О зимней стуже и о летнем ветре

I

Нетрудно было догадаться, что Крисания настроена на серьёзный разговор с ним — сведённые к переносице брови и сжатые в нитку губы придавали жрице суровый, но вместе с тем и несколько комичный вид. Рейстлин хорошо представлял, каких упрёков и вопросов от неё ждать. «Как ты мог не сказать мне всей правды об Утехе?», «Неужели тебе не жаль Карамона и Тику? Почему ты так холоден и груб с ними?». И ещё непременно что-нибудь насчёт Паладайна: «Покайся, смирись» и вот это всё, заезженное и глупое. Рейстлин знал, что ответит ей: «Это не твоё дело», «Я ничего тебе не должен». Да, как-нибудь так. Жрица оскорбится, вспыхнет ссора… Но потом Крисания решит, что лучший путь к обращению заблудшей души в свою веру — проявить понимание, терпение, сочувствие. Она быстро простит его — в первую очередь ради их миссии, конечно. Однако желание наставить Рейстлина на путь истинный тоже сыграет свою роль. «Как банально, — подумал Рейстлин, прижимая к себе Крисанию во время перемещения, защищая её от хаотичной магии, которой полнилось междумирье. — Кажется, жрица постепенно лишается своего шарма, становится скучной… И хорошо. Мне это пойдёт на пользу». Но Крисания оказалась не так предсказуема, как он полагал… Учитывая её очевидное, рвущееся наружу недовольство, Маджере думал, что она сразу же после перемещения в его кабинет, вырвется из объятий, не станет продлевать секунды нежности, как-то было в Утехе. Но Крисания удивила его — вдруг обняла крепче, привстав на цыпочки, коснулась пальцами его подбородка, щеки. Прошептала что-то неразборчивое, а затем выдохнула его имя — пронзительно и ласково, отчаянно, точно ей было очень больно: — Рейстлин… И лишь потом мягко высвободилась из его рук, отступила на шаг. Рейстлин смотрел на неё с удивлением — из головы вылетели все недавние построения, все натужные умствования. Её внезапная ласка запутала его, обезоружила. Сам не понимая, что делает, он протянул к Крисании руку. Помедлив, она обхватила пальцы Рейстлина своей аккуратной ладонью, а затем встретилась с ним взглядом. — Ты что-то скрываешь от меня, — сказала она тихо. — Ты… ты сделал что-то ужасное, когда спасал мою сестру и племянников, да? Её молящий взгляд, полный тоски, убеждал его признаться. Рейстлин ощутил почти физическое желание упасть на колени перед Крисанией, приникнуть губами к её идеальным пальцам и покаяться — поведать ей всё и получить прощение. Очиститься… «Да что же это! Совсем с ума сошёл!» Он встряхнул головой, отгоняя дурное наваждение. Высвободил свою руку из ладони жрицы и протянул надменно: — Что за глупости. Конечно, нет. Лицо её будто пошло рябью, мольба во взгляде сменилась горечью и негодованием. — Ты запретил Арианне говорить об этом, а значит, точно что-то скрываешь. «Видимо, запрет оказался недостаточно сильным, если эта стерва смогла сделать какие-то намёки», — угрюмо заметил Маджере. Он ещё больше помрачнел, когда Крисания добавила, почти выплюнула: — И я слышала… это ты погубил Нейвута — оболгал его и обрёк насмерть. Или это тоже «глупости»? «Да что же пошло не так с этим заклятием!» Пообещав себе позже разобраться в вопросе, Рейстлин смерил Крисанию тяжёлым взглядом. Она вся сейчас была такая обвиняющая, укоряющая… Требовала от него ответов. Раскаяния. «Сразу же поверила своей сестре, которую толком и не знает. Сестре, ничего для неё не сделавшей! А я, выходит, доверия не достоин! Меня можно только отчитывать и наставлять… Тьфу!» Раздражение завладело Рейстлином — уже и не верилось, что пару минут назад он и правда хотел покаяться. «Нет. Не дождётся! Это Крисания виновата… она должна верить мне. После всего! Просто обязана доверять мне больше, чем сестре, а она…» Он сделал шаг вперёд, наступая на Крисанию, вынуждая её отступить. — Столько обвинений, жрица! Я что же — на допросе? — его губы искривила жёсткая усмешка. — Я говорю тебе, что не виновен. Разве моего слова недостаточно? — Рейстлин… — начала она, смешавшись. Изумлённая, не ожидавшая такого отпора, она явно не знала, что сказать. У него вдруг возникло ощущение, что он ещё может убедить её. Как хотелось её доверия… хотелось, чтобы вопреки любым сомнениям она приняла его слова за чистую монету. Закрыла глаза на всё, что противоречило той истине, на которой он настаивал. — Твоя сестра просто помешалась из-за всего пережитого, — сказал Рейстлин, пытаясь, чтобы его голос звучал спокойно, с нужной долей сочувствия и искренности. — Я не делал ничего из того, в чём она меня упрекает. Верь мне, Крисания. Она смотрела на него долго, испытующе. Рейстлин буквально видел, как она мысленно мечется, как пытается понять, чью сторону должна принять, как тщится определить, кто же говорит правду, а кто лжёт. Его же разрывали два противоречивых чувства… Он хотел, чтобы Крисания поверила ему, чтобы забыла о сомнениях, возможно, даже попросила прощения за вопросы. Как счастлив он был бы тогда, ведь это значило бы, что Крисания подчинилась ему, что вскоре он сможет приручить её полностью и потом, как мечтал, сделать своей жрицей, верной последовательницей, несущей его волю. Но Рейстлин знал — хоть знание это и горчило, хоть Рейстлин и пытался избавиться от него, — что если Крисания пойдёт у него на поводу сейчас, то он уже никогда не сможет уважать её так, как прежде. Что-то важное, так притягивающее, так восхищавшее его, уйдёт, погибнет, и эту пустоту уже ничем нельзя будет заполнить. Наконец Крисания отвела взгляд, покачала головой и выдохнула: — Нет… — снова посмотрела на него, решительная и прекрасная, до невозможности раздражающая и до безумия желанная. — Я хочу верить тебе, Рейстлин, но я не могу… Даже не из-за слов Арианны, а просто потому что слышу… понимаю, что ты лжёшь. В неровном, тусклом мерцании свечей, горевших в кабинете, Рейстлину показалось, что на глазах её блеснули слёзы. Крисания моргнула… Нет, наверное, действительно лишь показалось. Обвинение — вот всё, что он видел теперь в её серо-голубых, горящих огнём негодования глазах. — Скажи, что ты сделал… Как именно спас мою сестру и её детей? Ты… убил кого-то? Это полное ужаса «ты…убил кого-то?» заставило Рейстлина мрачно расхохотаться: — Нелепый вопрос, жрица! Ты разве не знаешь, чем занимаются чёрные маги? Не слышала о моей репутации? Чем ты так возмущена? Какую истину хочешь услышать? — с каждым вопросом он всё больше распалялся. — Правду… я хочу знать правду, — упрямо повторила она и всё же выдала свой истинный мотив. — Ведь это я попросила тебя… — Вот оно что! — Рейстлин взмахнул руками — раздражение завладело им. От восхищения смелостью Крисании не осталось и следа. Только злость на эту ханжу, которая так хотела остаться чистенькой, вопреки всему. — Пытаешься узнать, не запачкалась ли случайно, да? Не стала ли соучастницей злодеяния? Так вот тебе правда, жрица: по твоей просьбе, — он специально подчеркнул эти слова, усмехнулся холодно и зло. — Да, по твоей просьбе я спас эту стерву Арианну и её детей… а знаешь как? Я подменил их. Взял четверых своих слуг и превратил их в твою сестру и племянников. Крисания побледнела: — И эти слуги… — Мертвы, — отрезал Рейстлин. — Ну-ну, не надо хвататься за сердце или прижимать ладонь к губам, не пытайся убедить себя и меня, что не понимала, кого и о чём просишь. Как, по-твоему, я должен был спасти твоих дорогих родственничков? Сокрыть их от взора Такхизис водопадом из розовых цветов?! — Я не хотела, — пробормотала Крисания, отступая. Нащупав рукой спинку дивана — нелепого, спешно разысканного Тенью по приказу Рейстлина, — Крисания опёрлась на неё, будто боялась упасть. Маг видел: его слова ранили жрицу. Она казалась сейчас такой хрупкой, несчастной, почти раздавленной той правдой, которую так отчаянно выпытывала. Рейстлину не было жаль её. Скорее наоборот — это страдание разозлило его, заставило выкрикнуть: — «Не хотела»! Как удобно ты устроилась! Наверняка думала: «Пусть Маджере запачкается — ему не впервой, а я останусь в стороне вся из себя — невинная и не ведающая!» Крисания закрыла лицо руками, но лишь на мгновение. Потом снова встретилась с Рейстлином взглядом: — Я не думала ни о чём подобном… Я буду молиться за тех несчастных людей. — О, несомненно твои молитвы им очень помогут! — не удержался Рейстлин, подходя к ней. И движимый гневом, выплюнул зло: — А хочешь ещё правды? Я сам убил их — казнил по приказу Такхизис. И муженька твоей сестры я… Увидев на лице Крисании ничем не прикрытый ужас, подлинное страдание, Рейстлин осёкся. Она сказала преувеличенно спокойно, явно намеренно скрывая свои истинные чувства: — Ты убил Нейвута… и ты же его предал, верно? Ответ ей не требовался, она продолжила скорбно: — Ты оболгал невиновного, обрёк на смерть и его, и всю его семью… И ты совсем не раскаиваешься, да? Молчание поглотило их обоих. Что Крисания прочитала в его взгляде? Она смотрела на него с таким ужасом, с такой болью… Рейстлину вдруг захотелось открыть ей, как именно он стал палачом, рассказать, что казнь не доставила ему никакого удовольствия, что он, пожалуй, даже жалел Нейвута — насколько умел. — Ты чудовище, Рейстлин Маджере, — выдохнула Крисания, раскалывая тишину, уничтожая все его светлые мысли и чувства. — Какое же ты чудовище… Он схватил её за плечи — сжал сильно, до боли. Чтобы поняла, как мучительны были её слова, как горело от них всё внутри и как заледенело сердце. — Мир полон чудовищ, бедная, маленькая жрица, — осклабился Рейстлин. — И, знаешь, он всегда был таким — ещё при твоём хвалённом Паладайне. Люди всегда уничтожали друг друга, всегда ненавидели ближнего и радовались его несчастью. И злой рок преследовал их, а жизнь была к ним несправедлива вопреки молитвам… Ты всё твердила, что Паладайн руководил моей рукой. Ну, что скажешь теперь? Может, твой бог-неудачник и сейчас стоит за моим плечом, а? Или он был рядом, когда я истязал Нейвута? Как думаешь?! Она попыталась освободиться от его хватки, и когда он неохотно разжал пальцы, отскочила прочь и кинулась к двери. «Решила уйти из замка пешком? Совсем с ума сошла!» — Могла бы попросить! — крикнул Рейстлин со всей возможной язвительностью. Крисания обернулась… Лишь мгновение смотрела она в его глаза, но казалось — вечность. И столько боли, столько страдания было в её взгляде! «Если подойти к ней, обнять, попробовать объяснить, открыться…» «Ты чудовище, Рейстлин Маджере», — раздалось в его голове жестокое, бьющее наотмашь. И Рейстлин щёлкнул пальцами, отправляя Крисанию прочь.

II

За всю ночь Крисания так и не уснула. То ходила по спальне кругами, то ложилась на неудобный топчан и смотрела в темноту широко открытыми сухими глазами, то приходила на кухню, забиралась на стул и раскачивалась на нём, точно маленькая девочка… Крисания пыталась взяться за плеть пару раз, но вновь и вновь откладывала её. Не могла каяться. Не могла молиться. Крисании казалось — тёмный водоворот засасывает её. «А, может, я уже в нём… просто не заметила». Всё, что сказал Рейстлин, вновь и вновь звучало в голове, а его обезображенное гневом лицо виделось ей непрерывно. И она говорила с ним снова и снова… «Я говорю тебе, что не виновен. Разве моего слова недостаточно?» — Зачем ты пытался обмануть меня? Хотел выглядеть в моих глазах лучше, чем ты есть?.. Почему мне кажется, что за твоей ложью стоит нечто мерзкое, отвратительное, низкое? Ты будто… проверял меня, испытывал? Но почему? Неужели не понимаешь, как сильно мне хотелось верить тебе. Верить, что в твоём сердце есть место добру и свету, что твою душу можно спасти… «Ты разве не знаешь, чем занимаются чёрные маги? Не слышала о моей репутации?» — Я знала… Хорошо знала. Но ты спас мне жизнь — пусть ради нашей миссии, но тем не менее… Хотя я вру, вру. Я малодушна… Мне хотелось думать, что ты спас меня лишь ради меня самой, что впервые за долгие годы кто-то защитил меня, уберёг. И те несколько дней, которые мы провели в твоём замке, обернулись вечностью… Ты был таким… таким! Ты заботился обо мне, и я смеялась твоим шуткам, и ты показал мне, что умеешь обращаться в дракона. Я видела тебя столь разным, и я забыла… о, как же глупо! Я почти забыла, кто ты на самом деле. Или же нет… не так — я думала, что узнала настоящего тебя. Это было ещё глупее… «Не пытайся убедить себя и меня, что не понимала, кого и о чём просишь». — Я думала, ты найдёшь способ. Не помышляла об убийствах, о других жертвах… Ещё одна глупость! Но куда худшая. Непозволительная. Я поступила эгоистично, гадко. И кровь твоих слуг, Маджере, на моих руках. Я не отрекаюсь. Но как же больно… «Я сам убил их». — Сам! И в тот самый день, в который явил мне дракона… В день, когда я была так счастлива с тобой. О… вот что тревожило тебя, вот о чём ты думал! Ты готовился к казни! Могла ли я предположить… Нет. Мне подобное не пришло в голову. И когда Рена сказала о палаче, я не подумала на тебя. Но ты был там… Ты убил пятерых — нормальное завершение дня для тебя?.. И пусть Нейвут был чёрным магом и наверняка тоже загубил много душ, но ведь вашу госпожу он не предавал. Ты выдумал это… Зачем?! «Мир полон чудовищ, бедная, маленькая жрица». — Я не бедная. Не маленькая. Не смей так говорить! Не смей… не смей! Крисания замолотила кулаками по топчану, на котором сидела. Она и сама не осознавала — спорила ли с Рейстлином вслух или же всё это происходило только в её голове? Какая разница. Крисанию скручивало от горя раз за разом — боли было так много… — Всё оказалось ложью, — твердила она, сама не понимая, что имеет в виду. Маджере скрыл от неё правду, но вот в чём беда — она ведь и не спрашивала. Не удосужилась поинтересоваться, как именно чёрный маг спас её родню. И в самом начале, когда просила за сестру и племянников, не задалась вопросом: что именно Маджере собирается делать? Не было оправдания такой глупости. Крисания поймала себя на том, что снова и снова царапает свою правую руку — хотелось порвать кожу, выпустить на волю дрянную, чёрную кровь, переполнявшую её тело. — Я ужасный человек. Ужасный. Но признания не помогали. Слуги Рейстлина были мертвы — их не воскресить, сколько ни причитай. А сам Маджере… Маджере! — Он ведь действительно заботился обо мне, был так добр… И как же осмыслить это? Как может человек быть жестоким убийцей и одновременно… Крисания прикусила губу до крови — она видела столь ясно все те моменты, что объединяли её теперь с Рейстлином. Она знала его добрую улыбку, его смех, его запах, тепло его рук. Знала, каким интересным собеседником он может быть и как прекрасен его голос, когда слова идут от самого сердца. И этот удивительный, утончённый человек, с которым Крисании было так уютно, с которым она разделила еду и даже сон… Он оставался могущественным и жестоким чёрным магом Рейстлином Маджере — тем, кого боялись столь многие. Не зря боялись. Крисания тяжело вздохнула, вспомнив, как исказилось лицо Рейстлина, когда она назвала его чудовищем. Сколько боли было в его взгляде… А потом он схватил её грубо, резко — раньше он никогда не позволял себе подобного. И он кричал ей в лицо все эти ужасные слова, богохульствовал. А ей хотелось… …дать ему пощёчину. …разрыдаться у него на плече. …накричать на него. …обнять его. Крисания сглотнула. «Теперь он ненавидит меня. Не знаю, как мы завершим нашу миссию… Не знаю». Может, хуже всего было то, что о миссии Крисания в своей тоске и боли вспоминала лишь изредка. Она горевала — сильно, отчаянно. Но не из-за потери союзника, а из-за… Она вскочила с топчана, примчалась на кухню, будто здесь её ждало срочное, неотложное дело. Нелепость! Схватила со стола то самое кольцо, что связывало её с магом, и сжала его в кулаке. Что если поговорить с Рейстлином снова? Если попробовать объяснить и объясниться… Помотала головой и бросила кольцо на стол. Нет. Конечно, нет. Всё уже сказано. Маджере лишь снова сорвёт на ней свой гнев. «Унижаться я не стану. Это он скрывал… Он…» Тревога сковала сердце: а что с Арианной? Она поступила так смело, открыв Крисании правду, но вдруг Маджере навредит ей? Вдруг он… убьёт её? «Нет. Нет». И всё же снова потянулась за кольцом, вертела его в руках, пытаясь понять, что будет хуже: просить за сестру, умолять Маджере не трогать её или промолчать — ведь мага может сильно взбесить такое заступничество… «Что если он не собирался вредить Арианне, но моя просьба натолкнёт его на подобные мысли?» Бросила кольцо, решила, что не стоит ещё больше злить Маджере. «Я поступаю разумно? Или малодушничаю? Что делать…» Крисания вцепилась пальцами в собственные волосы и потянула. Хотелось сделать себе ещё больнее. Хотелось наконец расплакаться — слёзы, проглоченные в кабинете Рейстлина, так и не смогли вылиться из её глаз. Мучили, душили, но не скатывались по щекам, будто были замурованы в сердце Крисании. «Но кого я хочу оплакать? Несчастных слуг? Арианну, которая подвергла себя опасности? Маджере, отвернувшегося от добра? Или саму себя, допустившую столько роковых ошибок?» Крисания не знала. Совсем ничего не знала.

***

Ноги сами понесли Крисанию в Вель — она не сопротивлялась. В деревне можно было узнать о самочувствии Леи, навестить Эрила, опять зайти в харчевню: если не за работой, то поболтать с Реной. Всё лучше, чем одной. Наверное. Она удивилась, увидев Рену на безлюдной серой улице — на глазах у Крисании повариха вышла из небольшого домика на окраине Веля и направилась вперёд: то ли в таверну, то ли к себе домой. Посомневавшись, Крисания нагнала женщину. Рена хоть и была одноглаза, сразу заметила жрицу и в свою очередь тоже удивилась. Она поплотнее запахнула красную шаль на груди солидных размеров и спросила: — О, Крисания! И что ты делаешь тут в такую рань? — Да хотела зайти к Лее… Рена изумлённо приподняла бровь: — В шесть утра?! Ну придумала тоже! — потом остановилась, пригляделась к Крисании. — Слушай, да ты ведь сама не своя… Бледная такая, вся будто пришибленная. Верно, случилось чего. Крисания не стала отпираться. По правде говоря, она понятия не имела, какой сейчас час — небо над головой было привычно серым, солнце пряталось за тяжёлыми тучами. Но если и правда — только шесть утра, то идти к Лее, конечно, нельзя. — Точно так рано? — спросила Крисания. Рена широко улыбнулась, в который раз обнажив при Крисании свой наполовину беззубый рот. Интересно: повариха совершенно не стеснялась своего безобразия. Хоть и скрывала пустую глазницу за чёрной повязкой, но будто ради других, по привычке, а не из-за желания спрятать уродство. Кроме того, на правой щеке и на левом виске у Рены были небольшие шрамы от ожогов, однако они так шли ей, что представить её иной никак не получалось. Дородная грубоватая женщина без возраста — она казалась Крисании воплощением чего-то простого, народного, и поэтому жрица любовалась ею. — Точно-точно! — подтвердила Рена своим своеобразным, слегка шепелявым говорком. — Я же у полюбовника была своего — он запасливый такой, даже часы дома схоронил. Крисания кивнула — то, что у Рены есть «сердечный друг», не удивляло. Это было вполне в её духе. — А ты, голубушка, пойдёшь ко мне да всё и расскажешь, — продолжила Рена, похлопав Крисанию по плечу. — Вижу, скрутило тебя сильно. Тоже небось любовная историйка? — Нет! — возмутилась Крисания, а Рена, подталкивая её к своему дому, расхохоталась. — «Нет»? А чего вся так и покраснела, точно свеколка? — она смеялась, пока открывала дверь небольшого немного кособокого домика, затем втолкнула Крисанию внутрь и добавила. — Уж теперь точно знаю, что дела сердечные у тебя приключились. Ну с кем не бывает! Не робей, голубушка… Крисания не знала, что сказать Рене. Тяжело вздохнула — и зачем вообще пошла в Вель? — и огляделась. У Рены ей раньше не доводилось бывать. С улицы она сразу попала в гостиную, всю заставленную старой мебелью — впритык друг к другу стояли кресло, диван, стол, шкаф, полки которого бесстыдно заросли пылью… Кажется, уборку тут вообще проводили редко. На полу, застеленном прохудившимся ковром, Крисания заметила очистки картошки и какую-то землю — будто кто-то прямо здесь оббивал ботинки, на которые налипла грязь. И на кресле, и на диване повсюду виднелись пучки рыжей и чёрной шерсти — оставили их очевидно две кошки, жившие у Рены. Повариха однажды рассказывала о своих любимицах. Сейчас Крисания слышала, как кошки мяукают на кухне — наверное, приветствуют хозяйку. Сама Рена в гостиной не задержалась, теперь уже говорила что-то кошкам — нежничала с ними на свой манер. Потом выглянула, махнула Крисании: — Ну ты чего застыла? У меня тут не прибрано, но ты ведь и не во дворец попала, — рассмеялась собственной шутке. — Сама знаешь, сына моего не заставишь веник в руки взять, а мне самой некогда. — Я могу помочь, — вызвалась Крисания, прежде чем осмыслила, что именно сказала. Она вдруг почувствовала так ясно: ей нужно трудиться. Работать много-много часов, тогда из головы исчезнут все мысли, а сердце перестанет болеть. Станет легче. — Серьёзно, что ли? Ну я тебе только едой отплатить смогу, — пробормотала удивлённая Рена. — Да и нехорошо как-то, чтобы жрица Паладайна у меня прибирала… Крисания встретилась с Реной взглядом — она не говорила ей, кем является. Но, видимо, Лея рассказала кузине. Или Эрил проболтался. Рена присвистнула: — Удивляешься? А ты побольше в таких снежно-белых платьях ходи! Крисания и забыла, в чём она… Да, по-прежнему в том белом платье, которое Рейстлин сотворил для неё из своей чёрной мантии. Вот откуда у него женская одежда — всё просто. Немного магии — и желаемый предмет перед тобой. Магия даёт власть… и убивает душу. Крисания нахмурилась — нужно будет попытаться раздобыть новое платье. Хорошо хоть старый плащ при ней. Крисания закуталась в него посильнее под удивлённым взглядом Рены: — А я думала, ты верхнее-то снимешь… Или холодно? Ну пойдём уже скорее на кухню — согреешься. Кухня была закономерным продолжением гостиной — Крисанию поразило обилие шкафов, занимавших пространство и, судя по всему, толком не использовавшихся. Разве что один из них, самый большой, был заперт на замок — под взглядом Крисании Рена открыла его, быстро вытащила бутыль с вином, мешок сухарей и пару яблок, потом, подумав, выставила на стол ещё кусок сыра. — Я тут почти никогда не готовлю, — сказала Рена. Сначала она разрезала яблоко на неровные дольки, потом стала делить сыр — куски получились массивные. Один из них сразу схватила рыжая кошка. Её чёрная товарка — желтоглазая, с порванным ухом — тут же хищно мяукнула и попыталась отобрать добычу. — Брысь отсюда, негодницы! — беззлобно крикнула Рена. К удивлению Крисании, кошки и правда убежали в гостиную. — Дом мне от бабушки достался, я всё хотела что-то изменить да не собралась. Может, позже, — продолжила Рена, разливая вино по кружкам. На возражения Крисании, которая жестами показывала, что хмельное пить не будет, повариха только скривилась. Сев на стул, который казался слишком хрупким для такой грузной женщины, она пододвинула жестяную кружку с вином к Крисании: — Ты пей-пей. Тебе надо — я же вижу. — Грешно пить с утра, — заметила Крисания. Рена скривилась: — Ты эту дурь оставь — нормальная же девка, значит, понимаешь: все эти правила уже давно не работают. Ну пей-пей. Не хотелось обижать Рену — да и выглядела она как-то угрожающе, сил спорить с ней у Крисании не было. Она стукнулась с поварихой кружками и пригубила кислое вязкое вино, заела кусочком сыра. Рена кивнула: — Вот то-то. Теперь выкладывай, чего у тебя с полюбовником случилось? — видимо, заметив, что Крисания хочет возразить, Рена сделала ещё глоток из кружки и сказала. — Я тебя осуждать не стану — ты не бойся. Рена подмигнула Крисании единственным глазом, и, несмотря на всё её дружелюбие, выглядело это немного жутко. Жрица вымученно улыбнулась в ответ. Что она могла сказать? Возмутиться? Возразить? Попытаться объяснить, что не только не нарушила обет целомудрия, но и самого обета Паладайну не давала? Крисания тяжело вздохнула и отпила вина. Поговорить было бы неплохо… Может, попытаться сказать Рене хотя бы часть правды. «И если ей удобнее думать, что у меня есть любовник — ладно, пусть так. Это проще объяснить, чем рассказать о том, что по-настоящему связывает меня с Маджере. Или связывало… раньше». Она скользнула взглядом по пальцу, на котором так недолго носила прекрасное запретное кольцо. Сейчас оно лежало дома — под одной из половиц. Крисания не ожидала, что будет столь ясно ощущать его отсутствие на руке. — Он обманул… скрыл от меня правду, — начала Крисания. Рена всплеснула руками так сильно, что пролила немного вина из своей кружки. Вытирать не стала, вместо этого сказала возмущённо: — С другой девкой спутался?! Ах, он кобель проклятый! То ли это вино брало своё, то ли усталость — слова Рены рассмешили Крисанию. Она расхохоталась громко, почти безумно — настолько не вписывался Маджере в роль «кобеля проклятого», — потом покачала головой. Сказала Рене, глядевшей на неё с беспокойством. — Нет, не так. Просто… я попросила его помочь… спасти кое-кого. И он сделал это, но пострадали невинные. Понимаешь? И он ничего мне не сказал… об этих жертвах, — добавила прочувствованно. — Молюсь о том, чтобы Паладайн принял их души. Рена, явно не обратив внимания на слова о Паладайне, сосредоточилась на интересовавшей её теме: — То есть он тебе не изменял? Нелепый вопрос, но пришлось ответить: — Не изменял. Они снова отпили вина. Рена постучала пальцем по своему подбородку, повторила, пытаясь уяснить: — Не изменял. И спас тех, за кого ты просила… Но были какие-то жертвы. Из-за этого ты так осерчала? — Он убил их, Рена, — пробормотала Крисания, которая, кажется, уже не могла не пить вино, хотя отчаянно корила себя за это. Добавила, допив остатки. — И он пытался убедить меня, что не убивал… Соврал! А ещё… ещё он на меня накричал! Это прозвучало совсем по-детски, но, кажется, тронуло Рену. Она вздохнула и взяла Крисанию за руку, погладила по ладони: — Ну-ну… не убивайся так. Он у тебя, верно, наёмник? Я понимаю. Мужики, которые со смертью на «ты», горячат кровь. Во все времена это было. И я с такими не раз гуляла по молодости… Но они по-другому вопросы не решают, голубушка. Тут уж надо смириться. Ты попросила — он сделал. И, видно, расстраивать тебя не хотел — вот и скрыл. Но то, что накричал, это зря, конечно. Рена сочувственно покивала головой. Крисании же от её слов стало только хуже: Рена ничего не понимала и будто бы одновременно понимала всё. Как такое вообще могло быть. Да ещё и вино путало мысли, заставляло говорить лишнее. — Мне больно, — честно сказала Крисания и сама не заметила, когда склонила голову Рене на плечо. — Я думала, раз он добр ко мне, то у него есть шанс… Он может прийти к Паладайну, покаяться. Думала, Отец Небесный им руководит, как и всеми. Рена погладила Крисанию по голове: — Ты ещё так молода, голубушка. Неужто правда думаешь, что у Бога даже в самые светлые времена только и забот было: каждому в душу залезать да направлять? — губы её тронула усмешка, потом она шумно вздохнула и продолжила. — Люди сами всё решают, идут своими тропами. А боги могут им возможности подкидывать или испытания. Вот как я за свою жизнь поняла — я-то поболе тебя на свете живу. Раза в два уж точно. Рена тихо рассмеялась, Крисания прикрыла глаза. Снова вспомнился давний спор наставниц. Свобода воли, роль Паладайна в жизнях людей… В её жизни. — Сложно… так всё сложно, — выдохнула Крисания и, помедлив, отодвинулась от Рены — ещё не хватало уснуть у той на плече. Рена помолчала, потом налила ещё вина себе и Крисании, буквально заставила жрицу выпить: — Ты вот что, девочка. Не бейся над вопросами, которые люди никогда решить не могли. Лучше помирись со своим сердечным — он тебе сильно в душу запал, раз так убиваешься. — Нет, — возразила Крисания, но Рена её не слушала: — Уж меня обмануть не пытайся, — погрозила Крисании пальцем. — И себя не обманывай. Не теряй время… Вот! Поговори с ним, а лучше сразу — в кровать или где вы там… Ну-ну, не буду тебя смущать, но ведь было у вас? Рена заговорщически похлопала по плечу Крисанию, которая и без того подавилась кусочком сыра, услышав вопрос. Жрица отчаянно замотала головой, проклиная себя за ложь — не надо было вообще впутываться в этот разговор. Как же неловко… «Маджере бы ужасно разозлился, если бы услышал такие небылицы. Хотя… он и без того зол. Но всё же… Я и Рейстлин… Нет, конечно, нет». Тем временем Рена присвистнула: — Ну ты даёшь, — потом расхохоталась. — Точнее не даёшь! Ладно… надо мне поспать перед тем, как в таверну идти. Меня там к обеду ждут. Она встала, продолжая смеяться над собственной грубой шуткой, и снова ударила Крисанию по плечу: — Можешь поспать в гостиной. И знаешь, что я тебе скажу… если он до койки ради тебя людей убивает, то после неё даже не знаю, что сделает — может, воскресит кого-нибудь! И снова расхохоталась, а Крисания спрятала пылающее лицо в ладонях, искренне надеясь, что Рена, проснувшись, не вспомнит об этом разговоре.

***

Рена не забыла — к сожалению. Через пару дней спросила у Крисании не помирилась ли она с «дружком». Правда, вела себя сдержаннее и больше не смеялась так припадочно, не отпускала пошлые шутки и не давала смущающие советы. И вино они вместе не пили. Зато Крисания навела порядок у Рены дома — это действительно помогло отвлечься от тяжёлых раздумий. Крисания вообще занимала себя всем, чем могла, в эти бесконечные дни, столь похожие друг на друга. Пару раз она мыла посуду в таверне: заработала себе на платье — правда, уже ношенное кем-то, желтовато-серое, но зато не имевшее никакого отношения к Маджере. Крисания навещала Эрила, который в последнее время сильно хворал. По его просьбе помогала ещё нескольким жителям деревни: один мальчик сильно расшибся, упав с крыши; соседка Эрила Мэгг захворала; старушка, что жила напротив Леи отравилась собранными в лесу грибами… Заходила и к самой Лее — срок родов подходил, а ребёнок всё никак не желал переворачиваться. Это пугало. Крисания много молилась и с Леей, и одна. Ходила в Кайтас, где пыталась найти повивальную бабку — увы, сыскать такую не удалось. А вот те, кому требовалась помощь Крисании, возникали будто из-под земли: мужчина, поранивший ногу во время колки дров — рана загноилась, и если бы не особый отвар, который использовала Крисания, всё могло бы закончиться очень печально; несколько детишек, мучившихся лихорадкой; несчастная отчаявшаяся женщина, мужа которой жестоко казнили якобы за участие в заговоре Нейвута, — она хоть и была физически здорова, но душа её изнемогала, и Крисания изо всех сил пыталась её утешить. Крисания металась между Велем и Кайтасом, отдавая всю себя страждущим. Иногда она вспоминала о том, что нужно поесть (часто об этом ей напоминали Лея или Рена, если она оказывалась рядом с ними), но глотала пищу без удовольствия. А засыпала, как правило, в полном изнеможении, не сняв платья, не омывшись, просто потому что без сна, к сожалению, жить не могла. — Ты совсем загнала себя, Крисания, — заметил однажды Берлем — муж Леи. Он вызвался проводить Крисанию домой, потому что ночь была особенно тёмной, непроглядной. Впрочем, Крисания не верила в то, что с ней может что-то случиться и упорно отказывалась от помощи охотника, пока он не насупился и не выдавил тихое: «Надо поговорить». Тогда Крисания согласилась и вот ждала, когда он уже перейдёт к сути. Сказала ради приличия: — Спасибо за беспокойство, — затем посмотрела в светло-серые глаза охотника. В последнее время Берлем постоянно был мрачен: видимо, переживал за Лею и будущего ребёнка. Крисания из рассказов Леи знала, что пара мечтала иметь много-много детей… — Я хочу задать тебе вопрос… — начал Берлем, вовремя уклонившись от ветки дерева, которая едва не выткнула ему глаз. Крисания кивнула. — Скажи… — он сомневался, и Крисания кивнула ещё раз, подтверждая, что готова к любым вопросам. — Скажи, когда Лея родит, можно ли устроить так… чтобы у неё больше не было детей? «Нет. Оказывается, не к любым». Жрице показалось, что она ослышалась. Не мог же добрый Берлем, который даже пару раз молился Паладайну вместе с Леей и Крисанией, действительно спрашивать о подобном. Но в блеклом свете луны лицо его выражало решимость, и она поняла: Берлем давно уже обдумывал свой преступный вопрос. По коже прошёл холодок, жрица сказала сурово: — Паладайн приветствует рождение каждого ребёнка, Берлем. Даже если бы я могла ответить на твой вопрос, то не стала бы этого делать. Берлем нахмурился ещё больше: — Хорошо тебе да Паладайну! Не вам же кормить столько ртов… Крисания вздохнула — конечно, в словах Берлема была доля истины и всё же… Небеса даровали им с Леей столько чудесных, здоровых и красивых детей — в мире, умирающем из-за влияния Такхизис, это было великим подарком! Как он мог не ценить, роптать, противиться их рождению. К тому же Лея-то хотела ещё малышей. — Я сделаю вид, что не слышала твоих слов, Берлем. Ты можешь зайти ко мне, — она показала рукой на свой дом, который уже виднелся в лесной чаще. — Помолимся вместе Паладайну об удачном исходе родов Леи и о благополучии вашей семьи. Губы Берлема сжались в прямую линию, он взъерошил свои короткие волосы и отступил назад: — Молитвами сыт не будешь. Я лучше пойду. И не попрощавшись, он покинул Крисанию. А она осталась стоять среди деревьев, ощущая, что снова поступила неправильно — подобрала не те слова, оттолкнула запутавшегося человека. «Должна ли я сказать Лее, о чём помышляет её муж?» Крисания тяжело вздохнула и опустилась на землю, покрытую тонким слоем слежавшегося снега. Зачерпнула голой рукой немного, растёрла и ощутила, как снежинки тают, протекают сквозь пальцы холодной водой. Всё это время она пыталась не думать о ссоре с Маджере, о том, что уклоняется от своей миссии, о Паладайне… Выходило плохо. Тягостные размышления настигали её то за перевязкой очередной раны, то за досужими разговорами, а то и вовсе — за молитвами. Вот сейчас Берлем сказал: «Молитвами сыт не будешь», и Крисания вспомнила разговор, давний разговор, к которому уже обращалась мысленно неделю или полторы назад… То было через год после того, как она стала жрицей и начала странствовать по свету, помогая страждущим в память о Лилии. Одна верующая женщина привела её в дом умирающей старухи. «Пожилая женщина, укрытая сразу тремя одеялами, дрожала от холода, но лицо её было спокойно. Кажется, она не страдала, не боялась скорой смерти, тень которой нависла над крохотным домом. Над ней. — Ты и правда жрица? — спросила умирающая, как только Крисания подошла к её узкой кровати. — Да. Крисания старалась по возможности соблюдать осторожность, не открываться людям, но в вопросе женщины было столько надежды… — Скажи… Паладайн ещё принимает в свои объятия умерших? Я хочу встретиться со своими детьми, — её испещрённое морщинами лицо озарилось надеждой и на мгновение стало прекрасным. Крисания нежно взяла умирающую за руку: — Я всем сердцем верю, что Паладайн заботится о тех, кто покинул наш мир… Ваших детей, видимо, погубила Такхизис. Но там, в его чертогах, она не доберётся ни до вас, ни до них. Не бойтесь. Старуха вдруг скептически хмыкнула, теряя всякую благообразность: — Такхизис тут ни при чём, жрица. Мои дети погибли давно… Тебя, может, ещё и на свете не было, — она закашлялась, прервала рассказ. На серой тряпице, которую Крисания поднесла к губам старухи остались кровавые разводы. — Вам больно говорить, — сказала Крисания жалостливо. — Не надо. Лучше я помолюсь за вас. Но умирающая не обратила внимания на её слова, продолжила: — Был голод, жрица… При Такхизис голод не заканчивается, а тогда выпал один год… тяжёлый год. Мои прекрасные дети, славные крохи, умерли один за другим. Две девочки и мальчик. Крисания смотрела на старуху с удивлением: о чём она говорила? Какой такой голодный год при Паладайне? Не выдержала, сказала запальчиво: — Да как же… Ведь при Паладайне князья всегда помогали подданным! И ещё жрецы… Старуха снова закашлялась, потом просипела: — Ну, может, кому-то и помогали, а наш князь только своё брюхо набивал. И мальчиков любил… маленьких, — добавила уже совсем тихо. — А жрецам и самим нужна была помощь. Больше она с Крисанией не говорила — обращалась к давно умершим детям, шептала что-то горькое, нежное, отчаянное, потом и вовсе мычала… И кашляла-кашляла-кашляла». Крисании потом ещё доводилось слышать про голодный год — правда, деревенские обычно говорили, что всё, мол, познаётся в сравнении: тогда время было страшное, но в сердцах жила надежда на лучшее, а теперь людей окружал беспросветный, нескончаемый мрак. И всё же… Крисания не любила вспоминать тот разговор с умирающей, несчастной женщиной. Слишком многое в нём царапало, не укладывалось в идеальную картину, которую разворачивали перед ней наставницы во время обучения. Они ведь убеждали: раньше мир был чудесным, справедливым, полным добра… Стоит только Паладайну вернуться, и снова наступят золотые времена, все люди обретут счастье. Правда, если подумать, Лилия таких разговоров не вела. Порой хмурилась даже, когда слышала подобные речи. Но не возражала. Лишь раз сказала: «Ну не будем забывать — всё в руках людей». И сразу разразилась очередная ссора между ней и Алией. Крисания прислонилась спиной к старой, давно лишённой листьев берёзе. «Устала… как же я устала». И не от работы устала, не от забот о ближних, а от этих бесконечных воспоминаний, сомнений, размышлений… Во всём виноват, Маджере, конечно. Он смутил её душу, заставил признать, что зло и добро порой сплетены в одном человеке так тесно, что не разорвать их, не отделить друг от друга (но зла больше, намного больше, и от этого так больно!). А ещё… она больше не верила в то, что Паладайн когда-либо руководил магом. «И я сама… когда просила Маджере за сестру и племянников, когда не удосужилась выяснить, как именно он решил их спасать… разве Паладайн направлял меня тогда? Нет, конечно, нет. Это были лишь мои роковые ошибки, моя глупость. И тогда… тогда…» Она раз за разом подходила к пугающей черте, к напрашивающемуся откровению. Вот и теперь отступила, подспудно понимая, что в сердце своём уже перешла на сторону тех, кто верил в свободную волю. Не могла не перейти. «Моя вера в Паладайна не пострадала, просто я вняла тому, что говорила Лилия… разве это плохо?» Крисания прикрыла глаза, чувствуя, как холод захватывает её тело, заволакивает разум пеленой. «Мир полон чудовищ, бедная, маленькая жрица. И, знаешь, он всегда был таким — ещё при твоём хвалённом Паладайне…» Да, эти слова Маджере были особенно ужасны — роковые, терзающие, они вызвали те, чужие, воспоминания, к которым Крисания совсем не хотела обращаться. Голодный год. Жадный, развращённый князь… А ещё сам маг говорил однажды, что их с Карамоном родители умерли и они познали нужду — тогда Крисания не поразмыслила об этом толком, но ведь получалось, что детям-сиротам никто не помог, что Маджере был прав и мир, подвластный Паладайну, не являл собой обитель света и добра. «Жаль, я сама толком ничего не помню о тех временах», — подумала Крисания, но затем укорила себя — какая разница, помнит она или нет? В любом случае мир при Такхизис стал во стократ ужаснее — с этим никто не спорит. А если были при Паладайне неправедные люди, не благие дела, тому наверняка поспособствовала Такхизис… «Или люди. Ведь если каждый человек обладает свободной волей, то он может нарушать божественный замысел… Но когда Паладайн вернётся, людей, отравленных злом, станет меньше — уж в этом я уверена». Однако мысли о возвращении Небесного Отца принесли Крисании не облегчение, а лишь новые страдания. Она ведь так и не решилась связаться с Маджере при помощи кольца, попытаться продолжить миссию… Пару раз почти поднесла бриллиантовую звезду к губам, но остановилась, как только представила, что сейчас увидит мага. Крисания дотронулась до кольца, которое теперь носила на шнурке на шее — боялась, что из дома его выкрадут. «Только ли из-за этого?» — спросила саму себя и не решилась ответить. Как же больно, как горько… Тоскливо. Да, хуже всего было то, что хоть Крисания и знала теперь — Маджере не пойдёт за ней к свету, не покается, душа его заражена тьмой и он не хочет с этим бороться… Да, вопреки знанию, которое ранило снова и снова, вопреки его лжи и тому, что он совсем не ценил человеческие жизни, Крисания… Скучала по нему. Кажется, только в ночном лесу, мысленно обращаясь к белому снегу, она могла признаться в этой постыдной слабости, в том, что не один из её знакомых, с которыми она общалась в прошедшие дни, не был ей так интересен. Не дарил столько тепла. Не радовал сердце. «Видно, я и сама заражена тьмой… Помолиться бы». Но слова молитвы не слетели с губ Крисании — измученная и утомлённая, жрица наконец уснула. …и во сне она видела золотого дракона, который ластился к ней, позволял гладить свою чешуйчатую морду и будто бы даже улыбался на свой драконий манер… Дракон обвил её хвостом, закрыл крыльями от всех бед и сомнений, от вины и стыда, от горя и боли. Потом он зарычал, но не угрожающе, а взволнованно, и Крисания удивилась, что не только понимает его чувства, различает интонации, но даже может разобрать слова. «Просыпайся, милая». И проснувшись, обнаружила, что хоть и уснула на снегу, почти не замёрзла. Да и тело не затекло. Крисания встала, оббила снег с плаща, огляделась — ночь заволокла лес, будто придавила его к земле. И даже луна не смела выглянуть из-за туч. «Странно всё же, что я не заледенела тут… Видимо, ночь не такая морозная, как мне показалось», — решила Крисания, направившись к своему дому, силуэт которого смутно угадывался среди укрытого мглой леса.

III

Сразу после ссоры Рейстлина и Крисании

Как только Крисания растворилась в воздухе, из тела Рейстлина вырвалась мощная магическая волна — она ударилась о стены библиотеки, обрушила полки с книгами, затушила все горевшие свечи, перевернула и несчастный диван, и новый стол, взлохматила волосы самого мага и, обернувшись золотым сиянием, наконец угасла… Маджере содрогнулся, едва не упал на колени: давно его магия не проявлялась стихийно. Да ещё так сильно. Он сел прямо на пол, ожидая приступа кашля, но почему-то давняя хворь, жившая в его теле, молчала. Рейстлин помассировал виски, пытаясь успокоиться — гнев, отступивший на несколько секунд, снова захлёстывал его. Крисания отшатнулась от него. Заклеймила. «Ты чудовище, Рейстлин Маджере». Разве она сказала что-то новое, хоть немного оригинальное? Нет. Конечно, нет. Он всегда знал: он чудовище. Чудовищным было его лицо. Его помыслы. Его дела. И всё же… всё же… «Почему так больно, так невыносимо слышать это от неё?» «Понравилось играть в героя?» — поинтересовался голос Айгера, и Рейстлин витиевато выругался на эльфийском, чтобы заткнуть его. Крисания… Крисания! Слишком юная и слишком чистая. Она и без того подошла к нему непозволительно близко — странно, что раньше не сбежала. «Но я ведь спас её проклятых родственничков! Для неё старался, а она…» — вновь распаляясь, подумал Рейстлин. Он ударил ладонью об пол и скривился от боли. Воскресил в памяти её растерянное, несчастное лицо, все эти глупости: «Я не хотела», «Я буду молиться». Конечно, хорошо переложить на него ответственность, а самой остаться чистенькой! Он злился… но злоба эта уже не была так сильна, как во время разговора с жрицей. Вопреки его воле приходило понимание: Крисания столь чиста сердцем, столь добра, она не привыкла, что спасение чьей-то жизни может быть кровавым, что для этого кому-то другому придётся умереть. Даже мысли такой не допускала. Она была наивна — это верно, но действовала без умысла. «Я вижу в людях самое дурное, но не она… Хотя для меня она теперь сделала исключение — я отныне чудовище… даже для неё». Болезненная усмешка исказила лицо Рейстлина. Вспомнилось, как он сжимал плечи Крисании, как кричал на неё — тогда хотелось запугать её, изранить, разорвать, чтобы не видеть разочарования в её серо-голубых глазах, не думать, что она теперь ненавидит его. А сейчас… Рейстлин прикусил губу. Посомневавшись, всё же встал, перенёсся в свою спальню, но от идеи лечь на кровать отказался сразу — постель пахла Крисанией. Надо приказать служанкам перестелить бельё. Надо уничтожить любые напоминания о жрице, потому что иначе… иначе! «Почему она не поверила мне? Что ей стоило — выбрать меня, а не сестру? Если услышала фальшь в моём голосе, то просто бы притворилась, что не заметила, не поняла. Я ведь столько сделал для неё… так зачем этот допрос?!» Рейстлин прижался лбом к стене, закрыл глаза, отгораживаясь от мира. Он корил Крисанию за недоверие снова и снова, но не мог забыть ту смелость, с которой она стояла на своём. Искала правду. «Я хочу верить тебе, Рейстлин, но я не могу… Даже не из-за слов Арианны, а просто потому что слышу… понимаю, что ты лжёшь». Он снова выругался — слишком много чувств сразу. Он не привык. Он не хотел. И лишь в одном Рейстлин был уверен наверняка: это Крисания должна сделать первый шаг ему навстречу. Не ради самого Маджере, конечно, — горько сознавать, но от правды никуда не деться, — а ради своего любимого бога. «Я навсегда останусь для неё чудовищем, лживым и беспощадным убийцей, не заслуживающим доверия, но ей придётся воззвать к этому чудовищу, чтобы вернуть Паладайна, которому она поклоняется столь неистово… И ей придётся потрудиться, вымаливая моё согласие всё-таки пройти второе испытание вместе, убить Такхизис… А затем я стану богом, Паладайн не вернётся, и она будет вынуждена жить в моём мире — разочарованная, несчастная. Да, такое будущее ждёт жрицу — и больше ничего».

***

На следующее утро, особенно тусклое, отвратительное, Рейстлин собрался в Утеху — необходимо было выяснить, как Арианне удалось практически полностью обойти наложенное им заклятье. Он думал: её уста надёжно запечатаны, а она легко разболтала Крисании, что именно он предал Нейвута, да ещё и намекнула на чары, которые он применил для её спасения. «– Девка, которая нам тут прислуживает, сказала, что четверо слуг пропали, — сказала Арианна, когда Рейстлин переместился в комнату, где содержали её и детей. В её голосе было слишком много понимания — Маджере поморщился: и почему к ним приставили не немую служанку? Придётся избавиться от болтливой девки, а потом и от остальных языкастых слуг — да так, чтобы Даламар, который любит совать нос куда не следует, ничего не заподозрил. Вот тоже — одной заботой больше. Он щёлкнул пальцами, наводя на детей, сверливших его заинтересованными взглядами, сонные чары, а потом повернулся к Арианне и приготовился наложить на неё магический запрет…» Что пошло не так? Он, конечно, сильно устал к моменту, когда наводил эти чары, но был уверен, что сил хватит — она ведь просто глупая девчонка. Никакой магической мощи в ней быть не могло. Или… Рейстлин нахмурился и взвесил в руке шар, который связывал его с Утехой. Запретил себе думать о том, что в последний раз перемещался туда вместе с Крисанией и она так доверчиво прижималась к нему, искала защиты, и нежный аромат её кожи и волос — мяты и розы обволакивал его, увлекал… Нет. Нельзя об этом. Лучше вернуться мыслями к её сестре. «Видимо, Арианна умеет пользоваться магией — вот только познания у неё явно крохотные, иначе она бы сбежала от Нейвута. Карамон вон до сих пор в ужасе от того, как Нейвут заклеймил её… Варварство, конечно, но чувствую: не зря он это сделал… Так — к магии. Кхм… Если в момент, когда я накладывал магический запрет, она страстно желала, чтобы заклинание можно было обойти, если она направила на эту цель все свои силы и стремления… Да, пожалуй, с учётом того, что я устал, пока заколдовывал тех четверых слуг… у неё могло получиться». Рейстлин скрипнул зубами, обзывая себя идиотом и кретином. И как он мог не предусмотреть такую возможность! В конце концов, Крисания — избранная Паладайна, а значит, наверняка в её крови спит магия: жрецы всегда были куда ближе к чародеям, чем хотели. По крайней мере, в своё время Айгер не сомневался в этом, шутил, что если Рейстлин не будет достаточно усерден в изучении заклинаний, то отправится служить в храм. «Вечность прошла с того момента, когда Айгер так шутил… Когда Айгер вообще мог шутить», — подумал Маджере, покачав головой. Вздохнул, снова обращаясь к волновавшей его теме: итак, если в крови Крисании живёт магия, то и Арианне могла перепасть щепотка-другая. Конечно, вся эта теория построена на предположениях, однако… другого объяснения случившемуся Рейстлин не находил. Сжав шар и произнеся имя матери, выбранное в качестве ключа двадцать лет назад — под наплывом сентиментальных чувств, Рейстлин переместился к дому Карамона и Тики. Подошёл к двери и постучался, гоня прочь мысли о том, каким прекрасным и одухотворённым было лицо Крисании, когда она любовалась этим уголком Утехи, когда ещё не знала о побочном эффекте его чар… Ненадолго, но он был в её глазах почти равен богу — смог ведь спасти целую деревню от Такхизис, создать особый мир, защищённый от зла. «А, может, стоило сразу рассказать ей правду? — едко поинтересовался противный внутренний голос. — Тогда она не вывела бы из себя Карамона и ты не переживал бы, что твой увалень-брат сломает ей руку». Рейстлин скривился — он не знал, что было самым худшим в том воспоминании: опасения за Крисанию, которую грубо схватил Карамон, то, что она совсем не разозлилась на такое обращение, а погладила этого идиота по щеке (ничего возмутительнее Рейстлин давно не видел!), или то, что самого Рейстлина она намеренно проигнорировала, явно решив наказать молчанием за ложь. «Тоже мне — выискалась воспитательница! Это я старше, я должен наставлять её, а не наоборот!» — Рейст?! — удивлённо воскликнул Карамон, широко открыв дверь. — Ты что-то зачастил к нам… Затем он огляделся: — А Крисания где? Это же она решила ещё раз сестру навестить, не? — Я один. К Арианне, — грубо отчеканил Рейстлин, протискиваясь в дом мимо брата. Карамон, занявший почти весь дверной проём, явно не желал уступать Рейстлину хоть немного места. Услышав ответ, Карамон недоумённо почесал лоб: — Ты к Арианне? Зачем… И чего без жрицы? Она хорошая такая, я бы с ней поговорил ещё — очень она мне по душе пришлась. Волна раздражения прошлась по телу Рейстлина, он выплюнул, глядя в безупречное, слишком красивое и молодое лицо брата: — А Тика знает о твоей жажде душеспасительных бесед с жрицей? Может, рассказать ей о твоих тайных желаниях? Карамон насупился: — Ну и мысли у тебя. Тике Крис тоже приглянулась… А я к ней без всякого… — Карамон так широко и резко развёл руками, что стукнулся ладонью о стену, но, кажется, не заметил этого. — Слушай… ты… ревнуешь что ли? С каждым мгновением Карамон бесил Рейстлина всё сильнее. Маг смерил брата презрительным взглядом: — Не помню, чтобы жрица разрешала тебе называть её этим огрызком имени. Затем Рейстлин быстро прошёл к лестнице и направился наверх, надеясь, что найдёт Арианну там. Карамон остался внизу — кажется, он что-то ещё бормотал, но слушать его не было никакого желания. «Придумал тоже! "Крис"! Тике жрица разрешила себя так называть — ну, они женщины, решили поиграть в подружек — бывает… А Карамон-то куда?» Поднявшись наверх, Рейстлин услышал, что из той комнаты, в которой он когда-то жил с Карамоном раздаются детские голоса — кажется, мальчики ссорились из-за какой-то игрушки. «Ничего нового…» Хотел открыть дверь, но остановился, различив звонкий голос Тики: — Ну что вы? Вот же ещё одна лошадка — точно такая же! — Неправда — у него лучше! — закричал мальчишка, и Тика стала увещевать его — нежно, ласково, но настойчиво. Рейстлин не слышал раньше, чтобы она говорила с кем-нибудь столь терпеливо. «А из неё получилась бы хорошая мать». Интересно, что голоса Арианны Рейстлин не слышал. Вспомнился краткий рассказ Карамона об этой женщине — мол, Нейвута она разлюбила, детей от него не хотела… «Нам-то признаться трудно такое понять — особенно Тике. Но осуждением тут ничего не сделаешь… Ласкаем ребятишек, и вроде Ари тоже присоединяется, подхватывает. Глядишь — и полюбит своих детей». Как мать может не любить своих детей? Рейстлин не в первый раз сталкивался с подобным, но всегда недоумевал. То было точно уродство в женщине, непоправимый изъян. Мужчины часто безразличны к собственным отпрыскам, особенно если те не оправдали их ожиданий — допустим, родились недостаточно здоровыми. Но мать… «Детскую освещают лишь пара свечей, но Рейстлин, лежащий в кровати, в очередной раз подхвативший какую-то пакостную болезнь, всё равно видит счастливое лицо отца, обращённое к Карамону. Отец и брат играют на полу с деревянными солдатиками — оба заливисто смеются. Отец щупает плечо Карамона с серьёзным видом и говорит, подмигивая: — Чувствую, когда ты вырастешь, то станешь прославленным воином… Может, даже полководцем! Рейстлин сжимает губы, чтобы не просипеть своим надорванным из-за кашля голосом: "А я? А я, отец?" В комнату входит мама — её кухонный светлый передник испачкан мукой. Пекла что-то вкусное — наверняка, даст Рейстлину кусочек раньше ужина. Она всегда так делает… Мама улыбается Рейстлину самой тёплой из своих улыбок, затем склоняется к отцу, треплет его по волосам нежно: — Гилон, Рейстлин тоже тебя ждал. Давай я с Карамоном пойду в сад — соберём зеленушки к ужину, а вы с Рейстом проведёте время вдвоём. Отец неловко пожимает плечами, будто не понимая, что именно она говорит. И мама смотрит на него… вроде и с упрёком, а всё равно нежно — слишком нежно. Чем отец заслужил такой взгляд? Рейстлин никак не может понять. Только настроение каждый раз портится. — Ну… если ты так говоришь, дорогая, то, конечно». Рейстлин встряхнул головой, прогоняя видение прошлого, и наудачу толкнул дверь, в комнату, в которой когда-то жила мама. Только перешагнул через порог, как сразу встретился взглядом с Арианной — она лежала на кровати и смотрела в стену. «Хорошо, что тут всё давно переменили», — подумал Рейстлин, отгоняя мысли о дне маминой гибели. Тогда здесь было столько зеркал… Заметив его, Арианна сразу встрепенулась, присела на кровати и улыбнулась — слишком сладко. У Рейстлина возникло неприятное ощущение, точно эта женщина — большая паучиха, которая заманила его в свою паутину, а теперь готовилась насладиться трапезой. — Рейстлин, — протянула она и намеренно изящно встала с кровати. Алое платье с внушительным вырезом на груди подчёркивало её пышные формы, длинные волосы женщины свободно струились по плечам и были слегка завиты на концах. Она определённо очень заботилась о своей внешности. «Куда больше, чем о собственных детях». — Я рада, что ты пришёл, — мягко ступая, подошла поближе к нему, склонила голову набок. — Ты поссорился с моей сестрой, да? Положила руку ему на плечо: — Из-за того, что я сказала… Прости, я просто не могла удержаться. Рейстлин стряхнул её руку, спросил нетерпеливо, резко: — О чём ты? Пальцы Арианны легли ему на грудь, пробежались по чёрной ткани плаща: — Разве непонятно? Ты же так умён… Я схитрила, когда ты накладывал заклятье — пришлось постараться… желать изо всех сил, вспомнить всё, что я знаю о магии… Ты понимаешь, верно? — она легко коснулась его шеи, подбородка, прижалась всем телом, чтобы не осталось никаких сомнений насчёт её намерений. — Да, ты знаешь, чувствуешь, — шептала нежно, опаляя горячим дыханием его ухо. — Я хочу тебя, Рейстлин. С первой встречи. Я знаю… тебя влечёт к моей сестре, но она жрица — холодная, как лёд, сухая, как бесплодная пустыня… Она отшатнулась от тебя после моих слов — так быстро! А я — совсем другое дело, — она положила руку Рейстлина себе на грудь, надавила, призывая сжать пальцы. Грудь у неё была большая, тяжёлая. Ладонь Рейстлина тут же будто огнём опалило — он скривился от внезапной боли, отшатнулся. И сразу вспомнил, что Нейвут заклеймил эту отвратительную женщину. Спросил: — Хочешь, чтобы заклинание твоего покойного муженька меня убило? Она нахмурилась: — Значит, всё ещё действует… Но ты ведь можешь снять чары! Кто, если не ты? Самый могущественный, величайший… — Замолчи, — приказал Рейстлин. — Противно слушать. И хватит тереться об меня — раздражает. Мгновение она выглядела обиженной, но затем снова фальшиво улыбнулась: — Зачем же ты так, я ведь… — Хочешь меня — аж не можешь, да я уже слышал, — усмешка тронула губы Маджере. — Ты правда думаешь, что я не могу достать себе шлюху, если пожелаю? Уж поверь, подыщу себе кого-нибудь получше объедков Нейвута. Она покачала головой: — Ты не понимаешь, я… я правда… я ведь так похожа на неё. Глупая — если и было сходство между ней и Крисанией (а сейчас Рейстлин его почти не видел — подумаешь, волосы да глаза одного цвета), то сейчас оно порождало в нём вовсе не похотливые мысли. Нет. В нём не возникало ни отголоска желания — даже когда Арианна так откровенно предлагала ему себя… Совсем другой соблазн мучил Маджере — выместить на ней всю злость, всю боль и разочарование. Сломать и унизить. Растоптать. Сделать всё, что он и не подумал бы делать с жрицей. «Да я мог бы заставить Арианну страдать… Она бы заплатила за этот подлый обман, за то, что настроила Крисанию против меня… И за те слова Крисании — тоже». Рейстлин знал столько способов причинить боль человеку, столько заклинаний так и рвались с языка… Он поднял руку, на мгновение представил, как белоснежную кожу Арианны поражают язвы, как женщина валится на пол, потому что ноги её сломаны, раздроблены… Или может быть… «Ты чудовище, Рейстлин Маджере». «Да, чудовище. Но не такое ужасное, как ты думаешь». Рейстлин опустил руку и процедил: — Заткнись. Я пощажу тебя ради Крисании, которую ты использовала без всяких угрызений совести. Она заслуживает сестру получше… Арианна взглянула на него гневно, выпалила, оставив всё своё слащавое притворство: — Да что ты знаешь… Все вы горазды осуждать! — Решила говорить правду? Ну что ж, в этом я тебе помогу, — хмыкнул Рейстлин, следуя за спонтанной идеей. Он произнёс пару заклинаний: первым сковал магию Арианны — слабую, еле тлевшую, почти ничем не пахнувшую, а вот вторым… — Скажи, — он наслаждался своей маленькой выдумкой, ненадолго отвлёкшей его от тягостных мыслей. — Сильно хочешь меня? Прям с первой встречи, да? Лицо Арианны сморщилось, точно она учуяла что-то зловонное: — Тебя? Нет, конечно… Ты такой урод! И испуганно зажала себе рот. Рейстлин коротко хохотнул: — Ну кто бы сомневался! Загадка века раскрыта. Больше не глядя на эту шлюху, которая отныне была вынуждена говорить только правду, он вышел из комнаты и спустился вниз. Там по-прежнему сидел Карамон — кажется, он о чём-то размышлял (бывает же!). — Если захотите выселить Арианну из дома, не стесняйтесь! — бросил всё ещё довольный собой Рейстлин, прежде чем переместиться. Карамон смешно сдвинул брови к переносице, явно недоумевая: — Ты… с чего бы? — Ещё узнаешь, — и с этими словами Рейстлин вернулся в замок.

***

Тем же вечером Рейстлин пересмотрел свои заметки, выискивая наиболее сложный и амбициозный исследовательский проект — необходимо было отвлечься. В итоге решил заняться исследованием крови демонов: эти слуги Такхизис славились тем, что их раны заживали практически мгновенно, а отрава демонов и вовсе никогда не брала. Вот только плодились демоны мало, так что на все эксперименты с ними требовалось личное разрешение Такхизис. Вспомнив об этом обстоятельстве, Рейстлин тяжело вздохнул — идти на поклон к Тёмной богине категорически не хотелось. Однако и отказываться от заинтересовавшей его идеи — тоже. Взвесив за и против, он всё же решил запросить аудиенцию у Такхизис. Она, кажется, была довольна тем, что Рейстлин дал о себе знать — согласилась принять его через пару часов, встретила милостиво — в своей манере. Сегодня Тёмная богиня пряталась за алым маревом — не показывалась Маджере, но разговаривала с ним со всей присущей ей уверенностью. Её голос отражался от высоких мраморных сводов зала. Всё вокруг Рейстлина было чёрным, и лишь алое марево привлекало к себе внимание. — И зачем ты решил издеваться над демонами? — насмешливо поинтересовалась Такхизис. — Не издеваться. Исследовать, — повторил уже сказанное Рейстлин, вглядываясь в алое марево. Его раздражало то, что он совсем не видел лица собеседницы. Такхизис издала неопределённый звук, марево заколебалось. — Брать у них кровь разрешаю. Но не убивать… или только в крайнем случае. Одного. Рейстлин уже хотел рассыпаться в неискренних благодарностях, но Такхизис продолжила: — И, конечно, ты будешь рад послужить мне, Маджере… Верно? Пришлось заверить её в готовности сделать всё, что она пожелает. Даже слегка склониться. Какая мерзость. Из алого марева раздался такой звук, точно Такхизис щёлкнула пальцами. — Ты ведь помнишь, что вскоре исполнится двадцать один год с того дня, когда мы так славно убили Паладайна? Она дождалась, когда Рейстлин кивнул, — будто он мог забыть тот день! — и лишь потом продолжила деланно-ленивым тоном: — Устрой для меня праздник, милый Рейстлин… Его едва не перекосило от этого отвратительного обращения. «Милый»! Нашла «милого»… — Но ведь вам понравилось торжество, которое в том году организовал Дейвин. Наверняка он был бы рад снова послужить вам, — не особо веря в свой успех, Рейстлин попробовал увильнуть от гадкой необходимости развлекать Такхизис и других наместников. В конце концов, разве он уже недостаточно позабавил их, будучи безвольным палачом? — А ты что же — не рад возможности услужить своей госпоже? — тут же спросила Такхизис, и голос её был притворно сладким. Рейстлин выругался про себя — как можно было допустить такую глупую ошибку! Заверил Тёмную богиню, кланяясь ещё ниже: — Конечно, рад… Я просто пытался найти лучший вариант для вас… Теперь голос Такхизис звучал надменно и холодно: — Не стоит думать за меня, Маджере. Лучше подготовь всё к празднику. И он фальшиво поблагодарил её за оказанную честь, ощущая, как раздражение скручивает всё тело. «Только торжества в честь Такхизис мне не хватало!» — думал Рейстлин, уже вернувшись домой и давая распоряжения Даламару. Конечно, основную подготовку эльфу предстояло взять на себя… — И не забудь про наш проект, — напутствовал Даламара Рейстлин. — Завтра же приведёшь ко мне парочку подходящих демонов — будут сопротивляться, скажи им, что Такхизис разрешила. Припугни, если надо. Даламар вздохнул утомлённо: — Как скажете, шалафи… Странно. Рейстлин полагал, что ученик обрадуется новому совместному исследованию, а он отнёсся к новости о проекте без должного энтузиазма. Маджере ещё раз охватил Даламара взглядом — вид какой-то помятый, волосы уложены впопыхах, под глазами синяки, но взгляд лихорадочный… И весь он — будто только что из койки. «Вот оно что… либо прежняя подружка оказалась слишком страстной, либо новая появилась. Тьфу ты… Будто дел других нет! Ну уж я тебе задам…» Так участь Даламара была решена.

***

Дни проходили за днями… Тянулись бесконечной рекой — проект продвигался медленно, демоны артачились каждый раз, когда необходимо было сдать кровь, и ужасно надоели Рейстлину. Подшучивания над Даламаром тоже приелись. Вообще будни были отвратительно однообразными, серыми, а все, кому не повезло находиться рядом с Маджере, лишь раздражали. — Вам бы успокоительных травок попить, — не выдержал однажды Даламар, когда Рейстлин метнул в него огненным шаром за то, что он налил в пробирку слишком много густой тёмно-синей демонской крови. Даламар легко отбил шар, но выглядел уязвлённым. Он поправил растрепавшиеся волосы, случайно обнажив свои остроконечные уши, а затем серьёзно взглянул на Рейстлина: — Шалафи, я, конечно, лезу не в своё дело, но в последнее время с вами творится что-то ужасное. Вы то гневаетесь из-за ерунды, то будто в облаках витаете, и судя по вашему виду, вы вообще перестали спать. — Всё это и правда не твоё дело, — отрезал Рейстлин и приказал, чтобы опять не сорваться на ученике. — Оставь меня. Даламар окинул его обеспокоенным взглядом, но всё же ушёл. И правильно… Целее будет. Рейстлин со вздохом опустился на стоявший перед камином серый диван — очередной, раздобытый Тенью. Каждый день он убеждал себя в том, что не ждёт, когда Крисания даст знать о себе, воспользуется кольцом. И если при свете бессильного солнца самообман хоть как-то держался, то с наступлением ночи слабая иллюзия распадалась на куски, осыпалась к ногам Рейстлина, точно разбитое стекло — и ранила, ранила… Как могла жрица столь халатно отнестись к своей миссии? Неужели даже во имя Паладайна не собиралась сотрудничать с тем, кого заклеймила чудовищем? Рейстлин размышлял вновь и вновь. Строил теории. Злился. Проклинал… И скучал. Ужасно скучал, что пугало и раздражало одновременно. Как оказалось, избавиться от напоминаний о Крисании было невозможно. Рейстлин запретил подавать себе на завтрак кашу с голубикой, давно велел перестелить простыни на своей постели, самолично испепелил чашку, из которой Крисания обычно пила чай… Но всё это не имело смысла. Он скучал по её прикосновениям, по нежному голосу, по той заботе, которую она ему дарила, по особому пониманию, возникшему между ними. Всё это нельзя было уничтожить. И Рейстлин мучился ужасно, раз за разом повторяя: «Она сама должна сделать первый шаг. Сама». Но Крисания молчала. Не только срывала свою миссию по возвращению Паладайна, но и планам Рейстлина по превращению в бога мешала. Проклятая жрица! И что ей стоило дотронуться губами до кольца? «Гордячка! Настолько презирает меня теперь?!» Спать и вовсе было невозможно. Рейстлин допускал, что его будут терзать уже привычные сладострастные сны с Крисанией, но не был готов к видениям совсем другого рода. В этих ночных фантазиях Крисания нежно улыбалась ему и говорила прочувствованно, убедительно: — Я всё понимаю, Рейстлин. Каждый твой поступок, даже самый ужасный, логичен и ясен. Тебе пришлось предать Нейвута. И ты не мог иначе спасти его, точнее моих, родных от казни, кроме как пожертвовать слугами. Досадно, но необходимо. Она ласково пожимала руку Рейстлина и твердила: — Другие считают тебя чудовищем, но не я. Произносила с должным раскаянием: — Прости, что не поверила тебе. Я должна была, не раздумывая, принять твои слова как истину. И он, умиротворённый, счастливый, торжествующий, тянулся к ней, готовился принять Крисанию в свои объятия… а она исчезала, растворялась, и Рейстлин просыпался, тяжело закашливаясь, слыша вновь и вновь: «Ты чудовище, Рейстлин Маджере. Какое же ты чудовище…». Другой, часто приходящий к нему сон был ещё хуже: Рейстлин попадал в дом своего детства — видел его таким, как в те давние годы. Он проходил по лестнице наверх и сразу слышал плач — надрывный, тоскливый, нескончаемый. И каждый раз он хотел уйти, сбежать прочь… но не мог. Против своей воли он толкал дверь в ту комнату, из которой доносились жалостливые, горестные звуки, и видел мать. Она лежала на кровати, свернувшись клубочком — беззащитная, безвольная, убитая горем. Рейстлин отчётливо видел след от подушки на её щеке. Видел страдание в её заплаканных глазах. Заметив, Рейстлина она слабо улыбалась, но тут же всхлипывала вновь. Тянула к Рейстлину руки, выдыхала: — Тоже… скучаешь по папе? И ему оставалось только кивнуть, потому что он не мог разбить её сердце — то, что осталось от её сердца после гибели мужа — правдой. Рейстлин не скучал по отцу. Но он обнимал маму нежно, крепко, гладил её по спутавшимся волосам. А она продолжала плакать и причитать: — Как же мы будем без него… Как я буду… — и будто забывая, что обращается к сыну, а не к мужу, шептала. — Любимый, любимый… Это протяжное, тоскливое и обречённое «любимый, любимый» преследовало Рейстлина и после пробуждения. Он знал, помнил — то был не совсем сон, а воспоминание. То воспоминание, которое ему хотелось похоронить поглубже в памяти. Вовсе забыть. Вид убитой горем матери был непереносим… За что она любила отца? Маджере не хотел думать об этом. Глядел на беспросветное ночное небо и невольно вспоминал о том, как радовался, когда мать наконец вернулась к жизни… Глупый мальчишка. Не знал тогда, что мама, разуверившись в милости Паладайна, решила обратиться к Тёмной богине. «Может, она, сама того не признавая, хотела умереть? Не могла жить без этого неудачника? Нет… конечно, нет. У неё был я. Был Карамон — в конце концов. И всё же… так любить — какое безумие! Какой неоправданный глупый риск… Люди будто сами призывают смерть на свой порог, когда решаются на подобное». Он покачал головой и сделал пару глотков отвара. Ночь тянулась и тянулась — одинокая, пустая, бессмысленная. Он скрипнул зубами от бессильной злости, когда перед глазами встала картина прошлого: он просыпается среди ночи, а Крисания спит рядом с ним на маленьком диване — хрупкая и прекрасная, не так давно придумавшая небольшой, но хитрый план, чтобы позаботиться о нём. Мог ли он представить тогда, как скоро всё это обернётся небылицей… Нет, конечно, нет. «Да что же такое! — Рейстлин стукнул кулаком по кровати. — Можно ведь подумать о чём-то другом?!» «Можно, но только при свете дня», — ухмыльнулся Айгер в его голове. Рейстлин нахмурился. Внезапно в голову пришла идея. «Чем чаще ты становишься драконом, тем меньше в тебе остаётся человеческого». Вот что однажды говорил настоящий, живой Айгер — и был прав. Рейстлин сам испытал силу драконьего забвения после смерти учителя. «И как я раньше не подумал!» — он поспешно призвал кольцо и переместился на поляну для обращения.

***

Расправив мощные крылья, Рейстлин устремился в небо. Ночной воздух проходил по чешуе приятной прохладой, мгла вокруг ничего не скрывала — будучи драконом, он прекрасно видел в темноте. Весь мир был перед ним как на ладони. Впервые за долгое время Рейстлин наслаждался спокойствием и ощущением абсолютной, безграничной свободы. Он летел вперёд и вперёд, рассекая крыльями воздух, чувствуя себя могущественным и величественным королём этого мира. Сейчас ему даже становиться богом не хотелось — он и без того был владыкой неба и земли, морей и гор. Вот только… куда он, собственно, летел? Рейстлин недоумённо вгляделся в ночную мглу — под ним раскинулся полуголый умирающий лес, снег укутывал деревья, точно саван. Ничего особенного. Однако какое-то смутное, плохо осознаваемое, но властное чувство заставило его опуститься ниже. Присмотреться и… «Крисания?!» Она сидела на холодной земле, привалившись спиной к дереву и… спала. Спала в лесу, не дойдя немного до своего дома. Спала, рискуя замёрзнуть и умереть. Он едва сдержался, чтобы не зарычать: с ума она что ли сошла?! Он не позволит ей так глупо лишиться жизни. Рейстлин плохо понимал, что делает — его пугало то, насколько сильным было беспокойство за Крисанию. Его буквально скручивало и переворачивало. В голове билась одна мысль: «Защитить. Спасти. Согреть». Прежде чем он успел придумать, как поступить, золотистая аура сорвалась с его когтистых лап и устремилась к Крисании — окутала её и тут же начала согревать. И сразу по большому драконьему телу Рейстлина разлилось тепло: он знал теперь, что Крисания точно не замёрзнет. Беспокойство улеглось, но не полностью — в лесу ей грозили и другие опасности. Он присмотрелся к Крисании — маленькая человеческая женщина, такую легко обидеть, такую нужно постоянно защищать, а то мало ли что случится… Но она была смелой и доброй, и очень нежной. И пахла восхитительно. Она была нужна ему. Несомненно. И он обратился к Крисании мысленно, зная, что она обязательно услышит — они ведь выбрали друг друга: «Просыпайся, милая». И как силён был соблазн спикировать вниз, схватить женщину и унести её к себе! Да, именно так и стоило поступить. В замке она была бы в безопасности… или можно поселить её в пещере — он нашёл бы подходящую. «Нет», — мысленно запротестовал Рейстлин, борясь с чем-то странным и новым в себе. Он быстро поднялся ввысь и полетел к своему замку. Оглядываться было нельзя — ведь так хотелось передумать. …случившееся сильно взволновало Маджере. В первую очередь он мысленно ругал жрицу за глупое, самоубийственное решение поспать в лесу на морозе. Он всё силился понять, что заставило Крисанию поступить так — и не мог. Очевидно, она сильно устала, поэтому и прикорнула под деревом, не дойдя до дома, но… зачем так изнуряла себя?! «Разве не могут эти проклятые страждущие обойтись без неё?» Пришлось даже прибегнуть к слежке, чего Рейстлин пытался избежать все прошедшие, бесконечные дни. А что ему оставалось, если Крисания так пренебрежительно относилась к собственной жизни?! Будто забыла, что она избранная Паладайна и у неё есть миссия… Следили за Крисанией, конечно, животные и птицы. Поэтому теперь Рейстлин знал, что жрица и правда не жалеет себя: проводит дни то в одной деревне, то в другой — везде пытается помочь, быть полезной. И деньги для себя продолжает зарабатывать… «Вся в заботах, вся в делах! Неудивительно, что у неё не хватает времени поднести к губам кольцо… Видимо, решила не возвращать своего жалкого бога в этот мир, а справиться без него, самостоятельно сделать мир лучше! Не ожидал, не ожидал». Рейстлин раздражался больше обычного — не мог сказать, что вообще в этой жизни его не бесило. Всё было отвратительно, ужасно и глупо. Даже библиотека разочаровала… Он не смог с первого раза найти там ответ на мучивший его вопрос: что произошло в ту недавнюю ночь, когда он обратился в дракона? Почему он полетел к Крисании, как нашёл её? И что это были за мысли такие… странные, животные. «Схватить, унести… хорошо, что я смог сдержаться!» Ответ нашёлся лишь через неделю поисков — под грудой книг о драконах и оборотничестве Рейстлин отыскал небольшую рукопись какого-то исследователя-энтузиаста. Имя учёного не сохранилось, но он заверял, что знал множество волшебников, обращавшихся в драконов. «Множество… скажет тоже!» — хмыкнул Рейстлин, который поздним вечером расположился на диване у камина и листал рукопись со скучающим видом. Он не ожидал, что небольшая пачка листов сможет ответить на его вопросы, но внезапно для себя ошибся. Уже через полчаса чтения Рейстлин выцепил взглядом важную фразу: «Широко известно, что, превращаясь в драконов, маги теряют свою человечность. Действительно, когда волшебник обращается в ящера, он больше не скован нормами морали — просто не понимает их. Представления о добре и зле стираются. Зато проявляются первобытные, драконьи инстинкты — они связываются с желаниями самого волшебника. Так желание убить врага становится непреодолимым, особенно если речь идёт о кровной мести». Дальше автор подробно расписывал все случаи, когда драконы-маги убивали своих врагов. Повествование это было довольно однообразным и чересчур морализаторским. Рейстлин не сдержался и пару раз зевнул. Затем всё же вернулся к чтению: «Также драконами-магами руководит плотское желание. Точнее даже — стремление защитить женщину, к которой они испытывают это желание». Рейстлин скрипнул зубами. «Дракон будто бы ставит своей целью защитить женщину, которая важна для него в его человеческой ипостаси. Это становится приоритетом — такую женщину дракон найдёт, где бы она ни находилась и спасёт от любой беды. Иногда дракон-волшебник может переусердствовать — например, заточить возлюбленную в пещере или башне. Но, как правило, заточение это не длится долго, ведь он сразу чувствует, что женщина несчастна и пытается исправить свою ошибку». Автор основательно углубился в тему защиты возлюбленных, посвятив ей несколько страниц. Дальше он, кажется, писал о защите детей… Затем заключал: «Для тех, кто дорог магу в его человеческой форме, никакой опасности маг-дракон представлять не может. Скорее — наоборот: с ними, особенно со своей женщиной и детьми, он будет мягче, добрее, чем в человеческой ипостаси. Драконы очень свирепы, но если открывают кому-то своё сердце, признают своим, то берегут такого человека как зеницу ока. Эта особенность драконов влияет и на магов, которые тем или иным образом превращаются в сих благородных ящеров». Рейстлин закрыл глаза — как же он устал. Теперь, оказывается, и в драконьей форме ему не удастся скрыться от Крисании. Что за напасть… «И не возлюбленная она для меня… Никогда ею не станет. И раньше такого не могло случиться, а уж теперь… Она ненавидит меня. Презирает. Вон якшается со своими больными и несчастными — вся утонула в этих заботах. И забыла обо мне. Да, даже о боге своём забыла!» В разгар очередного приступа злости Рейстлин вдруг почувствовал прикосновение к щеке — будто кто-то оставил на его коже короткий, лишённый ласки поцелуй. Маджере вздрогнул… «Конечно же, это Крисания. Никто, кроме неё, не может позвать меня так. Но это значит… значит, жрица одумалась?» Он хотел тут же откликнуться на зов, перенести Крисанию в свой кабинет, но одёрнул себя. Укорил. Нельзя вести себя точно мальчишка — пусть подождёт, помучается. Поймёт, что он занят… Ещё одно прикосновение. И снова. Снова. Это уже походило на крик о помощи — Рейстлин встревожился. Что если Крисания попала в беду? «Она бы не стала звать меня. Я же чудовище… Она знает теперь, как я решаю проблемы — не осмелится просить о подобном. Нет, дело явно в том, что перед сном жрица попыталась помолиться своему богу и почувствовала угрызения совести. Что же… ей ещё придётся упрашивать меня продолжить миссию. Надеюсь, она готова к столь смиренной роли». Кривая, злобная улыбка рассекла лицо Рейстлина — он наконец ответил на зов Крисании: потянулся к ней сквозь пространство и переместил в свой кабинет. «Посмотрим, что она решится мне предложить».