берлем, муж той женщины, что ждёт ребёнка, проводил меня до дома. Я вообще-то и сама могла дойти, но он настоял. Зашёл за мной... — Какой герой, — скривился Маджере, а затем кинул на Крисанию цепкий, будто царапающий взгляд и заметил. — Ты ведь не это хотела сказать? Занималась в деревне чем-то тайным? Крисания поджала губы — неприятно было чувствовать себя разоблачённой. Сказала холодно: — Разве я должна рассказывать тебе обо всём, Маджере? Рейстлин хмыкнул и противно-понимающе улыбнулся: — Значит, бережёшь свою тайну… На мгновение Крисании показалось, что тема наконец исчерпана. Она почувствовала облегчение, села поудобнее, откинувшись головой на спинку диванчика. Но тут Рейстлин добавил нарочито-елейным голосом: — Спорим — ты была на свидании. Нарушила обет целомудрия, а теперь стыдишься этого. Крисания встрепенулась, мгновенно выпрямилась. Да будь она не столь хорошо воспитана, уже бы ударила Маджере по губам, чтобы не нёс такую околесицу! — Да как ты… — она покачала головой, пытаясь подобрать слова. И рассерженная, сбитая столку дикими подозрениями Маджере, выпалила. — Не давала я такого обета… Хотела! Но мне не позволили. Во взгляде Рейстлина читался вопрос, но Крисания не собиралась на него отвечать. И без того вспомнилась Мирая в тот далёкий день, предшествовавший церемонии посвящения Крисании в жрицы. «— Нет, Крисания, — сказала Мирая, выслушав её горячую просьбу. — Мы с жрицами-наставницами, не только Лилией и Алией, но и другими нашими сёстрами, воспитывающими юных прислужниц, давно решили, что этот обет будет упразднён. До лучших времён. Крисания снова хотела возразить. Она была избранной, она собиралась всю жизнь посвятить исполнению воли Паладайна. Ей всегда говорили, что она может стать той жрицей, что вернёт его в этот мир… Так почему её лишают возможности принести, кроме обета послушания, ещё и обет целомудрия? До воцарения Такхизис два этих обета были общими для всех жрецов — в своё время их принесли и Лилия, и Алия, и Мирая, и многие другие жрицы. Разве Крисания была хуже них? Зачем ей эта отвратительная лазейка? Мирая остановила её возражения, властно подняв руку: — Довольно. В тебе говорит гордость, Крисания. Княжеская кровь играет… К чему тебе отличаться от своих ровесниц-жриц? Ты избранная, но разве это значит, что ты выше них? Ты должна быть самой смиренной и покорной, а не наоборот, — потом губ Мираи коснулась тонкая улыбка. — Мы не заставляем вас приносить обет целомудрия, потому что в том царстве смерти, в которое Такхизис обратила землю, кощунство — лишать молодых прекрасных женщин возможности произвести на свет новую жизнь. Это ведь тоже служение Паладайну… Но ты, как и любая другая юная жрица, вольна блюсти чистоту тела до конца своих дней — необязательно для этого давать обет Нашему Отцу. И потом… — Мирая помолчала. — Воля Паладайна порой так причудлива: вдруг не тебе суждено вернуть его в наш мир, а твоей дочери? К сожалению, даже я не вижу наверняка. Крисания вспыхнула… Как Мирая могла предположить такое? Дочь?! Какая-то дочь, которая отберёт миссию Крисании, станет избранной вместо неё… Нет, такие мысли кощунственны, невозможны, оскорбительны! "Я избранная, я должна вернуть Паладайна в наш мир. «Дочь!» Что за пустая фантазия! Никогда у меня не будет дочери". И хотя Крисании не дали принести обет целомудрия, о её предполагаемой дочери Мирая больше никогда не заговаривала… Видимо, старшая жрица в том разговоре ошиблась или же просто хотела напугать Крисанию». Давно Крисания не вспоминала об этом разговоре… и сейчас не хотела вспоминать. — Ладно, — вдруг примирительным, не свойственным ему тоном сказал Маджере, выдёргивая Крисанию из её тревожных, колющих мыслей. — Я и правда перегнул палку… Сколько они молчали, прежде чем Маджере решил выступить миротворцем? Крисания не знала. Она не смотрела на мага — сверлила взглядом камин, в котором бились несколько язычков пламени. Ждала, когда раздражение оставит её. Надрывный, сухой кашель сотряс воздух — Крисания сразу повернулась к магу. Заметив её внимание, он скривился и отмахнулся. Сделал глоток своего отвара. Затем ещё один. И ещё. «Ему плохо, а я не нахожу в себе сил простить дурную шутку. Какая же я злая…» — укорила себя Крисания, и почти в то же мгновение ей в голову пришла идея. — Рейстлин? Он только что выпил ещё отвара, поэтому в ответ лишь промычал нечто нечленораздельное, показывая, что готов слушать. — Всё ещё хочешь узнать, какое дело у меня было вчера? Его губ коснулась улыбка — не ехидная или притворная, а скорее мягкая, украшающая. Маджере очень шли такие улыбки. Но ответил он в своём стиле: — Допустим, — и потёр подбородок, снова привлекая внимание Крисании к своей непозволительно интересной щетине. «Любопытно… какая она наощупь?» Крисания качнула головой, отгоняя глупый вопрос, и сказала то, что собиралась: — Давай так: я говорю тебе правду, а ты в ответ сделаешь то, что я тебе скажу. Брови Маджере выразительно изогнулись: — Какое внезапное предложение, жрица. Не многого ли ты хочешь? Вдруг велишь немедленно завоевать для тебя трон Такхизис? Крисания всплеснула руками: — И как ты разгадал мои намерения! Я думала, что всё просчитала… И они рассмеялись вместе — то был светлый, объединяющий смех. И в разгар этого уютного веселья рука Крисания лежавшая на спинке кресла, вдруг оказалась под ладонью Рейстлина. Она сглотнула, взволнованная нежным касанием, и, помедлив секунду, аккуратно высвободила свою ладонь. Понятно, конечно, что маг случайно накрыл её пальцы своими, но всё же… — Я обещаю, что не заставлю тебя колдовать, Маджере. Можешь не бояться, — сказала Крисания, возвращаясь к разговору. — Я не боюсь, — сказал он совершенно серьёзно. — Я принимаю твоё предложение. Говори. «Может, не стоило?..» — подумала Крисания, пытаясь перебороть смущение. Но её признание сулило награду, которая была желанна сердцу, — возможность позаботиться о том, кто спас ей жизнь и уже не раз помогал в важных мелочах. О том, кто дарил ей столько тепла. — Я мыла посуду в таверне, — сказала наконец Крисания. — Так я зарабатываю деньги. Вообще, полагаю, хозяин мне переплачивает ради Эрила… ну, того старца, о котором я говорила тебе. Крисания до этого избегала взгляда Маджере, но теперь специально посмотрела в его колдовские глаза. — Понимаю, для тебя мои слова могут звучать смешно и жалко… Я поэтому и не хотела говорить. Ты ведь ничего не знаешь о нужде, и всё же… Рейстлин, слушавший её с каким-то особенным, напряжённым вниманием, вдруг отрицательно покачал головой: — Неправда. — Что? — не поняла Крисания. Он склонил голову набок и сказал вкрадчиво: — Я знал в своей жизни нищету и голод, Крисания. Это было давно… ещё в детстве… мы остались сиротами после смерти родителей. Старались зарабатывать деньги, но выпадали и сложные дни. И недели. Так что я всё понимаю. Сердце Крисании окутало теплом и состраданием… не к тому Рейстлину Маджере, что сидел перед ней, но к мальчику, которым он был. Сирота, пытавшийся заработать себе на жизнь. Познавший голод и нищету. Она обняла бы этого мальчика, если бы могла. А ещё… Рейстлин сказал «мы» — значит, у него есть брат или сестра? — Но, — продолжил маг уже другим тоном, в котором звучало негодование. — Я вырос в бедной семье, так — деревенский мальчишка, а ты… ты ведь жрица! Неужели верующие ничего не дают тебе за помощь? Он скривился — явно от нового приступа боли. Надавил на виски и снова выпил отвар, который очевидно не помогал. «Что за упрямство!» — Порой они пытаются помочь едой, — ответила Крисания на вопрос Маджере. — Но брать у них много я не стала бы в любом случае… Я должна давать, а не принимать дары. Когда-то было иначе — верующие поддерживали храмы, благодарили жрецов. Мои родители так делали… Однако сейчас совсем другие времена, ты ведь знаешь. — Ты ведь из князей Таринских? — спросил Рейстлин будто мимоходом, но Крисания поняла, что маг явно думал об этом раньше. Она кивнула. — Жрица с княжескими корнями моет посуду в таверне! — выплюнул Рейстлин возмущённо. — Не могу поверить… — Нет ничего зазорного в труде, — ответила Крисания с подобающим смирением, хотя нельзя было сказать, что она не понимала возмущение Рейстлина. Добавила строго: — И я давно уже не княжна. Потом, не дав Маджере шанса ответить, она улыбнулась: — Ну что же… теперь моя очередь: я хочу, Рейстлин Маджере, чтобы ты принял обезболивающий отвар, который я приготовлю. Уверена, нужные мне травы у тебя найдутся. Глаза Рейстлина на мгновение округлились, а затем он коротко рассмеялся и тут же раскашлялся. Когда приступ прошёл, сказал: — Ты хитра, жрица. Не ожидал. И Крисания победно улыбнулась.

***

Отвар, который сварила Крисания, оказался действенным. Не только забрал боль, но и подарил расслабление. А ещё — после небольшого перекуса и большой кружки отвара, отчётливо пахнущего имбирём, Рейстлин и сам не заметил, как уснул… А очнулся уже среди ночи — всё на том же диванчике в кабинете. Не самое удобное место для ночлега, и тем не менее, они уместились там вдвоём с Крисанией. Сейчас голова жрицы покоилась у Рейстлина на плече — так доверчиво и просто, будто совершенно естественно… «Она, наверное, сидела рядом, берегла мой сон… и, видимо, долгие часы провела так — наблюдая… Может, ждала, когда я проснусь и верну её домой. А я спал столь крепко! И долго! Очень долго… И она тоже уснула, бедная». Рейстлин осторожно коснулся волос Крисании — таких приятных наощупь, шелковистых. Нежная, милая жрица. Удивила его сегодня… Не тем, как быстро и ловко приготовила действенный, неизвестный Рейстлину отвар, а своей маленькой, но эффективной хитростью. «Интересно… заметила моё состояние и не стала докучать вопросами, а придумала способ оказать помощь так, чтобы у меня не было шанса отказаться. Неожиданно, весьма неожиданно…» И приятно. Очень приятно. Сердце окутывало теплом каждый раз, когда Рейстлин думал о том, что Крисания так сильно хотела позаботиться о нём. Даже выдала свою тайну… Конечно, она чувствовала себя обязанной после всего, что сделал для неё Рейстлин. Но он видел, ощущал, что забота её была искренней, идущей от сердца. «— Пей осторожно, отвар горячий, — сказала Крисания, подавая ему большую кружку, от которой шёл пар. — Как любезно с твоей стороны предупредить меня! Сам никогда бы не догадался, — беззлобно съязвил Рейстлин и сделал аккуратный глоток. Попытался различить компоненты на вкус — Крисания потребовала открыть для неё шкафчик с травами и уйти на диван: "чтобы не подглядывал". — Конечно, имбирь, — сказал Рейстлин. — Ещё душица. — Всё-то ты знаешь, — улыбнулась жрица, раскрасневшаяся после работы и очень довольная собой. Кажется, она не хотела, чтобы он угадывал дальше: пыталась сохранить тайны жриц? Кстати, сейчас как раз можно спросить… Если ответит, конечно. — Я слышал, жрицы Паладайна умеют снимать боль руками... Крисания перестала улыбаться, взглянула бегло на свои ладони: — Умели. Когда Паладайн ушёл из нашего мира, то забрал свой дар. Может, в наказание — ведь мы не уберегли его. Рейстлин хмыкнул и сделал ещё глоток. Не стал говорить ей очевидное: что это за бессильный бог, которого должны были охранять жрицы! И Крисания правда хочет, чтобы он вернулся?». Воспоминание растаяло, Маджере прикрыл глаза, наслаждаясь моментом — боль ушла, тело очистилось от чужой магии, к тому же впервые за долгое время он чувствовал себя и отлично выспавшимся и отдохнувшим… И ладонь его ласкала волосы Крисании, её мерное дыхание радовало слух. Так спокойно. Так легко. Точно не было вчерашнего вечера с его кошмарами и зверствами. Точно они уже победили Такхизис, и Рейстлин стал богом, а Крисания, отрёкшись от неудачника-Паладайна, выбрала лучшего кандидата для преклонения. «Если бы она захотела, то была бы моей верховной жрицей… И ей бы больше не пришлось бедствовать и унижать себя мытьём посуды в харчевнях… Как она скрывала это поначалу, как упорствовала! И ведь вообразила себе, что я всегда жил в роскоши. Что за нелепость… А сама –княжна! Я не сразу вспомнил… столько лет прошло с казни Таринских. Столько других казней минуло. Неудивительно, что всё сливается в одну бесконечную пляску смерти. Но при мне мир станет другим… совсем другим. И Крисания мне в этом поможет: она будет доносить мою волю другим жрецам, возможно, принимать кого-то из простых людей, беседовать с ними, но не осквернять руки перевязкой их ран или принятием родов. Этим займётся кто-то из жрецов или врачевателей пониже рангом». Рейстлин так увлёкся этой фантазией, всё разраставшейся, насыщавшейся деталями, что мысленно дошёл до момента, когда Крисания принесёт ему обет верности… «Есть же такой для жриц? Неважно! У меня будет». И вспомнил, каким взволнованным, даже рассерженным стало лицо Крисании, когда он, мучимый бессильной ревностью, обвинил её в том, что она нарушила обет целомудрия. «Не давала я такого обета… Хотела! Но мне не позволили». Как загадочно! По правде говоря, раньше Рейстлин вообще не задумывался о том, давала ли Крисания такой обет, но злое чувство, завладевшее им при мысли, что у неё мог быть любовник, подсказало это обвинение. И оказалось… «Нет, неправильно, что Крисании не позволили дать обет целомудрия, ведь это значит… значит… но сейчас она не станет, конечно, заводить любовника — ей не до того. Только сегодня мы обговорили, что через день после встречи с её сестрой, пройдём второе испытание. Почему бы нет? Чего ждать? Всё равно о нём, как и о первом, ничего неизвестно. И когда испытание будет пройдено, а Такхизис убита, когда Крисания решит стать моей жрицей, я обязательно возьму с неё обет целомудрия. Очевидно, что мне она во всей своей соблазнительной красоте и молодости не достанется никогда… И для других должна быть недоступна». Он представил Крисанию в золотых ритуальных одеждах — тонком платье с длинными рукавами и покрытой головой. Её пальцы были унизаны тончайшими кольцами, и среди них выделялось то, что он подарил ей в действительности — с бриллиантовой звездой. Прекрасная и счастливая, Крисания восхваляла его деяния, и верующие смотрели на неё с благоговением. Мужчины вожделели её, конечно, но не смели произнести подобное вслух. Крисания была идеальна и надмирна… Ох, не стоило увлекаться подобными мыслями… в штанах стало тесно, а фантазия, подчиняясь порочным желаниям мага, изменилась: теперь Крисания льнула к своему богу, хотела его ласки. И Рейстлин был с ней таким, как до проклятья — не уродом, а тем, кого она всё же могла бы возжелать. Особенно если с помощью магии изменить своё тело — сделать плечи больше, руки мощнее, спину прямее… «То есть превратиться в Карамона?» — поинтересовался ехидный внутренний голос, убивая охватившее Рейстлина возбуждение. Рейстлин скрипнул зубами. Мысль о том, что божественная сила могла бы снять с него проклятье, звучала слишком прекрасно. Он не разрешал себе думать об этом долго. Но всё же… «Не надо. Не надо. Забудь», — убеждал он себя, короткими взглядами лаская идеальное лицо Крисании. Но даже если не думать о чём-то порочном, желанном, невозможном, если смотреть на вопрос здраво и смириться… даже в таком случае — жрице ведь всегда нужен бог... Верно?

***

Мысль о скорой встрече с сестрой пугала Крисанию. «Что я скажу ей? Как она меня встретит? Что если проклянёт за то, что я не попыталась спасти её мужа? Она ведь очень любит его…» Крисания думала об этом, пока Маджере готовился приступить к своему рассказу. Из местонахождения Арианны с детьми он сотворил настоящую тайну, но теперь пришло время посвятить Крисанию в дело. Они снова сидели в его кабинете — правда, не на диване, а за появившимся тут не так давно столом. Только что позавтракали и теперь допивали чай с орехами и мёдом. Рейстлин собирался с мыслями… дольше, чем обычно. Вот он потёр подбородок, — к счастью… или к сожалению, — аккуратно выбритый, вот щёлкнул пальцами левой руки, будто пытался так найти верные слова. Наконец он произнёс: — Твоя сестра с детьми находится в Утехе — это деревня, где живёт мой брат. «Значит, я не ошиблась вчера», — подумала Крисания, одёрнув рукав своего нового белого платья, которое ещё вчера было мантией Рейстлина, а сегодня под влиянием его чар внезапным образом преобразилось. Между тем маг уточнил: — Мой брат-близнец Карамон и его жена Тика. — О… — не сдержалась Крисания и тут же объяснила, чтобы не смущать Рейстлина и не дать ему времени интерпретировать её удивление как-то иначе. — Никогда не думала о том, что у тебя может быть брат-близнец. И я с ним увижусь? Почему-то её вопрос заставил уголки губ Рейстлина опуститься вниз, он кинул сухое: — Да. Но сходства в нас не ищи. Затем он отпил чая и произнёс: — Важно то, что Утеха… не в нашем мире. Больше двадцати лет назад, когда Такхизис решила завоевать мир, я побоялся, что Карамон с его добрым сердцем будет в числе тех, кто не примет новый порядок, схватится за меч… и тогда я придумал поместить Утеху в междумирье. То был амбициозный, сложный план, но мне помог наставник. — Междумирье? Это как? — поинтересовалась Крисания. Глаза Рейстлина блеснули: ему явно нравилось объяснять Крисании то, чего она не знала: — Наш мир не единственный, Крисания. Существуют и другие. Только для нас они, к сожалению, недосягаемы… Но вот лакуны между ними чёрные маги использовать могут. — Только чёрные? Рейстлин кивнул: — Подобные ритуалы требуют кровавых жертвоприношений, белые маги на такое не пойдут. Крисании очень хотелось сказать: «Правильно. Они ценят жизни больше экспериментов». И всё же она промолчала, не желая злить Маджере перед путешествием. Однако он, кажется, и без того понял, о чём она думала. Усмехнулся: — Ты не устаёшь быть такой хорошей? Крисания смутилась, тут же вспомнились все греховные мысли, все моменты, когда она бывала слаба и подводила Паладайна. Поэтому она ответила серьёзно: — Я вовсе не такая хорошая, как ты думаешь. Рейстлин хмыкнул: — Сомневаюсь. Затем продолжил: — В общем тут важно то, что Утеха находится в междумирье. Туда невозможно попасть без вот этого артефакта, — он сделал театральный жест, и к нему в руки скользнула небольшая шкатулка из белого дерева. Крисания даже не поняла, где именно эта шкатулка стояла раньше… Она будто появилась прямо из воздуха. Рейстлин же достал из шкатулки маленький шар, в котором клубилась золотисто-алая дымка. — В Утехе безопасно, но ты должна знать кое-что, — сказал Рейстлин, задумчиво и осторожно перекатывая шар в руках. — Карамон и его жена Тика ненавидят меня за то, что я запрятал их туда. Не удивляйся, если услышишь от них что-нибудь на этот счёт… — Ненавидят?! — искренне изумилась Крисания. — Но ведь благодаря тебе они в полной безопасности, не знают страха, боли, голода… Как… как они могут не ценить такой дар?! Крисанию захватило возмущение. Пусть Маджере и использовал чёрную магию, но он защитил брата, спас целую деревню от Такхизис. Как можно не ценить это? Даже если изначально брат мага обиделся, потому что хотел сражаться, как он мог за прошедшие годы не понять, что одиночное сопротивление Такхизис грозило ему смертью? Рейстлин просто оберёг Карамона от самоубийственной миссии. И не только его… всю деревню! Рейстлин пожал плечами, сказал нарочито легко: — Не будь к ним слишком строга, они ведь не жили в мире, подвластном Такхизис. Они не понимают. Тон его на мгновение царапнул Крисанию — нетрудно было догадаться, что, хоть Рейстлин и оправдывал брата, но делал это неискренне. «Его просто обижает то, что его труды совсем не ценят! Он явно потратил много, очень много сил, чтобы наложить такие чары… Нет, всё же в сердце Рейстлина много доброты. И когда-нибудь он придёт к Паладайну — надеюсь, с моей помощью». И Крисания ободряюще улыбнулась, не придавая значение быстрой фразе Рейстлина: «Ну и есть некоторые нюансы с этим заклинанием». — То, что ты сделал для брата и вашей деревни, невероятно, Рейстлин… — увидев его улыбку, решила рискнуть. — Уверена, это Паладайн подсказал тебе столь благую мысль. Он, кажется, всегда был с тобой… Улыбка тотчас стёрлась с лица Маджере, он резко вскинул руку: — Не надо, жрица. Я, кажется, уже говорил: моей волей руковожу только я. Крисанию захлестнула обида: она говорила так искренне, а он не оценил, выпустил свои иглы! Захотелось ужалить мага побольнее — и плевать на былое намерение не ссориться с ним. — А как же Такхизис? Разве ты не её слуга? На лицо Рейстлина точно легла тень, в глубине золотых глаз промелькнул призрак боли. — Я подчиняюсь ей, — сказал маг после долгой паузы. — Но она не властна над моими мыслями и чувствами. Она ничего мне не подсказывает и ни к чему не подталкивает… Когда-то, сразу после того, как я прошёл её испытание, она любила гостить в моём разуме, но даже тогда я осознавал её присутствие. На мою волю она не влияла. «Тогда почему тебе так больно говорить об этом?» — подумала Крисания, но спрашивать не стала. А через минуту Рейстлин сказал сухо: — Что же, отправимся в Утеху. Он кивком головы показал Крисании, что нужно выйти из-за стола. И сделав последний быстрый глоток чая, она встала рядом с Рейстлином. Он осторожно взял Крисанию за руку, другой же сжал шар и произнёс чётко: — Розамунд. «Похоже на имя, а не на заклинание… Кто эта женщина? Его родственница… мать? Или возлюбленная?» Размышления Крисании прервало перемещение, которое выдалось сложным и долгим. Жрице казалось, что её тянут в разные стороны, что ноги больше не слушаются её и сейчас она упадёт… Глаза она закрыла сразу, потому что мельтешение красок и яркие вспышки света были непереносимы. Инстинктивно Крисания прижалась к магу, обняла его крепко — рядом выл ветер, грохотал гром, по коже то проходили волны холода, то её опалял нестерпимый жар. — Ещё немного, — услышала Крисания шёпот Рейстлина. Он говорил с ней так нежно, точно забыл об их короткой перепалке, и думал лишь о том, как утешить Крисанию… а ещё обнимал в ответ, будто пытался закрыть от магического безумия своим телом. «Как хорошо, что Маджере — такой высокий», — пришла в голову нелепая мысль, а затем ветер и гром смолкли, и Крисанию с Рейстлином перестало мотать из стороны в сторону. Но маг не спешил размыкать объятия, не отталкивал её, и она не стала отступать первой. Ощущение чужого тела, прижатого к её, было столь удивительным… «И почему Маджере так хорошо пахнет?» — Вот это появление, брат! Скажу Тике — не поверит… — кто-то громкий и бесцеремонный прервал идиллию, которую Крисания берегла с таким тщанием. Даже глаза не смела открыть… А теперь пришлось. Она думала, правда, что Рейстлин тут же отшатнётся от неё, поспешно отступит, но он, хоть и выглядел недовольным, продержал Крисанию в объятиях ещё пару секунд. Будто специально… Это смутило её. Крисания сама отступила от мага и тут же встретилась взглядом с мужчиной, который наверняка был его братом. «Братом-близнецом», — напомнила себе Крисания, потому что, если бы Рейстлин не сказал ей об этом, сама она ни за что бы не догадалась. Широкоплечий, мускулистый Карамон не имел ничего общего с худощавым Рейстлином. Разве что высокий рост. Лицом воин был пригож — голубоглазый, с правильными чертами лица, безбородый, волосы светло-каштановые, завязанные в растрепавшийся хвост. Странно… Крисания осознавала, что любая девушка сочла бы Карамона красавцем, но она сама… Не удержалась — кинула взгляд на мага. «В Рейстлине столько изящества, столько таинственности… На него хочется смотреть долго, а на Карамона — нет. С ним сразу всё ясно». И почему Рейстлин нахмурился? Впрочем, куда больше Крисанию заинтересовало другое: Карамон очевидно был намного младше Рейстлина… наверное, ровесником Крисании, если не моложе. Это озадачивало. Пока Крисания рассматривала Карамона и размышляла, тот подошёл поближе, хлопнул Рейстлина по плечу и сказал что-то. Сам же рассмеялся. Добавил уже отчётливее: — Ну не сердись. Давно мы не шутили с тобой по-братски… Я даже, кажется, не злюсь на тебя сегодня, — затем он кивнул Крисании. — А ты, видимо, Крисания? Жрица? Арианна говорила о тебе… — Да… — выдохнула она, растерявшись. Почему-то совсем не ожидала, что сестра станет о ней рассказывать. — Я Карамон, — тем временем представился воин, он улыбнулся. — Зная Рейста, не удивлюсь, если ты никогда обо мне не слышала. — Кое-что слышала, — отозвалась Крисания. Карамон кивнул и сказал уже без улыбки: — Представляю — что. И в этот момент Крисании показалось, что внешность его обманчива и он всё же старше её — в его голосе таилась печаль, будто давняя история, рвущаяся наружу. По коже пробежали мурашки, хотя день был солнечный, тёплый… С этими странными братьями Маджере Крисания даже толком не осмотрелась после перемещения. А ведь действительно — Рейстлин перенёс её в восхитительное место: за спиной Карамона стоял аккуратный жёлтый домик с бордовой крышей, а дорожка, на которой они находились, была окружена цветами — солнце золотило их розовые, алые, голубые и фиолетовые головки. Воздух полнился сладковатыми, влекущими ароматами… Так пахло блаженство и счастье — мир без Такхизис. Крисания вспомнила ту поляну, где встретилась с Рейстлином-драконом. Там было так прекрасно и спокойно, но здесь ещё лучше! — Как тут красиво! — не сдержалась жрица. — Будто сам Паладайн выбрал это место для жизни… Оба Маджере тут же повернулись к ней. Оба были чем-то недовольны. И даже стали немного похожи. Рейстлин ничего не сказал, но Крисания понимала, о чём он подумал: «И снова Паладайн! Я же сказал, что к моему замыслу относительно Утехи он не имел отношения». Или что-то в таком духе — себялюбивое и ложное, потому что Паладайн был во всём и всегда, сколько Маджере бы ни противился. Карамон же поджал губы и сказал: — Вряд ли бы Паладайн одобрил то, что случилось с нами. Признаться, в Утехе есть небольшой храм… совсем крошечный. Но его давно никто не посещает. — Почему? — ужаснулась Крисания. Карамон пожал плечами и, вопреки ожиданиям жрицы, ничего не ответил. — Но… — они теперь все направлялись к идиллическому дому, и хотя Крисания была не против оказаться там, куда больше её волновал храм Паладайна, о котором упомянул Карамон. В мире Такхизис все храмы уничтожили по её приказу, людям некуда было прийти за утешением. А свадьбы, похороны, обращение младенцев в истинную веру… всё это стало такой редкостью! — Ведь Такхизис до вас не доберётся, и вы можете, например… представлять новорождённых Паладайну, как это всегда делалось, и… — Крисания не договорила. Карамон, который как раз открывал им с Рейстлином дверь, вдруг застыл на месте: — Новорождённых?! — он вперил в Рейстлина тяжёлый, режущий взгляд. — Так, ты не сказал ей? Ха! Ну кто бы сомневался! Небось наплёл что-то о неблагодарном братце и его жене, которых ты так надёжно защитил, а они не ценят… Карамон отступил от двери, а потом резко схватил Крисанию за руку, видимо, добиваясь, чтобы всё её внимание было сосредоточено только на нём: — Нет тут никаких новорождённых, жрица. Уже двадцать лет, как нет. И этот… братец мой, защитничек, когда накладывал своё проклятое заклинание, прекрасно знал, что мы с Тикой хотим ребёнка. Да что мы! Он поставил эксперимент над всей деревней! — Карамон сплюнул, и явно не замечая, что делает, ещё сильнее, до боли, сжал ладонь Крисании. Она бы всерьёз переживала за сохранность руки, если бы слова Карамона так не потрясли её. Кажется, Рейстлин говорил о «нюансах»… Вот что, по его мнению, «нюансы». Сердце сковало холодом, а Карамон продолжал: — Мы в безопасности, жрица. Это верно. Но мы в ловушке: мы не взрослеем, не изменяемся… Мы застыли! Превратились в проклятых призраков! Нам не нужны ни еда, ни питьё, ни сон… Мы не живём, а существуем, жрица. И мы пленники этого места. Вот уже двадцать лет!.. Новорождённый! Хорошо, хоть не при Тике ляпнула... — Отпусти её, — раздался требовательный голос Рейстлина. У Крисании возникло ощущение, будто он говорил это не в первый раз, будто уже несколько минут пытался увещевать Карамона. Но что она, что воин могли сейчас только смотреть друг на друга. Казалось, Карамон хотел передать ей всю боль, которая терзала его сердце… Крисания не раз переживала подобное со страждущими. Она знала, что делать. Свободной рукой она нежно коснулась щеки Карамона и сказала вкрадчиво: — Ваши страдания ужасны. Прости меня за неосторожные слова… Я буду молиться Паладайну за вас. И если бы у вас тоже нашлись силы на молитву, это могло бы очистить ваши души от боли. Карамон моргнул пару раз, будто очнувшись от крепкого, но короткого сна, а затем выпустил из своей ладони руку Крисании, уже совсем занемевшую, и пробормотал: — О… Крисания, это ты прости меня… Я был груб. Сам не знаю, что на меня нашло. — Не волнуйся, — ответила жрица. — Я всё понимаю. И произнесла несколько слов из молитвы об утешении и покое души. На Рейстлина она даже не взглянула.

***

Когда они уселись за пустой стол в чистой, светлой, но будто не жилой кухне, к ним присоединилась жена Карамона — Тика. Она сразу понравилась Крисании: по лицу ясно — такая славная командирша, но взгляд выразительных карих глаз — пронзительный, цепляющий. Видно, было, что Тику гложет давняя печаль. Однако она не озлобилась. Ну разве что — против Рейстлина. На мага Тика вообще не обратила внимания, а вот Крисании была рада. Откровенно рассматривала её, приговаривая: — Как же вы с Ари похожи! Не ошибёшься, что сёстры… — и перегнувшись через стол, Тика похлопала Крисанию по плечу. — Хорошая у вас порода — сразу видно: голубая кровь, белая кость. Крисания смутилась: — Скажешь тоже… Я давно уже жрица, а не княжна. Тика фыркнула, откинув назад свои короткие, лишь достающие до плеч рыжие волосы: — Будто можно перестать быть княжной, смешная ты. Тика ошибалась, конечно, — ничего княжеского в Крисании давно не было. Жрица в этом не сомневалась. Но спорить не стала, спросила только, скоро ли сможет увидеть Арианну. — Она сейчас спустится, — пообещала Тика неопределённо, кивнув на простую деревянную лестницу без перил, которая вела на второй этаж. — Общается с детьми, привыкает… «Привыкает? О чём это она? Не может ведь Арианна привыкать к собственным детям… Что за нелепица?» На кухне, слишком чистой, явно давно не использующейся по назначению, воцарилась тишина. Рейстлин, на которого Крисания всё же кинула беглый взгляд, прикрыл глаза, точно уснул, хотя она сильно сомневалась в такой возможности. Карамон смотрел прямо перед собой и явно мыслями был где-то далеко, а Тика, присевшая рядом с Крисанией, напротив мужа, вытянула руки вверх и разминала их. У Крисании возникло ощущение, что Тика и Карамон вовсе не угнетены этой тишиной: они, кажется, привыкли коротать время в обоюдном молчании. Как вообще проходят дни людей, которым не нужно есть и спать? Ведь если нет необходимости добывать пропитание, то и усердный труд отходит в сторону? Неизвестно отчего по коже Крисании пробежал мороз: совсем недавно Утеха казалась ей благодатным местом, угодным Небесному Отцу, теперь же скорее напоминала мрачное, безжизненное царство теней — холодное и безбожное. — Тика, — решилась нарушить тишину жрица. — А чем вы тут занимаетесь?.. Ну ты понимаешь… Губ Тики коснулась невесёлая улыбка: — Да, понимаю, Крисания. Не стыдись своего вопроса, это ничего. По правде говоря, когда защита, — она выплюнула это слово так, будто хуже него на свете не было проклятий. — Только подействовала, когда мы все тут обнаружили, что не нуждаемся в еде, воде и сне, то большинство радовалось. Освободилось столько времени для отдыха! Жгли костры, пели песни, любились чуть ли не ежечасно… Крисания искренне надеялась, что её щёки не окрасились в розовый цвет при последних словах Тики. Как же спокойно, между делом, она говорит о подобных вещах! — Но потом всё приелось. Да и веселье после праздного дня — странная штука, будто вымучиваешь что-то из себя. Хмель бы помог да нас он не берёт. Ну и дальше пошли смутные времена… А когда выяснилось, что время тут застыло во всех смыслах… У нас, знаешь ли, есть две беременные на больших сроках — так они вообще ополоумели, страшно смотреть… Вообще много было и гадкого, и жуткого. Тика тяжело вздохнула, Карамон вдруг попробовал вмешаться: — Может, не надо, а? — Чего скрывать? — откликнулась Тика и посмотрела на Крисанию серьёзно, грустно. — Жреца местного убили. Крисания содрогнулась: в мире, где царствовала Такхизис, это было страшное, но всё же привычное дело, а тут… — Паладайн принял его душу, — тихо сказала Крисания. Тика на это ничего не ответила, почесала себе нос и сказала таким тоном, точно речь шла о чём-то абсолютно неважном: — Жреца жаль. Надо было вот этого идиота убить. Я даже пыталась один раз… — тут её голос дрогнул, напускное безразличие осыпалось осколками, она зло посмотрела на мужа. — Да Карамон не даёт. Говорит: нельзя его братца укокошить — родная кровь, мол. То есть ему над нами измываться можно, а нам… Тика повысила голос и вдруг рубанула по столу ладонью — тот жалобно застонал, точно был живым существом. — Тика, не надо, — тихо попросил Карамон. Он встал, подошёл к жене и попытался обнять её за плечи, но она не далась. Тоже вскочила. — Не могу! Видеть не могу этого урода, который нас жизни лишил! А ты привечаешь его тут… — Не очень-то он меня и привечает, — вдруг сказал Рейстлин, глаза которого всё ещё были закрыты. — Даже пообедать не предложил. От такой наглости лицо Тики перекосилось, а Карамон взревел: — Брат! Крисании же вдруг стало так больно… Как может Рейстлин издеваться над этими несчастными людьми? Да, он хотел защитить их — Крисания верила ему, пусть он и умолчал о последствиях своего заклинания, — у него были благие цели, но ведь он видел, к чему всё привело. Почему не извинится? Не покается? «Сколько же в тебе гордыни, маг!» — с горечью подумала она, а вслух сказала отчётливо и спокойно, как могла: — Вскоре всё может измениться. И Тика, и Карамон тут же впились в неё взглядами: — Что? — О чём ты? Рейстлин открыл глаза и приказал властно: — Молчи, жрица! Его тон рассердил Крисанию, и она выпалила: — Я и Рейстлин объединены миссией… мы хотим убить Такхизис и вернуть Паладайна в наш мир. Уверена, когда это случится, чары можно будет снять, и вы начнёте жить, как раньше. Карамон и Тика выглядели удивлёнными, но, кажется, Крисания всё же смогла дать им надежду, зажечь хоть небольшую искорку веры в их усталых душах. А вот Рейстлин весь кипел от негодования: — «Чары можно будет снять»! — передразнил он её. — Когда это ты стала разбираться в магии? Крисания знала: его злит вовсе не её обещание. — О магии мне ничего неизвестно, но я верю в то, что, если ты не сможешь обратить чары, то Паладайн преуспеет в этом. С таким негодованием Рейстлин на неё ещё не смотрел. Он быстро встал со скамьи и выпалил, размахивая руками: — Я не смогу обратить собственные чары?! Да что ты несёшь, жрица?! И тут Тика расхохоталась. Она смеялась так громко и заливисто, что Крисания не выдержала и улыбнулась. Карамон тоже усмехнулся. И лишь Рейстлин не присоединился к всеобщему веселью, фыркнул, явно пытаясь скрыть неловкость: — Какая чушь. Крисании тут же захотелось ободрить его, показать, что она хоть и не одобряет все его поступки, но находится на его стороне. Помнит сделанное им добро, знает, как ощущается его искренность, его душевное тепло. Будь они сейчас одни, она бы подошла к нему и взяла за руку, попросила бы не утаивать от неё больше вот такие «нюансы»… Но ведь ссора и вспыхнула из-за того, что они были не одни. В итоге она сказала только: — Это разумно, сказать Карамону и Тике, что нас объединяет миссия. Всё равно у них возникли бы вопросы — чёрные маги и в прежние времена редко общались со жрецами, а уж теперь… Рейстлин лишь отмахнулся, он снова сел на своё место, прислонился к стене и явно хотел скрестить руки на груди, но, задумавшись на секунду, отказался от этой идеи. И снова закрыл глаза. «За что он так со мной…» — Ты права, Крис, — сказала Тика. — Я ведь могу тебя так называть? И хотя имя Крисании никогда не сокращали подобным образом, она согласно кивнула. — Вопросы уже возникли, — подтвердила её догадку Тика, а затем на лестнице раздались шаги… и Крисания впервые за много лет увидела сестру. …Арианна показалась Крисании ещё более красивой, чем в ту их злополучную встречу. Расцветшая, раздавшаяся в талии и бёдрах, что делало её особенно женственной. На мгновение Крисания задумалась о том, какой болезненно-худой была по сравнению с сестрой, но быстро забыла об этом пустом беспокойстве. Что удивило Крисанию, Арианна не выглядела печальной, ничуть не напоминала женщину, мужа которой казнили… Сама жрица не видела изуверство, учинённое над Нейвутом, но слышала от поварихи Рены, смотревшей казнь на площади с помощью какого-то магического устройства, что участь его была ужасна. «— Расписывать не буду… — сказала Рена, пришедшая на кухню таверны, когда Крисания уже почти закончила с посудой. В тот день работала напарница Рены, которая жрице не особо понравилась… Кажется, эта напарница завидовала тому, что Рена смогла посмотреть казнь, задавала вопросы. Рена же только мелко тряслась, что было на неё совсем не похоже. Видно, и правда казнь была куда ужаснее, чем обычно: — Страшно, так страшно… Над ним издевался один из своих же… страшно-то как, — пробормотала Рена, вся белая, и Крисания попыталась отвлечь её разговором на другую тему». Крисания, приготовившаяся утешать сестру, муж которой хоть и был чёрным магом, но нашёл в себе силы вступить на верный путь, пойти против Такхизис и принять мученическую смерть, сейчас пребывала в замешательстве. Они втроём — Арианна позвала Тику поговорить с ними, и Крисания не возражала — сидели в небольшой комнате на втором этаже. Здесь была кровать, которой явно давно никто не пользовался, стол, пара стульев, на потёртом ковре валялось несколько маленьких грубо сколоченных деревянных лошадок («Карамон пытался детишек порадовать», — объяснила Тика с грустной улыбкой)… Вроде бы самое время было для откровенности, ведь братья Маджере остались внизу. Крисания ожидала, что сейчас Арианна сотрёт с лица улыбку и поведает свою печальную историю. Но Арианна лишь хвалила Тику, дружески похлопывая ту по плечу: — Она настоящее золото, я очень благодарна им с Карамоном… Что-то было в тоне Арианны фальшивое, режущее. Крисания поморщилась и, не выдержав, спросила: — И ты… совсем не скучаешь по мужу? Лицо Арианны вытянулось: — По мужу?.. Нет, конечно. — Но… но… — потрясённо пробормотала Крисания, параллельно пытаясь поудобнее устроиться на жёстком деревянном стуле. Собравшись с мыслями, продолжила горячо: — Ты ведь так любила его… И теперь… теперь, когда он выступил против Такхизис, доказал, что в его душе есть место добру, я понимаю, за что ты его полюбила, что в нём увидела. Но, к сожалению… Арианна, которая вместе с Тикой сидела на кровати, подняла вверх руку, явно призывая Крисанию замолчать: — Крисания… Ты что?! Ты… ты веришь в то, что Эд был хорошим человеком? Сражался с Такхизис? — она хохотнула, театрально всплеснула руками, а затем встала и прошлась по комнате, точно готовые сорваться с губ слова разрывали её, подталкивали вперёд, и она просто не могла сидеть на месте. — Крисания! Ты… ты меня удивляешь! — продолжила Арианна. — За прошедшие годы я столько раз вспоминала наш разговор, думала о том, как права ты была тогда… может, чересчур резка со мной, но и я… Арианна усмехнулась, точно в их тогдашней ссоре было что-то весёлое: — Не осталась в долгу… помнишь? Крисания вспыхнула, вспомнив оскорбления, которые ей нанесла сестра: — Конечно, помню, — добавила поспешно. — Но всё в прошлом… Только я не понимаю тебя. Что ты имеешь в виду? — Да гадом был этот Нейвут, гадом и помер, — не выдержала Тика. — Ну или не помер, но скоро помрёт. «Страшно, так страшно… Над ним издевался один из своих же… страшно-то как», — снова прозвучал у Крисании в голове дрожащий голос обычно такой спокойной, нагловатой Рены. И жрица подумала, что Тика может говорить о казни так легко, лишь потому что никогда не видела, как умирают в мире Такхизис. «Всё же Рейстлин уберёг вас с Карамоном, хоть вы и дорого заплатили за это». — Эд не выступал против Такхизис — я уверена, — сказала Арианна уже более спокойным тоном и, остановившись прямо перед Крисанией, впилась в неё взглядом. — Не сомневаюсь, его подставил Маджере — наверное, хотел выслужиться перед Такхизис или что-то вроде того… Он заявился в наш замок, взял Эда под стражу… он же явно и сочинил этот бред о том, что Эд предал Тёмную госпожу. Да мой бывший муженёк и нос бы не почесал ради простого люда… зачем ему идти против Такхизис?! Крисания молчала. То, в чём Арианна обвиняла Рейстлина, было так мерзко… Арианна же вздохнула и сделала ещё один круг по комнате. — Когда мы встретились тогда… я была наивной дурой, — она кивнула в сторону Тики. — Ты нашу госпожу Маджере не стыдись — я ей всё рассказала про себя. Да и про тебя — сколько могла… Хотя про тебя я толком и не знаю ничего, даром что сестра… Тика и Арианна переглянулись, и у Крисании возникло неприятное ощущение, что это она тут лишняя. А ещё её не оставляло подозрение — нелепое, наверное, — будто Арианна не кается по-настоящему, не сожалеет о прошлом, но лишь отыгрывает выпавшую ей роль. «Грешно подозревать сестру в подобном, — укорила себя Крисания. — Но то, в чём она обвинила Рейстлина…» — Так… ты разлюбила мужа? — попыталась поддержать разговор Крисания, выныривая из собственных тягостных мыслей. В замке Рейстлина ей казалось, что она начала понимать мага, увидела его настоящего, а здесь... всё будто рушилось на глазах. — Да, — сказала Арианна, которая наконец остановилась у стены и теперь смотрела то на Крисанию, то на потолок, раскрашенный в голубой цвет. — Но правда заключается в том, что он меня вообще не любил. Никогда… А я-то думала! — она покачала головой, будто сокрушаясь о себе прежней. — Но чёрные маги просто не способны на любовь… есть лишь похоть и желание обладать — больше ничего. Арианна снова вздохнула и впервые показалась Крисании искренней: — Я поняла это слишком поздно. Уже после рождения первенца. Вообще-то я не хотела ребёнка, но Эд настоял… А потом был какой-то приём, и я то ли улыбнулась кому-то из приглашённых наместников, то ли танцевала с ним — уже и не вспомню, — и снова что-то уклончивое было в этой оговорке, точно Арианна вообще не привыкла говорить правду, и даже когда пыталась, сбивалась и присочиняла. — В общем Эд вышел из себя, приревновал… Я сказала ему, что я не его вещь и тогда он… Тут Арианна сделала драматическую паузу. Она быстро и решительно подошла ближе к Крисании и закатала правый рукав своего длинного дымчато-серого платья. Крисания ахнула — рука сестры была исчерчена чёрными магическими рунами. Колдовская вязь шла от запястья до локтя, поднималась выше, теряясь под платьем. — Что это? — в ужасе спросила жрица, заранее догадываясь, какой услышит ответ. Ей вдруг стало мучительно стыдно за все свои колкие мысли о сестре, за то, что подозревала её в неискренности. Арианна резко опустила рукав и сказала: — Я по глазам вижу, сестра, ты всё поняла — это заклинание, привязывающее меня к Эду. Такие руны есть и на второй моей руке и на спине, я вся помеченная. Она горько усмехнулась. Крисания поймала ладонь сестры, сочувственно сжала. — Как я узнала, он не доверял мне ни капли. Просто не умел… эти чары сделали моё тело его собственностью, лишили возможности изменить ему. Но тогда я о таком и не помышляла! Любила его… — на глазах Арианны блеснули слёзы. — Потом… потом я захотела отомстить ему с одним эльфом — бедолага умер в муках, как только дотронулся до меня. — И со смертью Нейвута руны не исчезли, — пробормотала потрясённая Крисания, её ужаснуло и то, что Нейвут сделал с её сестрой и участь бедного эльфа. Арианна пожала плечами: — Может, они и потеряли силу. Не знаю, найдётся ли охотник проверить. — Арианна! Как же так… — Крисания подалась навстречу сестре, заключила её в объятия, чувствуя горечь, раскаиваясь в своих подозрениях. И Арианна, иногда всхлипывая, продолжила свою историю — говорила о том, как пыталась убедить Нейвута в своей любви, как умоляла его снять позорные, клеймящие чары, как он заставил её родить ему ещё двоих детей, потому что хотел наследников, которым в дальнейшем сможет передать свои знания, собранные сокровища и власть. — Я так долго нена… не могла принять этих детей, — призналась Арианна, глядя в пол, а не на Крисанию. — Но здесь, в Утехе, Тика вставила мне мозги на место… — Мы просто поговорили по душам, — сказала Тика, которая смотрела на сестёр Таринских с нежной, преобразившей её улыбкой. Сейчас Тика показалась Крисании поразительной красавицей. Они ещё поговорили о жизни Арианны и детей под кровом Карамона и Тики («Конечно, они нам не мешают! Оживили наш склеп — мы и счастливы»), а потом Крисания рассказала сестре о том, что существует шанс вернуть в мир Паладайна. — Мы надеемся на это, — улыбнулась Крисания, кивнув Арианне и Тике. Уставшие и объединённые всем сказанным, они незаметно для самих себя перебрались на ковёр и теперь сидели кружком, точно давние подруги, которые делятся секретами. По крайней мере, Крисания, у которой таких задушевных подруг никогда не было, именно так представляла подобные посиделки. — «Мы»? — брови Тики картинно приподнялись. — Не хочешь ли ты сказать, что Рейстлин тоже ждёт не дождётся возвращения Паладайна? — Нет, но, думаю, его ещё можно вразумить. Её собеседницы переглянулись, и Крисания сразу почувствовала себя некомфортно. Она уже собралась объяснить им, рассказать хотя бы немного о той доброте, которую Рейстлин проявлял по отношению к ней, но тут Тика нахмурилась и сказала серьёзно: — Знаешь, ты напомнила мне… То, как Рейстлин смотрит на тебя… он раньше ни на кого так не смотрел. Это меня встревожило, но из-за рассказа Ари я всё забыла… хотя и слышала уже эту жуткую историю. — Встревожило? — не поняла Крисания. — О чём ты? Тика потёрла подбородок и посмотрела Крисании прямо в глаза: — Я могу ошибаться, это ведь Рейстлин — у этого идиота всегда всё было не как у нормальных мужиков… Но если бы такие взгляды на тебя кидал кто-то другой, я бы сказала, что он хочет затащить тебя в койку. Арианна издала неопределённый звук, произнесла тихо: — А я не заметила… — накрыла ладонь Крисании. — Если так, то держись от него подальше. Сама же Крисания потеряла дар речи. Предположение Тики было столь странным… И да, сама Крисания однажды заподозрила Рейстлина в подобных мыслях, но это случилось в момент, когда она ещё не оправилась от мрачных кошмаров, посланных ей пещерой, когда она не доверяла ему… Теперь же… «Нет у Маджере таких желаний, конечно, нет, — возмутилась Крисания, исподволь гордясь своим здравомыслием. — Для мага я только напарница по общему делу. Не более того». — У нас миссия, — наконец сказала Крисания. — Она важнее всяких глупостей. Намного важнее. Но, кажется, собеседницы её не поняли. Арианна хмыкнула: — Когда одно другому мешало… Тика поддержала её: — И то верно. Но хорошо хоть ты сама к нему равнодушна. — Конечно, равнодушна! — подхватила Арианна. — Маджере нечем её взять: такой урод и угрюмый ещё. Меня-то Эд пленил и красотой лица, и обаянием… Сестра говорила ещё что-то, Тика вроде с ней соглашалась, припоминая, что за всю историю её знакомства с Рейстлином им заинтересовалась лишь одна девица — да и та по пьяному делу. — Она потом говорила — залезла на него любопытства ради, такой умник, вдруг и в постели хорош… Но это было ещё до того, как он превратился в чудовище. Они перебрасывались фразами, которые становились всё более непристойными, а Крисании хотелось закричать: «Прекратите! Перестаньте! Вы ведь не правы… Рейстлин очень красив, и обаятелен, и…». Собственный запал испугал Крисанию, но обдумать свои страхи хорошенько она не успела. — Ты так побледнела! — испуганно сказала, почти вскрикнула Арианна. — Не бойся, Крис, — Тика положила ладонь на плечо Крисании. — Душа у Рейстлина чёрная, но твоя вера наверняка оградит тебя от его злых чар, пока ты вынуждена с ним сотрудничать. — В нём есть и хорошее, — возразила Крисания устало. Её утомил и этот долгий разговор, и бесконечные порицания Рейстлина. Да, путь мага к свету, видимо, будет тернист, но у него есть шанс… Крисания взглянула на Арианну в упор. — Уж ты-то знаешь о доброте Рейстлина не понаслышке… Ты обвиняешь его в том, что он оболгал твоего мужа, но... даже если так... это не отменяет того, что он спас тебя и твоих детей. По моей просьбе, но всё же… думаю, он посочувствовал вам. Сделал доброе дело… Сохранил четыре жизни! Арианна усмехнулась, но ничего не сказала. Вместо этого вдруг провела по своему горлу пальцем в известном жесте — показывала, что её могут убить. Крисания нахмурилась. — Что-то ужасное он сделал, пока спасал их, — сказала Тика задумчиво. — Арианна мне уже намекала, но открыть всё она не может, сама понимаешь почему. Догадаться было нетрудно — если Тика предположила верно, то это Рейстлин запретил Арианне говорить. Наверняка угрожал… «Неужели не хотел, чтобы я знала?.. Но о чём? Как именно Рейстлин спас мою сестру и племянников? Что скрыл от меня?» По коже Крисании прошёл холодок — к усталости и сомнениям добавилось леденящее душу подозрение. И пока жрица беседовала с Тикой и Арианной, пока знакомилась с племянниками — такими славными, — пока спускалась по лестнице вниз, где её ждал явно торопившийся поскорее покинуть дом брата Рейстлин, в её голове набатом стучало лишь одно: «Нам нужно поговорить, Рейстлин Маджере. Немедленно».