О зимней стуже и о летнем ветре

Крисания потрогала лоб Аши, затем попросила девочку открыть рот и высунуть язык — хотела убедиться, что горло уже не отливает тревожно-алым. — Ну всё-всё? Я здорова? — шёпотом спросила девочка, застучала ножками по топчану, на котором сидела. С надеждой посмотрела на Крисанию. Жрица мягко улыбнулась и погладила Ашу по коротким светлым волосам, больше напоминавшим пух, — слишком худая и маленькая для своих семи лет, с прозрачно-голубоватой кожей девочка вызывала у Крисании жалость. Жрица молилась Паладайну не только о выздоровлении Аши от болезни, атаковавшей бедняжку около недели назад, но и за долгую жизнь для неё. «Такая слабая… Сердце за неё болит». Отец девочки — угрюмый бородатый Вейн — вопросительно посмотрел на Крисанию, ожидая, когда она ответит дочери и ему заодно. — Болезнь покинула Ашу, но здоровье её по-прежнему очень хрупко, — сказала Крисания, скользя взглядом по серым стенам жилища, почти лишённого мебели. Сложно было не заметить липкие пятна на столе или паутину, затянувшую один из углов комнаты. Чувствовалось, что хозяева не только очень бедны, но и о доме своём совсем не заботятся. Очевидно, Вейну, полгода назад оставшемуся вдовцом с тремя детьми, было не до того. Вот и сейчас он нахмурился: — Ну как всегда… — пробормотал Вейн и с упрёком взглянул на дочь. — Нежилица ты у меня, Аша, да всё не помрёшь никак! Крисания решила ничего не отвечать Вейну — она верила, он любит дочь, а грубые, ранящие слова говорит, чтобы не выдать собственного беспокойства за неё. Жрица привлекла к себе девочку, обняла и поцеловала в лоб — в руках Крисании Аша казалась совсем тонкой, невесомой, будто вовсе ненастоящей. — Вот возьми — купи что-нибудь вкусное себе и братьям, — сказала Крисания, вкладывая в маленькую голубоватую ручку Аши две монеты, которые заработала накануне. Девочка благодарно улыбнулась. Вейн кивнул Крисании. Может, он и хотел что-то ещё сказать жрице, но вдруг в дверь дома заколотили, раздался голос: — Крисания тут?! Крисания! Жрица не сдержала раздражённого вздоха — она старалась лишний раз не открывать никому в Веле своего имени. Однако Рена вошла в число тех, кому жрица доверилась… И вот — Рена поделилась секретом со своим сыном, а он решил, что звать Крисанию во всеуслышание — отличная идея. «Не хватало ещё быть схваченной прислужниками Такхизис! Что если они снова отведут меня к Маджере?.. Или не к нему?» Второе предположение было страшнее первого, хотя Крисания и твердила себе, что никакой разницы нет: Маджере ненавидит её, проклинает и… — Крисания! Жрица распахнула дверь — как и ожидала, увидела перед собой Тея, лицо которого было искажено беспокойством. Вечерний полумрак скрывал его долговязую, нескладную фигуру, холодный ветер трепал длинные кудрявые волосы. — У Леи начались роды! — выпалил Тей и растерянно, как-то по-детски добавил. — Мама сказала звать тебя, вот я и… Очевидно, тема родов смущала тринадцатилетнего юношу, пусть обычно Тей и пытался казаться взрослым. Даже пробовал двусмысленно шутить с Крисанией! Рена, когда услышала о «подвигах» сына, рассмеялась, но пообещала устроить ему трёпку. — Я сейчас приду, — сказала Крисания. Новость о начале родов у Леи была ожидаемой, но всё равно пугающей. Ребёнок не перевернулся правильно, а Крисании так и не удалось найти в Кайтасе знающую повивальную бабку в помощь… Жрица боялась того, что могло произойти. — Живите в согласии, — напутствовала Крисания Вейна и его маленькую дочь, прежде чем уйти. Аша помахала Крисании ручкой, Вейн предпочёл не прощаться — он уже давно жевал сухарь, сидя на топчане рядом с дочкой и глядя в пустоту перед собой, жрицы для него будто вовсе не существовало. Выйдя за порог, Крисания безмолвно попросила Паладайна приглядеть за этими несчастными людьми, а потом повернулась к Тею: — Пожалуйста, больше никогда не называй моего имени вслух. Тей, уже пришедший в себя и явно довольный тем, что отыскал Крисанию, произнёс с улыбкой: — Почему это? У тебя очень красивое имя… — Какой же ты ещё маленький, — не выдержала Крисания, быстрым шагом направляясь к дому Леи и Берлема. Тей, конечно, тут же насупился, запротестовал, чем рассмешил жрицу — немного поднял ей настроение. Крисания очень устала — весь день провела в заботах, теперь же предстояло принять сложные роды. «Небесный Отец! Великий Паладайн! Не оставь меня без поддержки! Помоги!» — взывала она, уже не вслушиваясь в легковесную болтовню Тея. Прикусила губу, чтобы не охнуть от боли, когда резко наступила на камень — туфли совсем прохудились, кажется, будет дырка. Но посмотреть, есть ли на ступне ранка, времени не было. Дверь дома Леи ей открыла взволнованная Рена. На сына она не обратила никакого внимания, а вот Крисанию тут же взяла за руки: — Хорошо, что ты здесь. Схватки начались недавно, но какие-то слишком болючие… Лея вся кряхтит, кривится. Жаль её очень. — Она в спальне? Рена кивнула: — Пытается ходить, да тяжело ей это даётся. — Берлем ей помогает, наверное? Тут Рена поморщилась, точно ей и самой внезапно стало больно: — Куда уж там… В Кайтасе он. — В Кайтасе? — удивлённо переспросила Крисания, которая, разговаривая с Реной, постепенно, маленькими шажками, подходила к спальне, где её ждала роженица. Расстояние от входной двери до этой комнаты вообще-то было крошечным, но Крисания хоть и стремилась поскорее попасть к Лее, хотела довести разговор с Реной до конца. Она не понимала, как Берлем мог уйти в Кайтас… «Мы ведь недавно говорили о том, что роды скоро начнутся и для Леи будет важна его поддержка». Рена тем временем подошла к Крисании, оттащила её от двери в спальню и быстро зашептала прямо в ухо: — Да он всегда так делает. Очень боится оказаться дома в день родов. Потом, правда, каждый раз клянётся, что это всё случайно, что он хотел быть рядом… — Рена сплюнула. — Уж на что отец Тея был подонком, но пока наш малец из меня вылезал, он со мной оставался, а этот… — Я думала, Берлем — хороший муж, — произнесла удивлённая Крисания. Её, конечно, до сих пор настораживал вопрос Берлема о том, как сделать так, чтобы у них с Леей больше не было детей, но жрица списывала его на отчаяние человека, вынужденного кормить семью в суровых условиях. К тому же Крисания верила, что Берлем ещё одумается. На её слова Рена только махнула рукой. Крисания знала теперь, что это отец Тея — короткое время бывший мужем Рены — выбил ей глаз во время одной из ссор. Рена не осталась в долгу и отрезала ему пару пальцев. На том их союз и распался. Так что к супружеству Рена относилась скептически и больше ратовала за свободные связи. Крисания оставила попытки её переубедить. — Я заберу детей к себе, — сказала Рена после небольшой паузы. Крисания благодарно кивнула, добавила: — Я уверена, Берлем не хотел уходить, просто пришлось… И сейчас уже спешит домой. Рена хмыкнула и похлопала Крисанию по плечу: — Пусть будет по-твоему, девочка. Лучше помоги ей. И Крисания обещала. …схватки терзали Лею уже больше суток. Она искусала губы в кровь, пытаясь скрыть от Крисании, насколько ей больно, но жрица и без того всё понимала. Увы, Крисания могла дать несчастной лишь немного обезболивающего отвара — в больших дозах он мог навредить ребёнку. Крисания пыталась помочь Лее другими способами: делала ей массаж; попеременно то укутывала её теплым одеялом, то прикладывала к пояснице смоченное холодной водой полотенце — она помнила, что такие температурные перепады в некоторых случаях помогали облегчить боли при схватках. Ещё Крисания настаивала на том, чтобы Лея ходила с ней по комнате. Роженица слушалась, но передвигалась всё медленнее, тяжелее. Наконец Лея пробормотала, её пухлое, милое лицо скорчилось от страданий: — Не могу… больше, — и повалилась на кровать, подвывая. — Почему… почему… по… Все прежние роды Леи были куда более лёгкими — по крайней мере, так она говорила Крисании, пока ещё могла связно изъясняться. — Лея, Лея… — позвала встревоженная Крисания, мгновенно оказавшись рядом с женщиной. Приложила ладонь ко лбу Леи и вздрогнула — такая горячая… — Давай ещё раз помолимся Паладайну, — предложила Крисания. Она отвела со лба роженицы мокрые от пота рыжеватые волосы. Затем приложила к пылающей жаром коже холодное полотенце. Лея слабо кивнула: — Ты такая… добрая, Крисания… я верю… — Лею скрутило от боли, она вцепилась в руку Крисании, переживая очередную схватку, которая ни к чему не вела. — Верю… ты спасёшь меня и ма… лышку. Лея не сомневалась в том, что у неё будет девочка. Крисания вздохнула: она бы тоже хотела обрести такую уверенность… Хотела бы точно сказать Лее, что роды завершатся благополучно. Но не могла. Крисанию пугало то, что ребёнок так и не перевернулся, что схватки затягивались, но Лея толком не раскрывалась. Да ещё теперь этот слишком сильный, изматывающий жар у роженицы… Пытаясь отогнать дурные мысли, тревожные предчувствия, Крисания произнесла: — Всё в руках Паладайна. И когда эти слова прозвучали, жрице стало ещё хуже. Странное чувство терзало её: она одновременно верила в сказанное и не верила… «Твои сомнения могут погубить Лею, — укорила себя Крисания. — Пусть люди наделены свободной волей, но ведь Паладайн всё равно заботится о нас…» Но тут же возразила себе мысленно: «Такхизис изгнала его из этого мира — разве может он, как прежде, заботиться обо всех страждущих? Ты и сама знаешь ответ — столько страданий видела, столько смертей. И… если бы Паладайн мог помочь каждому, то он не позволил бы тем ужасным людям совершить насилие… над твоей матерью, не допустил бы смерти Лилии… Всё было бы иначе — и у них, и у всего мира. Но Паладайн сейчас недостаточно силён, он явил чудо, чтобы спасти тебя, однако, кто знает, чего ему это стоило… и ты ведь знаешь теперь, что даже в лучшие свои дни он не даровал каждому человеку счастья». Откуда этот жестокий голос? Эти горькие мысли? Было ощущение, что все прошедшие дни что-то мрачное, беспощадное зрело в душе Крисании, а теперь изливалось на неё, затапливало разум. «Паладайн недостаточно силён! Да раньше я о таком и подумать не могла, а теперь это кажется столь правильным, чуть ли не единственно верным. Ведь он был сражён, изгнан… О, что же со мной происходит? Что если недостаток веры во мне погубит бедную Лею и её дитя? Что делать? Как стать прежней…» От внутреннего спора Крисанию отвлекла Лея, она сказала тихо: — Ты… предлагала… помолиться. — Да, прости. И Крисания, пытаясь забыть о собственных терзаниях, обратилась к Небесному Отцу. …тянулись минуты, обращаясь в часы, но ничего не менялось. Только Лее становилось всё хуже. Она уже не пыталась скрывать боль — то выла, комкая простыни, то жадно припадала к кружке с водой, поданной Крисанией. С постели не вставала — сил совсем не было. Вернувшийся домой Берлем некоторое время с ужасом смотрел на покрасневшее, залитое потом лицо жены, на её сбившиеся в колтуны волосы, на прикрытое лишь тонкой ночной рубашкой болезненно-алое тело, на котором так отчётливо проступали синие дорожки вен, затем произнёс: — Бедная… — поцеловал руку Леи и впился взглядом в Крисанию, сказал требовательно, почти зло. — И долго ей ещё страдать?! Ты должна что-то сделать! — Не кричи, — попросила Крисания. — Лея и без того тревожится. — Берлем… милый, — простонала Лея и затихла. Он погладил её по волосам, подождал, явно надеясь, что она скажет что-то ещё. Но Лея молчала. Берлем сдвинул брови к переносице, затем кинул последний печальный взгляд на жену и отошёл к двери. Прежде чем выйти из комнаты произнёс, придавливая Крисанию каждым словом: — Помоги ей, жрица. Она тебе верит. Крисания нервно сглотнула, кивнула Берлему. Стоило сказать: «На всё воля Паладайна». Но она не смогла. И без напоминаний Берлема Крисания знала, что Лея ей верит, что нужно скорее решать, чем помочь роженице и ребёнку… Крисания присела на кровать Леи, которая в перерывах между схватками, задрёмывала от бессилия. «Что я могу сделать для неё? Все мои отвары тут бесполезны… — Крисания кинула взгляд на столик, где были разложены склянки. — Успокаивающий, сонный, обезболивающий, кровеостанавливающий… Всё не то! Не то… Ребёнку пора бы уже появиться на свет. Но как? Как… Лея совсем ослабела — она не сможет разродиться, тем более что дитя пойдёт не головкой… А значит…» Крисания тяжело вздохнула. Усталость и на неё давила, уговаривала закрыть глаза и поспать немного. Но она не могла. Не могла! От неё зависели две жизни. «И уже рождённые дети Леи! Как они будут без матери? Нет… даже подумать о таком страшно. Но как помочь ей?!» Лея снова слабо застонала — её полное тело сотряслось от боли. Кожа роженицы блестела от пота, рыжие спутанные волосы в мерцании свечей напоминали языки пламени и выглядели зловеще. Точно Лея сгорала заживо на глазах у Крисании. Страшно… так страшно… «Если бы я только могла как-то достать из неё ребёнка. Если бы я видела сквозь плоть… Если бы существовало столь сильное обезболивающее… Если бы можно было залечить разрезы почти мгновенно…» Крисания вздрогнула — ответ уже пришёл ей на ум. Такой очевидный и невозможный. Она обхватила ладонью кольцо, которое по-прежнему носила на манер кулона — на шнурке, обвивавшем шею. Нельзя. Конечно, нельзя обращаться к Маджере. Он не поможет. Только высмеет и унизит. «А если поможет, то какова будет цена?.. Нет, разумеется, я скажу, что если кто-то должен будет умереть за Лею и её ребёнка, то такая помощь мне не нужна. Но вдруг… вдруг». Руки похолодели, а щёки наоборот загорелись огнём. Крисания встала с кровати и прошлась по комнате — из угла в угол, туда-сюда. Поморщилась, ощутив боль в повреждённой ступне. За прошедшие дни она не раз говорила себе, что нужно связаться с Маджере ради миссии, ради возвращения Паладайна. Но так и не смогла. Стоило только вспомнить ужасную сцену, развернувшуюся между ними, как сердце изнывало от тоски и боли, как вся решимость испарялась, и можно было, сколько угодно наказывать себя плетью или корить за малодушие — она была не в силах дотронуться до кольца губами, дать знать Маджере, что хочет поговорить. Потому что она не хотела. Или хотела. Или… Всё было так сложно! Крисания вновь и вновь убеждала себя в том, что Маджере отныне ненавидит её, что он не станет помогать… Но теперь. «Пусть он проклянёт меня, пусть высмеет за то, что я вообще обратилась к нему… Однако я должна попытаться. Должна. Иначе они погибнут». Мысли становились всё лихорадочнее, разрывали голову. Крисания мимолётно укорила себя за то, что так и не решилась связаться с Маджере ради Небесного Отца, но собиралась сделать это для Леи. «Я веду себя не как избранная. Я… ах, неважно! Сейчас это неважно! Дело в другом — мне нечего предложить Маджере в обмен на его помощь. Самая дорогая вещь, которая у меня есть, это кольцо, подаренное им же. Что за ирония!» Ещё один стон Леи. Ещё несколько упущенных минут… «Нет. Так не может продолжаться. Её муки невыносимы… И ребёнок! Ребёнок может умереть, не родившись! Как страшно… — Крисания остановилась посреди комнаты, почти поднесла кольцо к губам. — Пусть Маджере сам решает, что с меня взять. Он чёрный маг, он должен знать, какую плату берут в подобных случаях… Лишь бы помог!» Крисания сказала Лее, что может исчезнуть на некоторое время, но обязательно вернётся. Роженица ничего не ответила — и это сильно испугало жрицу. Она скорее поднесла кольцо к губам. Поцеловала бриллиантовую звезду. И снова… снова… Крисания не могла сказать, сколько раз касалась губами звезды — Маджере не отвечал, и каждая секунда промедления казалась Крисании вечностью. Её сковал страх. Вдруг он вообще не отзовётся? Что делать, что же тогда делать… И тут она почувствовала, как знакомая сила отрывает её от пола…

***

Жрица возникла посреди его кабинета и тут же произнесла, почти выкрикнула: — Маджере! Она выглядела такой измождённой — глубокие синяки под глазами, слишком бледное лицо. И похудела сильно… он уже замечал это по донесениям своих крылатых шпионов, но теперь увидел ещё яснее — жёлто-серое платье с чужого плеча болталось на Крисании, подчёркивало неестественную, пугающую хрупкость её тела. И цвет ткани ей не шёл — придавал болезненности. Волосы Крисания перевязала серой тонкой верёвкой — наверное, чтобы не мешали, но всё равно нельзя было не заметить, что чёрные пряди давно не мыли и не расчёсывали. С болью в сердце — внезапной, острой — Рейстлин осознал, что Крисания не была красива сейчас. Скорее — наоборот: могла сойти за дурнушку. И всё же… «Она так нужна мне. Если бы она…» Позаботиться о ней — вот чего хотелось Маджере больше всего. Мысли об отмщении отошли на второй план, казались глупыми и неважными. Будто кто-то нашёптывал ему на ухо: «Прояви доброту, будь с ней ласков. Возможно, тогда она увидит в тебе не чудовище, а…». И Рейстлин ясно представил, как прижимает Крисанию к себе и переносит в свою спальню, укутывает одеялом и велит слугам подать лучшие блюда. Она бы полулежала среди подушек, ела всё, что хотела, а потом уснула. «Я бы влил в неё отвар с корицей, а потом оберегал её сон». Нет. Нет. Рейстлин отвернулся на мгновение, отшатываясь от собственной слабости. Необходимо прийти в себя. Вспомнить. «Ты чудовище, Рейстлин Маджере». Крисания уже один раз не оценила его доброту, наплевала на всё, что он делал ради неё. Она не заслуживала заботы. Рейстлин нацепил самую гадкую из своих ухмылок и взглянул на жрицу: — Как невежливо… а где приветствие, жрица? Почему не спрашиваешь, как мои дела, не интересуешься моим здоровьем? Ты, видно, совсем одичала с нашей последней встречи. Она не подхватила его едкий тон, произнесла нарочито спокойно, пытаясь не выдать столь очевидного волнения: — Здравствуй, маг. Я решилась побеспокоить тебя, потому что возник вопрос… жизни и смерти. Мне нужно… Маджере перебил её: — Так, ты здесь не ради своего бога, своей великой миссии? — вздохнул театрально. — Я разочарован. — Ре… — под его холодным взглядом она осеклась, потом заговорила снова — уже быстрее, запальчивее. — Маджере, я понимаю твоё негодование. Давай обсудим всё это позже, пожалуйста. А пока… Крисания сделала шаг к нему. И ещё один. Рейстлин видел, как она напряжена, какое беспощадное волнение её терзает. Но он не собирался облегчать ей задачу — стоит лишь немного поддаться взгляду этих прекрасных и печальных серо-голубых глаз, как он забудет о своей обиде. Забудет, что она виновата перед ним. — Кем ты себя возомнила, жрица? Отвлекаешь меня от дел, диктуешь, о чём и когда мы будем говорить… Я сейчас отправлю тебя домой — и всё. Рейстлин не собирался выполнять свою угрозу, но произнести её вслух, почувствовать своё преимущество, свою власть было приятно. Он, правда, не ожидал, что Крисания отреагирует так сильно — она вдруг побледнела ещё больше, хотя, казалось, это было невозможно. — Нет! Только не домой… Маджере! — подошла совсем близко, поймала его взгляд, бередя душу своим отчаянием. — Лея… та роженица может умереть. И ребёнок — тоже. Она не может разродиться… и… я хотела узнать, есть ли способ — точнее можно ли спасти их с помощью магии так, чтобы при этом никому не пришлось расплачиваться жизнью? Я придумала кое-что, но мне нужны твои силы. И я… Она говорила всё быстрее и быстрее, потом, видимо, неосознанно, схватила Рейстлина за рукав мантии: — Маджере, ответь! Если можно… без жертв, то помоги… Помоги и проси взамен, что хочешь, — вдохнула резко. — Не у них. У меня. Крисания замерла, ожидая его ответа. Рейстлин опустил глаза к её руке — тонкой, неестественно-белой, с отчаянием сжимавшей его рукав… Просит, умоляет о помощи, а потом наверняка опять отвернётся, осудит, заклеймит. Все святоши так поступают. Тут мог быть только один ответ: — Помнится, ты назвала меня чудовищем, жрица. Разве чудовища помогают кому-то? Ступай прочь и найди кого-то, кому не всё равно. — Они умрут, Рейстлин, — шепнула Крисания, и столько страдания, столько боли было в её голосе, что он всё же встретился с ней взглядом. — Если ты не поможешь, они умрут. Она вздохнула: — Уже и без того столько времени прошло… Лея наверняка очень волнуется, — потом вдруг отпустила его рукав, но завладела ладонью, сжала. — Я помню, что назвала тебя чудовищем, Рейстлин. Но и то, как ты заботился обо мне, тоже помню. Скажи, что сделать… что мне сделать, чтобы ты забыл свои обиды и помог мне в благом деле? Хочешь, я встану на колени? Рейстлин вздрогнул, когда Крисания поднесла его ладонь к своим губам и оставила на пальцах лёгкий поцелуй, затем её ноги будто сами по себе подогнулись, и она была готова… Ещё совсем недавно Рейстлин хотел, чтобы она умоляла его, чтобы проявила смирение, но теперь… Теперь он подхватил её за руку, обнял за талию, не давая унизиться. — Не надо, — произнёс он властно, ощущая, что спасает Крисанию от чего-то. От самого себя. Мгновение — и она обмякла в его руках, прижалась крепче, лишая его остатков брони, завоёвывая и поглощая. От Крисании пахло травами, ярче всего, как всегда, мятой — наверняка готовила для этой роженицы разные отвары. «Точно. Роженица». — Магия далеко не всегда требует чьей-то смерти. Уверен, твоей роженице и её ребёнку можно помочь, не обрекая никого на гибель… Но нам надо спешить, — произнёс Рейстлин, хотя вовсе никуда не хотел идти. Он бы ещё вечность простоял вот так с Крисанией — и чтобы она обнимала его сильнее, намного сильнее, словно хотела врасти в него, стать его частью… Но она, кажется, и сама что-то шептала о деле, о той бедной женщине, которой грозила смерть. Потом слегка отодвинулась от Рейстлина, и сразу стало невыносимо холодно. Он вздрогнул, вслушиваясь в сбивчивые благодарности Крисании: — Спасибо, Рейстлин, спасибо… Чтобы не думала, будто он теперь в её руках, сказал нарочито отстранённо, боясь выдать себя: — Ты станешь моей должницей, Крисания. Позже тебе придётся выполнить мою просьбу. Любую. — Да, конечно… — Дай руку, — велел Рейстлин. Их ладони соприкоснулись — сделку закрепила возникшая из воздуха огненная петля. Крисания смотрела на золотистый жгут, связавший её с Маджере, без интереса — явно мыслями была со своей страждущей. Рейстлин же плохо понимал, что чувствует. И какой платы потребует с Крисании, тоже не знал — заключить сделку было необходимо, но теперь, когда он сделал это, ему стало так тошно. Отвратительно. — Представь то место, куда мы должны переместиться, — сказал Маджере. — Потом объяснишь, что именно мне предстоит сделать. И Крисания кивнула — в отличие от него, она казалась теперь куда более спокойной. «Совсем не боится расплаты? Не понимаю я её… Никогда не пойму!»

***

То, что Маджере всё же согласился помочь, казалось Крисании чудом. Да, они заключили сделку, и она не знала, чего от неё потребует маг, но решила пока не беспокоиться об этом. Главное сейчас — спасти Лею и дитя. «Я заплачу любую цену. Две жизни стоят того. И ведь никто больше не пострадает из невинных — вот что важно. Вряд ли Маджере соврал на этот счёт… Да, я хочу ему верить. Очень хочу. И всё-таки…» — она прикусила губу, напоминая себе о том, что слепо верить магу неправильно. Заключила мысленно: «Постараюсь быть бдительной». Они перенеслись в комнату, где мучилась Лея. Глаза её были плотно закрыты — разгорячённая, утомлённая, она слабо постанывала, то и дело касалась руками своего большого живота и не замечала ничего вокруг. Маджере кинул на Лею несколько взглядов и заметил: — Она совсем плоха. Что ты предлагаешь, жрица? Его голос звучал спокойно, деловито, с ноткой интереса — Крисания поняла, что спасение Леи и её ребёнка стало для Рейстлина любопытной задачей. Что же… не худший вариант. — Разродиться она не сможет, — тихо заговорила Крисания. — Я думаю, ребёнка нужно достать из неё. Но я боюсь навредить ей, поэтому нужно, чтобы ты смотрел на неё, пока я буду резать. Направлял меня. Рейстлин слегка нахмурился: — Не пойдёт. Если я буду пристально смотреть на неё, то лишь увижу, как она умирает. Но, думаю, у меня получится подобрать подходящие чары… И понадобятся обезболивающие заклинания. Крисания кивнула: — Да. И укрепляющие отвары или чары. У меня кое-что есть, но я не уверена… Рейстлин неопределённо качнул головой: — Укрепляющие — это хорошо, но… Тут необходимо надёжное средство — то, которое точно не подведёт. Судя по тону мага, он знал, какое именно средство потребуется, поэтому Крисания молча слушала. Только подошла к Лее и, смочив тряпицу в холодной воде, начала осторожно протирать разгорячённое тело роженицы. Вряд ли это облегчит её состояние. Но хоть что-то… Чтобы не вглядываться напряжённо в усталое лицо Леи, Крисания пробежалась взглядом по комнате — на стуле свалены горы тряпиц, рядом стоят несколько тазов с когда-то горячей водой. На маленьком столике разложены те травы и склянки с отварами, которые она принесла с собой, блестит нож. — Нужна кровь, — сказал Рейстлин. — Родители, дети, братья или сёстры — любой из них может спасти ей жизнь. — Что? — опешила Крисания, по коже пробежал холодок. — Ты ведь сказал, что никому не придётся умирать… Я не могу… Маджере махнул рукой, заставляя Крисанию замолчать, бросил нетерпеливо: — Ты не так поняла. Ей просто нужно выпить крови близкого родственника — это мощное целительное средство. Настолько мощное, что может спасти жизнь больного. Хорошо, что речь не шла об убийстве, но всё равно слова Рейстлина звучали дико. Пить кровь… И учитывая, что родных братьев или сестёр у Леи нет, а родители давно умерли, остаются только дети. Чтобы мать пила кровь своих детей! Подумать страшно. — Ты уверен, что нет другого пути? Он поморщился, явно недовольный её сомнениями и расспросами. — Порой помогает кровь того, кто очень сильно любит умирающего. Но это редкость — такая любовь. Почему при слове «любовь» Маджере перекосило так, точно он говорил о чём-то непотребном и даже противном? Но спросила Крисания не об этом: — Если кровь родственника или любящего может спасти жизнь, то почему об этом давно не стало известно? Почему люди не прибегают к такому средству постоянно? Рейстлин скептически приподнял бровь: — Ты правда хочешь сейчас обсудить данный вопрос? Дел поважнее нет? — мотнул головой, так что серебристые волосы упали ему на лоб. — Чью кровь мы возьмём? Кажется, ты говорила, у неё есть дети… Договорить Рейстлин не успел — дверь в комнату резко отворилась, вошёл Берлем. Он сразу впился взглядом в Крисанию, спросил требовательно: — Где ты была?! Я заходил минут пятнадцать назад — Лея страдала одна! Крисания потупилась, ощущая свою вину — Берлем так мучился из-за жены… Он и правда очень любит её — несмотря на те непонятные намёки, которые делала Рена. «Рена разочаровалась в любви — в этом её беда». — Прости… — начала Крисания. Не успела объясниться, Берлем прервал сердито: — И вернулась не одна! Я слышал голоса! — теперь посмотрел на Маджере, и Крисания — тоже. К счастью, маг накинул на себя иллюзию: выглядел примерно так, как в их первую встречу на постоялом дворе. Никакой золотой кожи и необычных глаз. Даже одежды на нём были белые. «Слишком белые», — подумала Крисания, разглядывая его мантию цвета только что выпавшего, невинного снега. — Как вы вообще попали в комнату? Явно не через дверь! Размахивающий руками весь какой-то всклокоченный, нервный Берлем, которого Крисания очень жалела, явно хотел продолжить обвинительную речь, но жрица не дала ему договорить: — Всё это неважно, Берлем, — она сделала шаг к нему, посмотрела в покрасневшие от напряжения глаза. — Лея и дитя могут умереть. Но у… у нас есть идея, как помочь им. И для этого… для этого нам понадобится кровь. — Кровь? — недоумённо переспросил Берлем. Крисания не осуждала его за недоверчивый тон, в котором слышались нотки брезгливости. Средство, предложенное Маджере, и ей было не по душе. Но ведь другого выхода нет… — Да. Звучит ужасно, я понимаю. Но это единственный шанс — нужна кровь кого-то из ваших детей. Или твоя. Немного, — она взглянула на Рейстлина. — Немного же? — Пары небольших ложек обычно хватает. «И часто Маджере приходилось пить кровь? И главное — чью? Карамона?! Так маг для этого сохранил брату жизнь…» Крисания решила обдумать своё царапающее, отвратительное предположение позже. Пока же надо было успокоить Берлема, который весь скривился, услышав её слова: — Кровь детей?! Да ты с ума сошла, жрица?! Хочешь сказать, это тебя Паладайн надоумил? — Нет. Пойми, Берлем… это хорошее укрепляющее средство. Мы хотим… — Крисания поморщилась, уж больно мрачно это звучало. — Хотим вырезать ребёнка из её утробы, она потеряет много крови… Всё очень рискованно, а выпитая кровь поможет спасти ей жизнь. Кровь будет лекарством, понимаешь. Она хотела добавить: «Так сказал Маджере». Сама-то не знала точно, действительно ли кровь родственника — настолько могучее средство. Но сдержалась — нельзя раскрывать личность Рейстлина. «У Маджере нет причин меня обманывать… Разве что он задумал какую-то жуткую, извращённую месть… Нет. Не верю. Почему-то не могу в такое поверить». Берлем не соглашался, спорил, почти перешёл на крик, но когда Лея слабо, обречённо застонала, осёкся. Крисания же повторяла свои аргументы вновь и вновь, страшась того, что время ускользает. — Решайся, Берлем, — просила она. — Всего пара ложек… это нестрашно… Крисания тяжело вздохнула — нерешительность Берлема, которая могла обернуться для Леи и их ребёнка смертью, начала её раздражать. Она сама была далеко не в восторге от средства, предложенного Рейстлином — пить чью-то кровь казалось ей дикостью, — но если другого выхода нет? «Если бы маме понадобилась моя кровь, я бы не колебалась ни секунды!» — Разве… она не должна родить сама? — не унимался Берлем. — Она ведь уже четыре раза… Крисания собиралась ответить, но тут раздался резкий голос Маджере, который всё это время не вмешивался в разговор, но, видимо, едва сдерживал гнев. Он стоял рядом с Леей, и Крисания готова была поклясться: Рейстлин облегчал муки роженицы с помощью магии. Она не видела, чтобы его губы шептали слова заклинаний, не замечала движений рук… но чувствовала. Знала. — Ты хочешь её смерти? Хочешь, чтобы твой ребёнок погиб, не родившись? — властно спросил Рейстлин, впившись взглядом в притихшего Берлема. — Поспорь ещё минут пятнадцать-двадцать, и нам уже некого будет спасать. Берлем закусил губу, сжал правой рукой край своей рубахи — Крисания на днях видела, как Лея штопала её, — сказал: — Кто ты, чтобы так со мной… Он явно хотел звучать угрожающе, но вышло растерянно, беспомощно. Затем кивнул Крисании: — Хорошо. Сделаем, как ты говоришь, жрица. Ты ведь, помнится, сказала, что моя кровь тоже подойдёт? — Да, — ответила Крисания. — Нет, — сказал Рейстлин. Они встретились взглядами. Крисания так и слышала, как Маджере говорит: «Кровь ребёнка — надёжнее. Мы не можем рисковать!». «Но ведь Берлем очень любит Лею, я видела, как они счастливы друг с другом, — безмолвно ответила Крисания. — Наверняка и его кровь подойдёт. Зачем тревожить детей? Думаю, Лея и сама бы не хотела пить кровь кого-то из своих чад». Рейстлин скрипнул зубами, явно не соглашаясь с ней. Крисания же подтвердила вслух: — Да, Берлем, твоя кровь подойдёт. Он кивнул, по указанию Крисании взял со стола пустую склянку и вышел. Маджере тут же оказался рядом с жрицей и зашептал: — Ты так уверена в его любви к жене? Она совсем плоха — ей нужно действенное средство… Ты знаешь, где их дети? Мы можем перенестись туда, взять кровь у одного из них… Кажется, Крисания ошиблась: для мага этот случай уже представлял не просто научный интерес, он принял к сердцу судьбу Леи и не родившегося ещё ребёнка. От этого Крисании стало тепло на душе — ненадолго, волнение, терзавшее её было слишком сильным, чтобы так легко пройти, — но всё же… «Какой ты сложный, Рейстлин Маджере. И… как мне тебя не хватало». На мгновение Крисания вспомнила о том, как Рейстлин встретил её сегодня — закрытый на все замки, злобный, но потом… Он не дал ей унизиться, проявил милосердие — в своём духе. И когда Крисания оказалась в его объятиях, всё вдруг стало таким правильным. С мягкой улыбкой она возразила ему: — Мы не станем пугать детей, Рейстлин. Берлем и Лея созданы друг для друга. Его любовь спасёт её — я уверена. Маджере закатил глаза: — Ну уж если ты уверена… Крисания решила не обращать внимания на его скепсис и театральные жесты. Снова обтёрла лоб Леи холодной тряпицей… А тут уже и Берлем постучался в комнату, передал флакон с кровью и шепнул: — Спаси её, жрица. — Подожди, — окликнул Берлема Маджере, явно недовольный тем, что приходится с ним разговаривать. — Сейчас ты должен думать только о своей жене. О том, как сильно хочешь её спасти. Ясно? Фальшивые голубые глаза мага властно сверкнули, и Крисании показалось, что она увидела сквозь иллюзию их знакомый золотой блеск. Заметила столь привычный уже зрачок в виде песочных часов. Символ страшного проклятья. Символ Рейстлина. Берлем тут же вскинулся: — Как ты со мной разговариваешь! — Берлем, слушай его. Думай о Лее. О вашей любви, — вмешалась Крисания, чтобы предотвратить ссору. Вообще-то Маджере мог бы быть и повежливее. «Ага, мог бы… где-то в другой жизни». Как только дверь закрылась, Рейстлин начал сплетать заклинания над Леей — одно, другое. Зелёные и алые искры рассыпались в воздухе, завораживая Крисанию. Исполняя указание мага, она влила кровь Берлема в рот Леи. Потом шепнула ей: — Всё будет хорошо. Обязательно! Ей показалось, или Рейстлин тяжело вздохнул? Ладно. Неважно. Маджере во всех видел худшее и хотел, чтобы с ним не спорили — убийственное сочетание. Но Крисания радовалась его присутствию, его помощи. Рейстлин движением руки перенёс нож со стола в руку Крисании, сказал резко: — Резать придётся тебе. Я не могу следить за всем сразу. — Я же так и говорила, — кивнула Крисания, осторожно проводя большим пальцем по холодному лезвию, проверяя, насколько оно острое. Сердце грохотало где-то в горле. «Но я справлюсь. Справлюсь». — Тебе уже доводилось… — Пару раз отрезала руки несчастным — не было другого выхода, гангрена… — Крисания поморщилась, вспоминая запах поражённой гниением плоти, её вид… Продолжила. — Но такого я никогда не делала. — А труп вскрывала? — спросил вдруг Рейстлин с интересом, и Крисания вздрогнула — странный вопрос. — Нет. — Жаль, — пробормотал Маджере. — Полезное дело. Надо будет как-нибу… Оборвал себя на полуслове, точно только сейчас вспомнил, с кем разговаривает. Сказал: — Начнём. Положил ладонь на большой красновато-синий живот Леи, коснулся указательным пальцем области под пупком, прочертил линию вниз. — Вот тут. И дальше. Крисания замерла на секунду, глядя на острие ножа и на этот упругий раздувшийся живот, в котором таилась жизнь. Так страшно. Вдруг не получится… Вдруг ошибка, и… «Надо помолиться. Попросить помощи у Паладайна… но при Маджере? Пользуясь его магией? Нет. Слишком кощунственно. Или Небесный Отец понимает, почему я так поступила, почему обратилась к Рейстлину, а не уповала только на чудо божье?» — Крисания? — Рейстлин коснулся её плеча, вырывая из плена мыслей. — Только ты можешь им помочь. От прикосновения Маджере по телу разлилось тепло — так хорошо, так правильно. И Крисания, набравшись уверенности, ощущая, что способна на всё, больше не стала медлить — отодвинулась от Рейстлина, чтобы полностью сосредоточиться на Лее, а затем аккуратно, но решительно погрузила острие в чересчур горячую упругую плоть.

***

Когда комнату огласил крик малышки — это действительно была девочка, Лея не ошиблась в своих предчувствиях, — Крисания облегчённо вздохнула. Руки, не полностью оттёртые от крови, всё ещё тряслись, ноги казались ватными. Но, кажется, она и Рейстлин смогли… Смогли. Он направлял её, командовал: «Ещё немного. Вот так. Чуть ниже». И Крисания следовала этим указаниям, внутренне замирая, опасаясь навредить. Она не смотрела на Маджере — только на рассечённые ткани, на беззащитную, обнажённую плоть Леи. Голос Маджере вёл Крисанию вперёд, точно они были единым целым, направившим все усилия на спасение двух жизней. Не всё выходило безупречно — один раз то ли Рейстлин скомандовал неправильно, то ли Крисания порезала глубже, чем было нужно… полилось столько крови. Но маг прошептал что-то — лихорадочно, взволнованно, и жуткий алый поток, так напугавший Крисанию, остановился. «И мы спасли их». Девочка закричала далеко не сразу. Когда Крисания, руководимая указаниями Рейстлина — не слишком уверенными, — извлекла малышку на свет, то испугалась: девочка была синюшной, почти не дышала… Это Маджере направил в её сторону золотой луч магии, даря силы, призывая жить. Теперь Крисания закутала девочку в одеяло и бережно баюкала. Рейстлин же колдовал над Леей — зашивал её повреждённое тело с помощью своих чар. Крисания порывалась помочь ей вместе с магом, — хотя вряд ли принесла бы пользу, — но тот только нахмурился: «С младенцем я возиться не буду». Что же… его дело. Наконец Маджере сказал: — Кажется, всё. Теперь, если та кровь, которую она приняла, подействует… Он встретился взглядом с негодующей Крисанией и хмыкнул, повторив: — Если подействует, то она выживет. Крисания приблизилась к Лее, склонилась поближе, прислушиваясь к её мерному дыханию — роженица больше не пылала жаром, точно печь, наоборот выглядела бледной и даже несколько осунувшейся. Но всё-таки она спала и казалась вполне умиротворённой. — Вот какая милая у тебя мама, — прошептала Крисания, обращаясь к малышке, которую прижимала к себе. Затем вернулась к разговору с магом. — Рейстлин, я думала, кровь уже подействовала, ведь всё это время… Он закашлялся, а затем просипел: — Всё это время её поддерживала моя магия, жрица. Больше я её не подпитываю… Вот и посмотрим. Маджере произнёс последние слова с нарочитой холодностью. Затем отвернулся от Крисании и достал флягу со своим отваром — сделал несколько жадных глотков. Рейстлин утомился и вопреки тому, что хотел показать, явно переживал за исход дела. Крисания бы взяла его за руку, поблагодарила бы за все старания, за неравнодушие… Но надо было звать Берлема — пора ему увидеть милую голубоглазую дочь, уснувшую на руках у Крисании, навестить милую, столько всего пережившую Лею. «И ведь с Маджере у нас договор — он помог мне не бескорыстно», — напомнила себе Крисания, выходя в коридор и окликая Берлема. Она не понимала, сколько времени прошло с той минуты, когда он передал ей свою кровь? Полчаса? Час? Больше? Судя по взволнованному лицу Берлема — времени минуло много. — Вот ваша с Леей дочь, — улыбнулась Крисания. И Берлем тоже расплылся в улыбке: — Такая кроха… Он взял девочку на руки, — его левая ладонь была перевязана побуревшей от крови тряпицей, — нежно поцеловал дочь в лоб: — Милая. Задумался о чём-то, точно забыв о том, что Крисания стояла рядом — она вроде и любовалась Берлемом с малышкой на руках, но, по правде говоря, хотела вернуться в комнату. Обрадовалась, когда Берлем спросил: — Но… как там, Лея? Могу я её увидеть сейчас? Крисания кивнула: — Она пока спит. Отдыхает после всего. — Я только одним глазком взгляну, — пообещал Берлем. — Хорошо. Берлем снова передал дочь Крисании и прошёл за ней в спальню. Маджере стоял у изголовья Леи и кидал короткие взгляды на её лицо. Он выглядел обеспокоенным, и это насторожило Крисанию. Наблюдая краем глаза за тем, как Берлем присаживается на постель и целует руку жены, жрица подошла к Рейстлину и спросила тихо: — Что-то не так? Его короткое ответное «да» прозвучало как приговор. Сердце Крисании сжалось: — Но… может быть… — потом она толкнула в руки Маджере младенца в одеяле и сказала. — Подержи. Возмутился ли маг? Она не заметила. Приблизившись к Лее с другой стороны кровати — не хотелось мешать Берлему, — Крисания взяла её руку в свою ладонь, прощупала запястье. Пульс почти не прослушивался. Да и дыхание ощущалось так слабо. Но ведь ещё несколько минут назад Крисания полагала, что жизнь Леи вне опасности. «Как же это… Так стремительно. Не может быть!» — Нет, — пробормотала Крисания. Жрице показалось — рука Леи холодеет в её ладони, с губ Леи отлетает жизнь. Разве могло такое случиться? Нет. Конечно, нет. Но тут раздался голос Берлема: — Крисания! Что с ней? Жрица кинулась к столику, схватила одну склянку с отваром, другую. Путаясь в длинной юбке своего платья, подбежала к роженице. Не обращая внимания ни на кого, кроме несчастной Леи, раздвинула той губы и начала вливать в рот жидкость. Уронила флакон. Поднесла к губам роженицы другой… Лея не глотала. И… кажется, уже не дышала. — Нет… нет. Лея, очнись, Лея… Крисания схватила Лею за руку, снова начала мерить пульс. Нечего было мерить. — Не может быть. Нет. Нет. О, Паладайн! Паладайн… Возникла в голове безумная мысль: «Неужели всё дело в том, что я приступила к делу без молитвы? Положилась только на Маджере? Нет-нет! Думать так — значит, полагать, что Небесный Отец способен на месть. Я много молилась ему за Лею до этого. И сейчас…» — Отец Небесный, услышь меня — свою жрицу, свою избранную. Прошу смиренно: помоги рабе твоей Лее, спаси её от смерти, убереги… Слова молитвы слетали с губ лихорадочно, отрывочно — Лея не дышала, не возвращалась к жизни. Крисанию охватил ужас, но она не могла смириться. Нет. Конечно, нет. Ведь Лея должна была спастись, ведь они смогли… Подбежала к Маджере, схватила его за край рукава, выкрикнула: — Пожалуйста… Ты можешь! Можешь! Во взгляде его хорошо читались усталость и сожаление: — Нет, Крисания. Я не могу воскрешать мёртвых. — Мёртвых?! — вскричал Берлем, который до того будто впал в оцепенение. Он схватил Лею за плечи, стал трясти её, точно надеялся пробудить. — Лея! Лея! Попытался поцеловать её в губы, посмотреть в стекленеющие, пустые глаза — светло-голубые, словно озёрная гладь. — Нет! Ты не должна! У нас дети… Берлем кричал ещё что-то, но Крисания не слышала его — поглощённая ужасом и пустотой она застыла рядом с Маджере не в силах двинуть рукой или ногой. Она ещё пыталась увещевать его слабым, надтреснутым голосом: — Пожалуйста, Рейстлин, что угодно… Ты можешь, ты ведь способен на всё. Он только отрицательно качал головой — снова и снова. Он всё больше хмурился, погружался в собственные мысли, отдаляясь от Крисании. Сказал наконец, на мгновение сжав её ладонь: — Помолись своему богу, жрица. Больше ты для неё ничего сделать не сможешь. Бессердечные слова упали на Крисанию тяжёлым грузом, придавили к полу. Она чувствовала — ещё немного, и она распластается прямо на деревянных досках, на вытертом ковре. «Я молилась! — хотелось крикнуть ей. — Только что молилась… разве ты не слышал?! И ничего не помогло. Ничего. Твоя магия, мои молитвы — всё бессильно. Как же так?!» — Я ведь обещала, — пробормотала она, сама не понимая, к кому именно обращается. И тут рядом с ней раздался голос Берлема, про которого Крисания совсем забыла: — Верно, ты обещала! Лея так верила тебе! — Мне нет прощения, — прошептала Крисания, вглядываясь в искажённое лицо Берлема. Он страдал или злился — она не могла понять. Его лоб изрезали морщины, а когда он говорил изо рта летела слюна. — Лгунья! Ты заставила меня напоить жену кровью! — он поднял вверх перевязанную тряпицей ладонь. — Какая гадость… Может, из-за этого она и умерла?! Да… Разве такое могла сделать жрица Паладайна? Губы Берлема сложились в мрачную, кривую усмешку: — Нет! Нет! Ты ведьма! И этот — колдун, — он ткнул пальцем в Рейстлина, всё ещё державшего на руках дочь Берлема. Маджере не прижимал малышку к себе, но хватка его была крепкой — из такой не выпадешь. — Дочь! Отдай мне дочь! — вдруг завопил Берлем, продолжая тыкать пальцем то в Рейстлина, то в Крисанию. — Вы изверги! Решили украсть нашего ребёнка! Вот зачем вам всё это… Маг смерил Берлема уничижительным взглядом, а затем передал девочку Крисании. Малышка так сладко спала, несмотря на то, что творилось вокруг… Сердце жрицы сжалось. Совсем кроха — и осталась без матери. И другие дети Леи… — Я виновата, — сказала Крисания вслух. — Я так виновата. Ей доводилось видеть смерть. Доводилось молиться за несчастных, чьи души на её глазах покидали этот мир, чтобы соединиться с Небесным Отцом. Но все те люди были либо стары, либо настолько больны, настолько слабы здоровьем, что о спасении речи не шло — Крисания делала всё возможное ради их исцеления, но в глубине души сразу понимала: им понадобятся её молитвы за упокой, а не за здравие. Но Лея! Пышущая здоровьем молодая женщина. Крисания волновалась за неё уже давно, но верила в благополучный исход. И когда Маджере согласился помочь вера в то, что история эта закончится счастливо, стала такой полной, весомой. «Я говорила Лее, что всё будет хорошо! Совсем недавно говорила! И солгала… Как ужасно я солгала». Крисания помотала головой, пытаясь погрузиться в реальность, принять произошедшее. Она осторожно протянула малышку Берлему, сказала: — Девочку надо покормить молоком. Может, найдётся кормилица… — Замолчи, ведьма! — заорал Берлем, нисколько не заботясь о том, что его дочь спит. Он буквально вырвал девочку из рук Крисании. — Тебя надо сжечь заживо за твои злобные, лживые… А Лея так тебе верила! Да все в нашей деревне тебя полюбили, а ты просто обманщица, скотина, шлюха! Оскорбления не волновали Крисанию. Она их не заслужила. Она заслужила что-то гораздо хуже. — Бедная Лея, — выдохнула она, намереваясь подойти к кровати и помолиться. Она хотела позвать Берлема с собой — молитва очистит его душу от злобы, поможет понять, что хоть Крисания и виновата, зла она никому не желала. И Маджере… Берлем выдумал о нём какую-то чушь. «Но Берлему всё можно простить. Он потерял жену. Он не понимает, что говорит». — Пойдём отсюда, — вдруг сказал Рейстлин таким ледяным тоном, что Крисании стало не по себе. Неужели Маджере злился на бедного Берлема? Неужели не понимал, как тот страдал? «Он так любит Лею, но его кровь не спасла её… почему?» Маджере придержал Крисанию за локоть, но она сразу же вырвалась из его некрепкой хватки. Сказала возмущённо: — Я останусь тут! Я буду читать молитвы над телом Леи, обращусь к Паладайну… — Молитвы?! — заорал Берлем, который попытался схватить Крисанию за плечи, но будто наткнулся на невидимую преграду — явно Маджере применил какой-то магический приём, хотя и выглядел так отстранённо. — Точно! Колдовство! — не унимался Берлем, предпринявший ещё несколько попыток вцепиться пальцами в жрицу и потерпевший неудачу. С каждым разом он всё больше распалялся: — Прочь из моего дома, поганая ведьма! Радуйся, что я не убил тебя на месте! — Заткнись, — вдруг сказал Рейстлин всё тем же ледяным, пробирающим до костей тоном. — Если бы ты действительно любил свою жену, она сейчас была бы жива. Виновен тут лишь ты, а жрица… Не смей говорить с ней так. Не смей угрожать ей, иначе отправишься вслед за женой. Берлем побагровел от злости и явно хотел сказать что-то ещё, но тут Рейстлин коснулся плеча Крисании. — Нет, я не хочу… — начала жрица, понимая, что маг сейчас переместится с ней прочь из этого дома, в стенах которого теперь таилось столько горя. В стенах которого её служение ещё не было окончено, ведь она не произнесла подобающую этой трагедии молитву, не проводила душу Леи должным образом. Маджере не послушал её. …Крисания отскочила от Рейстлина, как только они переместились в его кабинет. — Ты не должен был… — начала она, но замолчала под холодным взглядом Маджере. — А что мне стоило сделать? — колко поинтересовался он. — Стоять там и слушать как этот лживый идиот поносит тебя последними словами? — Берлем просто очень горюет… Рейстлин тяжело вздохнул и, сделав пару шагов, опустился на единственный стул, который стоял рядом с его столом, заваленным пергаментами, книгами и склянками. Маг снова достал из-за пазухи флягу, попытался отпить и, осознав, что отвар закончился, тихо выругался. Встал, подошёл к одному из шкафов с книгами, отодвинул особенно толстый том в тёмно-красной обложке — за ним видимо, был тайник, потому что Маджере извлёк оттуда ещё одну флягу и наконец сделал несколько глотков. Потом прислонился спиной к стеллажу с книгами. Всё это время Крисания следила за ним взглядом — легко было понять, что Рейстлин очень устал. Вот даже новую флягу не стал призывать с помощью магии, а взял сам. В голову жрицы внезапно закралась ранящая мысль: «Если бы я послушала Маджере, если бы мы тайно взяли кровь у одного из детей Леи, она могла бы остаться в живых». Крисания поспешно села на диван, ощущая, как всё тело налилось свинцовой тяжестью — вина, раскаяние, горе затапливали её волнами. Обречённо посмотрела на свои не до конца отмытые от крови Леи ладони. В доме Леи жрица твердила, что виновата, но думала в основном о том, как предала доверие несчастной роженицы, как опрометчиво обещала той, что всё будет хорошо. Бедная Лея верила в благополучный исход родов, верила Крисании… «А я не справилась. Не смогла спасти её». Но теперь мысль о собственной вине преобразилась, исказилась — выходило, что если бы Крисания поступила так, как предлагал Рейстлин, если бы не верила так искренне в любовь Берлема к жене, то Лея бы не умерла. «Рена на что-то намекала. И тот вопрос Берлема о детях… если бы он любил Лею высшей, истинной любовью, то не стал бы о таком спрашивать? Видимо, да. И всё же… они были так счастливы, когда я их видела! Не понимаю… Почему же любви Берлема не хватило?» А ведь Маджере сразу не верил… И сейчас наверняка думал о вине Крисании, обзывал её про себя наивной идиоткой. «Почему он молчит?!» Крисания повернулась, чтобы посмотреть на мага — он снова сидел на стуле, глаза его были прикрыты. «Нет, он не спит… Не спит. Он думает о том, какая я глупая. Думает, что потратил столько сил на спасение Леи, но всё оказалось напрасным из-за моего решения. Он осуждает, негодует… И молчит! Молчит! Почему же?! Неужели… из жалости? Опять убедился в том, что я слаба и наивна, и решил одарить меня своей снисходительностью?! Нет! Не бывать этому!» Жрица решительно встала с дивана и подошла к Маджере. Положила руку на стол, коснувшись одной из склянок, заполненной чем-то странным — тёмно-синим. — Я знаю, о чём ты думаешь, — отчеканила она. Крисания вряд ли бы призналась в таком даже самой себе, но ей хотелось, чтобы Маджере обрушил на неё свой гнев, чтобы он метал громы и молнии, чтобы проклинал её за глупость и доверчивость. Тогда та пустота, та боль, которые разрастались в груди с каждой секундой, могли бы ненадолго утихнуть. «Ведь это из-за меня Лея погибла. Из-за меня!» Маг открыл глаза и окинул Крисанию усталым взглядом: — Сильное заявление. Этот надменный скучающий тон! Это презрение на его лице! Невыносимо. — Не надо сдерживаться, — сказала Крисания, распаляя саму себя. — Ты винишь меня в смерти Леи. Винишь в том, что напрасно потратил столько усилий… Ты думаешь: «Я ведь говорил, что кровь Берлема не даст нам гарантий». Да, как-то так… И ты… Рейстлин поднял вверх ладонь: — Хватит, Крисания. Остановись. Он смерил её ещё одним взглядом, а затем сказал: — Не пытайся наказать себя моими руками, жрица. Я не марионетка, которую можно дёргать за ниточки. — А ты не жалей меня! Не сдержалась. Вырвалось. Добавила поспешно: — И вообще… верни меня обратно. Я должна быть рядом с Леей, должна молиться… Маг отрицательно покачал головой: — Я же сказал — перед тобой не марионетка. Сегодня поспишь в моей спальне — туда же подадут обед… Или что там у нас сейчас? Неважно. Поешь, поспишь. Если хочешь, можешь воспользоваться купальней. Крисанию переполнило возмущение: — Еда? Сон?! О чём ты, Маджере?! Мне нужно быть рядом с Леей, я ведь говорю, что должна… Рейстлин встал так резко, что отодвинутый им стул зашатался и упал. Вскричал: — Крисания! Ты правда не понимаешь?! Этот полоумный Берлем не позволит тебе молиться рядом с телом жены! Он убьёт тебя — вот и всё, чего ты добьёшься, — закашлялся, а потом добавил уже вполне спокойно. — Да, она умерла, Крисания, а могла бы жить… И да, я не хотел, чтобы так вышло! Я действительно потратил много сил, чтобы помочь ей, восстановить её тело после разрезов. Но… ничего не сделаешь. Нет смысла рвать на себе волосы или искать наказания. Мы спасли ребёнка — это уже хорошо. — У тебя всё так просто, — с горечью сказала Крисания. — «Нет смысла»… А она умерла. И как перестать думать о том, что если бы не я… — Чего ты хочешь, жрица? Наказания? Утешения? С губ Маджере сорвался смешок — мрачный и холодный. Маг скрестил руки на груди, точно окончательно закрываясь от Крисании. — Для первого у меня нет настроения. А что касается второго… я чудовище, ты не забыла? — усмешка, скользнувшая по губам Рейстлина, отозвалась в сердце Крисании болью. Боль… Ещё больше боли. — Я… — начала она, сбилась, не понимая, что хочет сказать. И наконец произнесла: — Спасибо тебе за помощь, Рейстлин. Он отмахнулся: — Мы заключили сделку, жрица. И ты теперь моя должница, так что… — добавил уже не таким мрачно-ядовитым тоном. — А пока поешь и поспи. «Не нужны мне твои подачки», — возмутилась Крисания. Невольно вспомнились те дни, когда они трапезничали вместе… Этого, видимо, уже не будет. — Нет. Если не к Лее, то отправь меня домой. — У меня ты выспишься лучше, — сказал Маджере и поморщился. — Всё. Хватит препирательств — захочешь в купальню, дай знать через кольцо. Крисания набрала в грудь воздуха, чтобы высказать Маджере всё, что о нём думает. «Какое право он имеет указывать мне, где и что я должна делать?! Не пускать меня в мой же дом?!» Но не успела сказать ни слова — во второй раз за день Рейстлин переместил её куда-то, не посчитавшись с её мнением. — Маджере! Да как ты посмел?! Ты..! — кричала Крисания, оказавшись в такой знакомой спальне. Но ответом ей служила лишь тишина. И, возможно, — поднос с едой, появившийся на тумбочке через пару минут. — Ненавижу, — прошептала Крисания, оглядывая тарелку с мясом и сыром, пиалу с мёдом, орехи, большие ломти хлеба, кашу… Она потянулась за сыром, но стоило только откусить кусочек, как тут же накрыло осознанием: из-за неё Лея больше никогда не сядет за стол. Не увидит своих детей. И её малышка… бедная девочка! Надкушенный сыр упал на кровать — Крисания закрыла глаза. Не было больше злости на Маджере — лишь на себя. — Ненавижу, — пробормотала Крисания. А затем опустилась на колени рядом с кроватью и начала молиться, прося у Паладайна мира и покоя для несчастной Леи, прося счастья для её бедных детей, оставшихся наполовину сиротами, прося прозрения и спокойствия для Берлема. Да, за других было привычно молиться — Крисания с каждой секундой делала это всё охотнее, всё более истово и честно. Лишь бы не говорить о себе, не думать о собственных поступках и сомнениях, о тяжёлой вине. Лишь бы не быть.

***

Рейстлин очень устал — за прошедшие часы он не только применял заклинания, но ещё и сплетал магические формулы на ходу, выискивал в уголках разума подходящие чары и соединял их, подчиняя своей воле. Да… это был необычный, интересный опыт. Раньше ему не доводилось бывать на родах и уж тем более принимать их — к тому же таким неординарным способом. Любопытно. Очень любопытно. Он посмотрел на чистый лист перед собой, взял в руки перо и записал некоторые из новых заклинаний. Неизвестно, когда они пригодятся, однако потерять их нельзя. «У тебя всё так просто». «О, нет, жрица, магия и здравый смысл — это совсем не просто». Он сказал Крисании правду: смерть Леи отозвалась в его сердце горечью. Не только из-за потраченных зря усилий, но и потому что он знал, как тяжело приходится детям, оставшимся без матери. «У этих правда жив отец… Но, может, лучше бы его не было, — задумавшись, сжал перо: сколько выдержки понадобилось, чтобы не убить этого идиота Берлема прямо на глазах у Крисании. — Напрасно я всё-таки не настоял на том, чтобы взять кровь у кого-то из детей. С другой стороны — должна ведь жрица понять, что очевидно так ценимая ею романтическая любовь не надёжна и эфемерна, что на это чувство нельзя полагаться… Да, это полезный для Крисании опыт, хотя женщину жалко». Рейстлин отложил перо и помассировал виски. Крисания, кажется, не собиралась посещать купальню — не пыталась связаться с ним, чтобы он перенёс её туда. Значит, решила страдать, оплакивая собственную ошибку или сразу приступила к молитвам — ну что же… её дело. Вот лично Рейстлин бы с удовольствием помылся, но пока нельзя — вдруг жрица всё-таки изъявит желание посетить купальню. Тогда выйдет неловкость. «Или отправиться в гостевую купальню? Но всё уже подготовлено в моей личной, хотя и не для меня…» Рейстлин размял пальцы — голову заполняли мысли, особенно настойчиво перед внутренним зрением вырисовывался образ жрицы. Но о Крисании маг думать отказывался — слишком сложный клубок, так сразу не размотаешь. «Да и стоит ли вообще разматывать?» Вот напомнил ей, что они заключили сделку, что она его должница, и почему-то стало противно. Опять. Хотя чего тут стыдиться? Он ведь чёрный маг… разве чёрные маги помогают людям просто так? «Не надо об этом». Рейстлин откинулся на спинку стула — как же клонит в сон. Надо увеличить диван у камина с помощью чар да прилечь поскорее. «Но со жрицей я поступил правильно: у себя дома она не отдохнёт. Да и вообще… если этот Берлем знает, где она живёт, а если я не ошибаюсь — он знает… Кхм, в таком случае дома Крисании лучше не появляться. Впрочем, вряд ли я смогу её в этом убедить — придётся отправиться с ней». «Придётся, значит? Будешь очень страдать, исполняя эту утомительную обязанность?» — поинтересовался противный голос, который, кажется, знал о Рейстлине то, о чём сам маг не догадывался. «Ну что за бред в голову лезет… я знаю о себе всё! И этот голос… не больше, чем часть меня самого». И недовольный всем на свете, Рейстлин дошёл до диванчика, присел на него с твёрдым намерением пока не засыпать… и через пару минут погрузился в мир сновидений.