О зимней стуже и о летнем ветре

Проснувшись, Крисания обнаружила себя лежащей на полу, рядом с большой кроватью, и не сразу поняла, где именно находится. Не сразу вспомнила… (Да ещё и за узким окошком — единственным в комнате — было темно. Слишком темно для утра и даже для полудня). Но потом… Потом воспоминания — яркие, болезненные — затопили разум, и Крисания охнула, ощущая всю ту тяжесть, от которой её ненадолго избавил сон. «Видимо, я так вымоталась, что уснула сразу после молитвы». Поднос с едой всё ещё был на месте, поэтому Крисания не удержалась — съела и сыр, и пару кусков мяса с хлебом. Скривилась от презрения к себе. «А Маджере оказался прав… Я горюю о Лее, но отказаться от еды не могу. Это так жалко, так недостойно». Взглянула на свои руки и вздрогнула, заметив под ногтями бурую засохшую кровь. Провела ладонью по шее, коснулась подмышек, явственно ощутив запах собственного несмытого пота. «Всё-таки хочется воспользоваться купальней. Отмокнуть в большой ванной… может, и грешно, и постыдно сейчас думать о подобном, но что поделать? — тяжёлый вздох. — Я знаю, что слаба духом, очень слаба. Но всё же…» Дотронулась до кольца, сжала его в ладони, представляя разговор с Маджере. Тронет ли его тонкие губы улыбка торжества, когда он услышит её просьбу о посещении купальни? «Что он подумает обо мне? "Эта жрица пытается казаться особенной, соответствовать статусу избранной Паладайна, но, на самом деле, ничего возвышенного в ней нет. Нужды тела властвуют над ней, сколько бы она ни пыталась это отрицать"?» Крисания покачала головой. Нет. Ей совсем не хотелось разговаривать с Маджере. Видеть его. И одновременно — очень хотелось… «Что со мной? О чём я думаю? — нетерпеливо тряхнула головой. — Надо скорее омыться в купальне и отправляться домой. Как только Маджере переместит меня, я поспешу в Вель. Возможно, не сразу пойду к Берлему… Сначала зайду к Эрилу, объясню ему всё. Хотя… нет! Старцу очень плохо в последнее время. Навестить его нужно, но только чтобы узнать, как он себя чувствует. Лучше поговорить с Реной — она хорошо ко мне относится, она примет моё раскаянье, поймёт, что я очень старалась спасти Лею, что я верила в любовь к Берлема к жене… Да, Рена подскажет мне, как войти в доверие к Берлему, найти правильные слова. Ведь я должна быть на похоронах Леи, должна препоручить её новорождённую дочь заботам Паладайна. Может, понадобится ещё какая-то помощь — я на всё согласна». Мысли о Рене, о Берлеме, о несчастных детях, оставшихся без матери, оттеснили подальше всё то странное и непонятное, что терзало её, стоило только всерьёз задуматься о Маджере. Нельзя было назвать состояние, пришедшее к Крисании, спокойствием, однако она нашла в себе силы поднести кольцо к губам. …и через минуту оказалась в кабинете мага. Он сидел за столом и вертел в руках склянку с тёмно-синей жидкостью — она будто немного изменила цвет и стала почти чёрной. Сам Маджере казался отдохнувшим — видимо, тоже поспал — и очень сосредоточенным. На Крисанию он кинул беглый, незаинтересованный взгляд: — Жрица, — произнёс он вместо приветствия. «И где те самые хорошие манеры, в отсутствии которых ты укорял меня, маг?» — едва не спросила Крисания. Сдержалась. Не было желания вступать в пикировку с Маджере — да и сил на это тоже не хватило бы. Её ждали дела поважнее. Кивнула: — Маджере… я готова отправиться домой, вот только… Рядом с Рейстлином, таким безразличным, увлечённым совершенно иной задачей, сложно было произнести заготовленное: «Могу ли я сначала воспользоваться купальней?». Слова застряли в горле. «Что если он ответит на мою просьбу грубостью? Будет холоден и жесток, как во время вчерашней встречи? Или вовсе не станет слушать, а сразу переместит меня домой… вчера он так и делал — снова и снова». Маг нахмурился: — Что случилось… Крисания? — её имя внезапно прозвучало мягко, почти ласково. — Ты хочешь о чём-то попросить? «Обойдусь без купальни», — вдруг решила Крисания, хотя не так давно убеждала себя в обратном. В конце концов, можно будет дома согреть воды и немного обтереться. Ни к чему роскошествовать. — Нет. Просто перемести меня домой… пожалуйста. — Может, ты хотела заглянуть в купальню и поесть? — предположил Рейстлин. — Распоряжения не займут много времени. Просто подожди. — Я… — начала Крисания и споткнулась, не понимая, что должна… что хочет сказать. Сейчас маг казался таким доброжелательным — это сбивало с толку. Одно было очевидно: «Зачем отказываться от купальни, если он сам предлагает распорядиться на этот счёт?». И раздосадованная, смущённая жрица сказала: — Я поела. Но от купальни сейчас не откажусь. Спасибо, Рейстлин. Боль промелькнула во взгляде мага, когда его имя сорвалось с её губ… Или ей только показалось? Крисания чувствовала себя такой растерянной. А ещё ей хотелось плакать — эта предусмотрительность, даже доброта Рейстлина, напоминала о тех днях в его башне, которые сейчас казались безвозвратно потерянным чудесным сном. Его забота, его откровенность… Крисания отвернулась, боясь выдать себя. «Чего ты хочешь, жрица? Наказания? Утешения? Для первого у меня нет настроения. А что касается второго… я чудовище, ты не забыла?» «Он никогда не забудет тех слов. Никогда не простит. Но что хуже всего… разве я могла бы от души, искренне попросить прощения? Разве Рейстлин не совершал чудовищных поступков? Мы оба знаем, что я была права, когда назвала его чудовищем. И всё же… так больно!» Воспоминания о том, сколько сил маг потратил, чтобы спасти Лею и её дитя, лишь ещё больше растравили рану Крисании. Уже омываясь в большой, полной приятно-горячей воды ванной, она вновь и вновь возвращалась к мыслям о Маджере. Не хотела, но не могла перестать. «Мы заключили сделку, — размышляла она. — Интересно, чего попросит Маджере? Почему до сих пор не назвал цену? И вся его забота… Ведь если подумать, он ещё вчера первым делом думал обо мне — защищал меня от Берлема, убеждал поесть, поспать, помыться… Он не понимает моих терзаний, но заботится обо мне. "Может, ты хотела заглянуть в купальню и поесть?" Что это, если не откровенная забота?» В другой день, при иных обстоятельствах, Крисания с удовольствием провела бы в купальне больше времени. Помнится, в прошлый раз, когда она была здесь, то даже заглянула в соседнюю залу, которую почти полностью занимал огромный бассейн с тёплой водой. Залезть в него не рискнула, однако масштаб оценила. По губам Крисании скользнула грустная улыбка: «Вряд ли я ещё когда-нибудь окажусь в личной купальне Маджере — ведь это наверняка его личная купальня, а не гостевая, — что мне тут делать? Я и сейчас не должна здесь находиться — просто поддалась слабости…» Она выбралась из ванны, ступив на мягкий чёрный ковёр, предусмотрительно расстеленный на мраморном полу. Отмытые, даже немного распаренные ноги погрузились в длинный сухой ворс. Приятнейшее ощущение… Крисания скользнула взглядом по стенам купальни, выполненным из тёмно-зелёного мрамора редкой красоты. У мага — определённо хороший вкус. «О чём я думаю? Зачем?» — одёрнула себя жрица. Взяла со скамьи, стоявшей у стены, большое пушистое полотенце и начала вытираться. Собственное тело ощущалось пугающе худым, слишком костлявым. Крисания и не думала, что так сильно отощала. Жаль, у Маджере в купальне не было зеркала — Крисания давно не смотрела на себя. «Я, наверное, теперь ужасная дурнушка — одни кости торчат. Но ничего, это всё неважно… Главное сейчас — примириться с Берлемом, помочь семье Леи. Не до зеркал мне. Не до красоты. Да и когда было иначе?.. И нужно ведь ещё поговорить с Маджере, узнать, когда мы сможем продолжить нашу миссию, пройти испытание. Маджере…» Вместо сброшенного в купальне жёлтого платья на скамье перед Крисанией лежало новое синее. Такое чистое, буквально пахнущее свежестью. Крисания сжала рукой ткань — она знала теперь, что платье это ещё совсем недавно было мантией Рейстлина. Прикусила губу. Возможности отказаться нет — не голой же отправляться к магу. «Да я и не хочу отказываться — вот в чём беда». Ещё на скамье, к удивлению и смущению Крисании, оказалось нижнее платье — чисто-белое, из тончайшей ткани. «Ну это уже слишком!» Возмутилась, однако всё же надела комплект — оба платья были великоваты в объёмах, но ничего. Такой чистоты Крисания давно не ощущала. Провела рукой по длинной синей юбке, подумала о том, что хорошо было бы подпоясаться… Затем оставила эти суетные мысли и наконец коснулась губами бриллиантовой звезды на кольце. «И без того столько времени потратила на мысли о своей внешности и прихорашивания! Сколько же во мне глупого и суетного!» На этот раз Маджере встретил её с чашкой чая в руках. Он сидел, медленно попивая горячий напиток и смотрел вдаль, будто сквозь Крисанию. Кивнул на второй стул, внезапно появившийся у стола, на котором рядком стояли тарелки с лакомствами: — Будешь чашку? Крисания покачала головой: — Нет, мне нужно торопиться. Крисания боялась, что час уже поздний и в деревню она доберётся, когда Рена будет спать. «Но, может, у неё ночная смена в таверне…» — Всё-таки собираешься к этому идиоту Берлему? Вопрос прозвучал напряжённо. — Не говори про него так, — нахмурилась Крисания, скрестила руки на груди, точно надеялась защититься этим нехитрым способом. Маг же ничего не ответил — взял с тарелки маленькое печенье, посыпанное ореховой крошкой, и начал есть его обстоятельно и сосредоточенно, точно Крисании вовсе не было рядом. Казалось, его что-то беспокоит. «Но что? Неужели волнуется из-за меня? Или тут кроется нечто ужасное, связанное с тёмной магией? С его службой Такхизис?» Рассчитывать на ответ не приходилось. Помедлив немного, Крисания всё-таки присела на предложенный ей стул. Но на еду не обратила внимания — сначала размышляла о том, что же может тревожить Маджере, затем мысли её перетекли в другое русло: «Надо поблагодарить Рейстлина… однако должна ли я упоминать о нижнем платье? Нет, наверное, нет… Это так странно получить подобный подарок от мужчины… от Рейстлина! Немыслимо! И всё же, как приятно ощущать чистую ткань чистым телом…» — Рейстлин, — обратилась к нему, дождалась, когда её коснулся привычный быстрый взгляд выразительных золотых глаз. — Я хочу поблагодарить тебя… Он явно собрался возразить. Наверное, хотел сказать что-то о договоре. Крисания с нажимом продолжила: — Поблагодарить за заботу обо мне. Усмехнулся уголком губ: — Пытаешься задобрить страшного чёрного мага, чтобы он не слишком многого потребовал у тебя за помощь? Ответила ему в тон: — А ты собираешься потребовать многого? — взглянула на Рейстлина пытливо, внимательно, и правда пытаясь понять. — Чего ты хочешь от меня, Маджере? Что-то было в его ответном взгляде — сложное, загадочное. У Крисании внезапно пересохло в горле. Сердце застучало чаще. И захотелось… Захотелось… К счастью, маг сказал, разбивая момент, возвращая Крисании потерянное самообладание: — Переживаешь, жрица? Боишься, попрошу твою душу? «Нет. Не боюсь», — могла бы честно ответить Крисания, потому что слышала по голосу — Рейстлин шутит. И пусть шутка эта была по меркам её веры недопустимой, ужасной, она не чувствовала ни возмущения, ни негодования. Спросила: — И зачем тебе моя душа? Он пожал плечами: — Для тёмномагических обрядов, конечно. А ты как думала? Мой запас душ уже подходит к концу, пора обновлять… Непозволительная шутка! Нельзя говорить подобное о бессмертной человеческой душе… но Крисания улыбнулась — искренне. И тут же спрятала улыбку в рукав платья. Возможно, она заходит слишком далеко. Возможно, ей придётся наказать себя потом за эту вольность. Однако… «Я скучала по тебе и твоим ужасным шуткам, Рейстлин Маджере». Рейстлин заметил её улыбку — и кажется, его взгляд потеплел. Крисания залюбовалась им — ей нравились и лёгкие, едва заметные морщинки в уголках его глаз, и давно не виденная ею пробившаяся на подбородке и щеках щетина, и серовато-белые длинные волосы, раскинувшиеся по плечам Маджере наподобие плаща. «Всё. Хватит. Хватит!» Тем временем Рейстлин спросил, возвращая мысли Крисании к по-настоящему важным вещам: — Скажи, жрица, ты всё ещё намерена вернуть своего бога в этот мир? Мне показалось, ты совсем забыла о своей… о нашей миссии. Специально ли он оговорился? Крисании казалось, что да — слишком уж нарочито это прозвучало. Задумавшись, она провела указательным пальцем по чёрной борозде на столе — наверняка это след от магических экспериментов Маджере. Ответила серьёзно: — Наша миссия очень важна для меня, маг. Надеюсь, Паладайн простит мне промедление — он велик, он всё понимает. Мы можем отправиться за вторым кинжалом в ближайшее время… В свитке ведь снова не указано, что за испытание нас ждёт? — Не указано, — Маджере отставил чашку. — Ближайшее время — это хорошо. Чего он хотел? Что должна была принести ему гибель Такхизис? Крисания не верила больше в историю о том, что Рейстлином управляло лишь желание жить долгие годы в процветающем мире. Нет. Что-то Маджере рассчитывал получить — это точно. «И какова же цена?» Она пообещала себе подумать об этом позже — и без того голова лопалась от мыслей самого разного толка, — сейчас следовало сосредоточиться на бедной Лее, перед которой она была так виновата. На её семье. — Раз мы всё выяснили, Маджере… переместишь меня домой? Пожалуйста. Крисания встала, ожидая, что сейчас Рейстлин исполнит её просьбу, но выражение его лица вдруг стало нечитаемым. — Я отправлюсь с тобой, — сказал маг не предполагающим возражений тоном. Он встал рядом с Крисанией, легко коснулся её плеча. — Если ты рассчитываешь на ответное гостеприимство, то тебя постигнет разочарование, — попыталась пошутить Крисания, но, видимо, неудачно. Маг снова был так серьёзен… — Я накину на нас заклинание невидимости, — шепнул Маджере Крисании в макушку, и охватившее её дурное предчувствие, многократно усилилось.

***

Как только они переместились, Крисания услышала шум — крики, смех, пьяное улюлюканье, а ещё кто-то будто ломал деревянные вещи, бросал что-то… «Но почему… У моего дома? Как это возможно?» Страшась той боли, которую мог принести ответ, Крисания всё же отступила на шаг от мага — неподвижного, будто застывшего. На мгновение она пожалела о том, что во время перемещения не прижалась к нему покрепче, не обняла, не вдохнула глубоко полюбившийся запах корицы и его тепла. «Нет… не нужно. Я и без поддержки Маджере справлюсь». Прошла вперёд, всё ближе подбираясь к толпе, окружившей её дом. Темноту, поглотившую и лес, и небольшую поляну, разгонял свет факелов, которые держали некоторые из пришедших. И в отсветах огня мужчины — насколько видела Крисания, у её дома собрались именно они — казались вовсе не жителями деревни, а демонами. Их лица, искажённые хмелем, не сулили ей ничего хорошего, их голоса не походили на человеческие. Жрица пробиралась дальше и дальше, ощущала неприятный, режущий запах, исходящий от окружавших её мужчин — что-то кислое, горькое, отвратительное… Крисания подошла совсем близко к своему дому и едва не закричала — вовремя закрыла рот ладонью. Мужчины ломали её дом… Они уже вынесли из её жилища всю скудную мебель, крохотные запасы еды, немногочисленные вещи. Какой-то бородатый человек, которого Крисания то ли вовсе не знала, то ли не могла признать в неверном свете факелов, рубил топором её несчастный топчан — она не понимала, зачем мужчина это делает, ему будто нравилось разбивать старое дерево в щепки, уничтожать его. Лицо бородача походило на жуткую маску — слишком широкая улыбка, горящие безумием глаза. А рядом… рядом она увидела Тея — мальчик крутил в руке плеть Крисании, выкрикивая мерзкие шутки. «Нет… не может быть. Нет… Неужели это Рена отправила его сюда?» — Это мне пригодится, племянничек, — вдруг к Тею нетвёрдой походкой подошёл Берлем. Он вырвал плеть из рук юноши и пьяно захохотал. — Надо же будет научить ведьму уму-разуму. — Сжечь бы её! — мечтательно протянул высокий светловолосый мужчина, который ел сырую картошку, явно похищенную из запасов Крисании. — Нужно дом спалить! — закричал кто-то, только что отодравший от дома Крисании пару досок. — Ну нет — огонь ещё дальше пойдёт, как Вель спасать будем?! — Деревню жалко — не то, что эту шлюху лживую… Вспыхнув, жрица в волнении отступила на шаг и поняла, что задела ногой отодранную дверь своего жилища — она валялась никому ненужная, точно животное, которое убили ради забавы. Крисанию замутило. Она взглянула на Берлема — ведь это он, определённо он, привёл жителей деревни к её дому, убедил в том, что она ведьма. «Неужели он настолько меня ненавидит? Хочет моей смерти? Но я ведь сделала для Леи всё возможное… Я нарушила данное ей обещание, но я старалась его исполнить! В конце концов, если бы Берлем больше любил жену, она бы выжила! Я виновата в том, что поверила в его любовь к ней… но разве за это я заслуживаю смерти?» В отчаянии Крисания вновь и вновь обводила взглядом толпу, не понимая, что хуже — видеть среди тех, кто желал её смерти, кто громил её дом, людей, чьим семьям она помогала, или же тех, кого вовсе не знала? Она подняла глаза к бесстрастному, иссиня-чёрному небу, будто надеялась найти там ответ, увидеть среди блеклых звёзд хотя бы тень своего бога. «Почему… почему они все против меня? О, Паладайн! Я несла твой свет этим людям, я не жалела себя! И я не требовала от них благодарности — никогда, но вот так… Так жестоко!» Её травы и несколько склянок с отварами уже были втоптаны в снег — по ним не раз прошлись сапогами. И всё-таки Крисании хотелось подбежать туда, попробовать поднять запасённое, спасти хоть что-то… Она застыла, когда услышала чей-то зычный, грубый голос: — Ну, что, охотник, когда появится ведьма? Может, выследишь её? — О! — подхватил кто-то с другой стороны. — Я бы пустил по её следу парочку псов… — Псов? Главное — чтобы они не изодрали её хорошенькое личико, тогда можно будет сначала поразвлечься… — Фу! Она же ведьма! Берлем говорит, она пила кровь его жены! — Думаешь, раз ведьма — у неё промеж ног не дырка, а член? Тогда и правда лучше сразу сжечь! — Дырка точно есть — как-то ведь её пользует тот колдун, с которым она спуталась! Они вместе мою жену уморили! — пьяно и зло закричал Берлем. Крисания не видела его лица, но то, в чём он её обвинял… — Ну если колдун её не слишком заездил, то я бы не прочь… Они хохотали, состязаясь в скабрёзности. Кто-то, особенно пьяный, подошёл к тонкой берёзе и начал изображать, как именно «развлёкся» бы с ведьмой. Крисанию затошнило — она обвела взглядом толпу в отчаянной надежде… Она хотела увидеть хоть одно возмущённое лицо, надеялась, что кто-то скажет: «Прекратите! Как вы можете говорить подобное об этой доброй девушке!». Но всё, что она слышала, было подобно грязи, помоям, которыми её поливали столь щедро… Крисанию окружало нечто гораздо худшее, чем ночная тьма. Она задыхалась, она слышала уже не только их похабные шутки («Говоришь, пила кровь? А ничего другого она попробовать не хочет? Я бы её накормил…»), но и жалобные стоны… мамины стоны. «Я не буду вспоминать. Не буду». Крисания вонзила ногти в ладони. Что она могла? Собственная беспомощность казалась отвратительной. На секунду жрица представила, как просит Маджере снять заклинание невидимости, как подходит гордо к своему дому и пытается воззвать к совести этих людей, к их благоразумию, к доброте их сердец… «И они схватят меня. Не дадут сказать и пару слов — накинутся, может, разорвут на части, не в силах договориться, кто первый надо мной надругается». По телу прошла дрожь омерзения, Крисания больно укусила себя за губу, чтобы не думать, не представлять… «Рейстлин не позволит им, — внезапно подсказал ей внутренний голос. — Он где-то там, за толпой, но он точно следит за ситуацией…» Крисания покачала головой — если Маджере вмешается, то убьёт этих забулдыг, которые хоть и были так противны ей сейчас, но всё же оставались чьими-то сыновьями, мужьями, отцами. «Они… по крайней мере, многие из них — неплохие люди. Вон кузнец Фоурт, для жены которого я готовила обезболивающее от мигреней, а на порог моего дома сейчас мочится один из работников таверны — его бабушка верит в Паладайна, ждёт возвращения нашего бога…» Крисания отвела взгляд. Она не хотела узнавать их. Не хотела думать. Знала только одно: пора уходить отсюда. Попытка вразумить пьяную толпу закончится трагедией — но не той, которую они в своём хмельном безумии отчаянно предвкушают. Крисания защитит этих людей, так ненавидящих её сейчас, от гнева мага… То, что он уже разгневан, не подлежало сомнению. Крисания знала. Чувствовала. Точно тень золотого дракона накрыла её и вела назад — прочь от её изувеченного дома, от потерявших человеческий облик мужчин. Скорее. Скорее. Она едва не споткнулась, зацепив ногой доску, оторванную от её же дома — кто это отбросил несчастную деревяшку так далеко? Если бы жители деревни попросили доски с её дома на растопку своих печей, Крисания отдала бы их. Но пришедшие нуждались не в помощи… Вовсе не в помощи. Заметив Рейстлина, Крисания чуть замедлила шаг. Он был внешне слишком спокоен — тем и выдавал себя. Жрица не сомневалась: он слышал каждое слово. И, конечно же, с самого начала знал, кого и что они увидят, когда переместятся сюда. Поэтому и был так напряжён во время их разговора… Заранее злился? А может, предвкушал? «Хотел, чтобы я увидела… но для чего? Чтобы я прониклась ненавистью и презрением к этим людям? Разочаровалась? Почему же ты так жесток, Рейстлин? Хочешь лишить меня веры в человечество? Погрузить во тьму?» Мрачные думы терзали Крисанию, сердце болело. Так много горя и тоски за последние дни. Так много страданий. И среди всей этой тьмы Рейстлин оставался самым надёжным прибежищем… как иронично. Как странно. Ей следовало бежать прочь — и от него тоже. Но где взять столько сил? Куда отправиться? Может, к наставницам? Нет… они не поймут. А кто ещё был у Крисании? Сестра? «Я не спросила про неё у Маджере… Какая же я эгоистка! Да и чтобы встретиться с Арианной мне понадобится помощь мага! Замкнутый круг… Да и хочу ли я сейчас оказаться рядом с ней?» Не было смысла врать самой себе. — Рейстлин, — Крисания подошла совсем близко к магу, протянула руку, чувствуя, как внутренне холодеет, как её затягивает что-то ледяное, неумолимое. — Забери меня отсюда… Удивление промелькнуло на его бесстрастном лице, сейчас похожем на изящную маску. «А чему тут удивляться? Разве у меня есть выбор? Разве не очевидно, что…» — Хорошо, — сказал он, и дотронулся до её руки. И всё исчезло.

***

О толпе, собравшейся возле дома Крисании, Рейстлину донесли старый ворон и мышь-полёвка. Маг как раз кормил Гракса малиной — его любимец обожал эту ягоду, — когда почувствовал, что руководимые магией животные, хотят ему что-то сообщить. Чары помогли Рейстлину соединиться сначала с мышью, а затем с вольным вороном и увидеть, как неблагодарные, накачавшиеся хмельными напитками идиоты подзадоривают друг друга, разрушая дом жрицы. — Подлецы, — выругался Рейстлин, возвращаясь в своё тело. Добавил несколько проклятий на эльфийском. Гракс понимающе каркнул. И когда Крисания дала знать о том, что закончила водные процедуры в купальне, когда она появилась перед ним вся такая свежая и вновь похорошевшая — хотя она оставалась болезненно-худой, и Рейстлину очень хотелось оставить её у себя и проследить за тем, чтобы она нормально питалась, — он всё думал: сказать ей? Предостеречь? «Нет. Не поймёт. Возможно, вовсе не поверит. Это ведь её страждущие, бедненькие, несчастненькие… "Разве они могут пойти на такое злодейство?!" — вот что ты скажешь мне, если я попробую объяснить… Как же мало ты знаешь людей, юная жрица! Как ты наивна…» …когда они переместились на поляну около дома Крисании, когда оказались возле этих скотов в обличии людей, Рейстлину вовсе не хотелось её отпускать. Пришлось призвать всё своё самообладание, чтобы не пойти с ней. «Пусть сама увидит, пусть услышит, поймёт…» Рейстлин следил за Крисанией с помощью всё тех же животных-помощников, да и собственными ушами слышал многое — подлецы не пытались говорить тихо. Наоборот они выкрикивали мерзости громко, запальчиво, явно наслаждались безнаказанностью. Тупое стадо, запуганное Такхизис, нашло жертву, на которой рассчитывало отыграться за все свои унижения и злосчастья. Они твердили: «ведьма», будто не понимали, что будь Крисания настоящей ведьмой, им всем пришлось бы уносить ноги прочь. «Проклятый Берлем! Почему я не убил его вчера?! Надо было хотя бы стереть ему память... Но если бы я сделал это в своём тогдашнем состоянии, то мог бы оставить его вообще без воспоминаний. И плевать! Он заслужил беспамятство! Заслужил смерть...» Гнев захватывал Маджере — каждое слово, которое пачкало жрицу, причиняло ей боль, будто падало на чашу невидимых весов, будто испытывало его далеко не бесконечное терпение. И то, что эти идиоты выдумали о ней и Рейстлине, точно выставили на обозрение его желания, опошлив всё, опорочив… Он чувствовал: ещё немного, и он не сдержится, выпустит ярость наружу, сотрёт подонков с лица земли. «Она не простит, — с горечью подумал он. — Снова заклеймит чудовищем или как-нибудь похуже… Но разве можно выносить это спокойно? Она так измотала себя ради них, а они… Нет. Зря, зря я привёл её сюда, не нужно было. О чём я думал?» «О себе, — услужливо подсказал внутренний голос, который Рейстлин искренне ненавидел. — Тебе ведь приятно, показать жрице, что не только ты в этом мире — чудовище, что она ошиблась в своих страждущих. Сейчас, когда она страдает от их жестокости, ты получаешь удовольствие? Признайся». Рейстлин резко помотал головой. Нет. Конечно, нет. Не совсем так. Об удовольствии речи не шло — ему было больно за Крисанию. Однако… Она ведь должна была понять, что не только он в этом мире достоин порицания, что её страждущие — намного хуже. «Она наверняка попытается воззвать к ним. Может, забудет о том, что невидима… Они услышат её голос из пустоты и точно решат, что она ведьма. Вдруг ещё рискнут напасть, навалятся толпой... там и невидимость может не спасти», — вдруг с тревогой подумал Рейстлин, ощущая, как кожа покрылась мурашками. Ночь вступала в свои права — холодало. Но дело было не только в этом. «Надо скорее переместиться к ней». Начал искать Крисанию взглядом и тут же нашёл… Оказалось, она подходила к нему — лицо бледное, взгляд потухший, пугающе безжизненный. Собирается с силами? Сейчас попросит снять с неё чары невидимости, чтобы она могла обратиться к этим идиотам. «Но я не стану её расколдовывать. Не позволю рисковать жизнью, и она рассердится, вспыхнет…» Заранее приготовившись к жаркому спору, к новой ссоре, Рейстлин не сумел скрыть изумления, когда услышал: «Рейстлин… забери меня отсюда». Что поразило его больше? Доверчиво протянутая рука? Сами слова? Или этот безжизненный, тусклый тон? Гнев отступил, на смену ему пришла тревога за Крисанию. Это ощущение, расходившееся по телу холодными волнами, возросло и окрепло в последующие минуты. Рейстлин переместился с Крисанией в свой кабинет, замер на несколько мгновений, ожидая — смутно надеясь, — что, возможно, жрица прильнёт к нему, будет искать утешения в его объятиях. Но она скользнула по нему равнодушным взглядом и отступила на шаг. Затем прошла к книжным стеллажам, причём двигалась так, точно пространство вокруг застилал плотный туман — очень медленно, осторожно. Теперь она стояла напротив книжных полок и будто бы смотрела на корешки и стопки листов, сложенные вместе, но Рейстлин мог поклясться в том, что Крисанию сейчас не интересовала литература. Её будто бы вообще ничто не интересовало. Она походила на ледяную статую — никакого внутреннего огня, никакого желания жить. Возможно, если бы сейчас он коснулся её пальцем, она распалась бы на части. Исчезла. «Нет. Она справится. Выстоит. Оправилась же она после первого испытания…» Рейстлин пытался убедить себя в том, что лучше всего сейчас — вовсе не трогать Крисанию, позволить ей одной справиться с пережитым. Он ждал, ждал, ждал… Сам стоял у книжных полок, недалеко от жрицы, бесцельно водил пальцем по шершавым корешкам книг. Что за глупая растерянность! Он ведь Рейстлин Маджере: острый язык — его верное оружие, с самого детства. Он всегда знает, что сказать. Закрыл глаза, собираясь с мыслями, пытаясь понять, что делать дальше. «Как нелепо! И эта моя внезапная безъязыкость… Мне бы стоило просто оставить Крисанию одну. Она помолилась бы своему богу, вновь обрела уверенность в себе… Или она сейчас молится?» Открыл глаза — кинул быстрый взгляд на жрицу. Губы сложены в прямую линию, взгляд всё такой же пугающе отрешённый. Нет, не похоже, чтобы она молилась. «А если она винит себя в том, что эти мужланы утратили человеческий облик? Если думает, что из-за неё они теперь потеряны для Паладайна? О, как же сложно понять, что творится у неё в голове… И почему она так страшно молчит?! Лучше бы кричала, даже рыдала. Лучше бы проклинала этих зверей за всё то ужасное, что они собирались с ней сделать, за то, что они разнесли её дом! Неужели ей совсем не обидно? Не может быть! Не верю…» Жажда действия подталкивала Рейстлина вперёд — возможно, стоило бы сказать Крисании что-то утешительное, доброе, но ничего подобного в голову не приходило. И он решил воспользоваться проверенным оружием. Окликнул Крисанию с легко читаемой насмешкой: — Ну, что молчишь, жрица? Думаешь о том, как милы и смиренны твои страждущие? — Что… — пробормотала она, явно не сразу осознав, что именно он сказал. Но всё-таки повернулась к Рейстлину, взглянула на него холодно и утомлённо. — Говорю, что был впечатлён встречей с этими славными, богобоязненными людьми. Поняла наконец, слегка нахмурилась: — Не надо. Сделал шаг к ней, поинтересовался нарочито легко: — Почему же? Всегда приятно посмотреть на таких добрых людей, занятых полезным делом. — Зачем ты… — она слегка качнула головой. — Хмель затуманил им головы, Маджере. Не спеши осуждать. — Правда? — ещё один шаг вперёд, теперь они стояли совсем близко. — То есть опьянение оправдывает всё, что они сделали? Всё, что собирались сделать с тобой, жрица? — Перестань, — в её голосе послышался отголосок боли. Она сцепила пальцы рук в замок. «Сдерживает себя. Может, и сама не понимает, что делать. Такая потерянная, горюющая, но до конца — гордая», — вдруг понял Рейстлин. Но он знал: Крисании нужно отпустить себя — разозлиться, расплакаться и тогда, когда буря утихнет, она начнёт восстанавливаться, возрождаться, она наверняка снова обратится к своему богу. «Сейчас Паладайн во всей своей благости ничем ей не поможет. Но я могу». — Перестать? Но я не хочу, — Рейстлин склонился к Крисании, спросил сладким тоном, полным яда. — Лучше скажи, ты бы позволила этим добрым, но сбившимся с пути истинного людям… надругаться над собой? Разорвать тебя на части? Ведь они не виноваты, верно? Ты бы всё стерпела, не беспокоила бы их криками, не проклинала… — его лицо теперь было так близко к лицу Крисании, ему пришлось на мгновение прикрыть глаза, чтобы она не начала умирать под его безжалостным, проклятым взглядом. В каждое новое слово Рейстлин вкладывал всё больше злости — не против Крисании, против этих уродов, которые действительно могли бы… «Нет. Я был там. Я бы не допустил». Он продолжил, видя, как дрогнула Крисания — точно замкнутая дверь приоткрылась, обнажив тоску жрицы. Он чувствовал, что скоро добьётся нужной реакции: — Ты бы даже помолилась за них, правда? Умереть мученической смертью — подходящая участь для такой праведницы, как ты, а твои страждущие получили бы много удовольствия в процессе… Идеально! Не понимаю только, почему ты ушла? Может, тебе стоит вернуться к ним? Я слышал, они хотели… — Хватит! Замолчи! Зачем ты… — вдруг отчаянно закричала Крисания и с силой ударила Рейстлина в грудь. И снова. Снова. Она била его раз за разом, и будто сетка трещин пошла по тому ледяному кокону, что сковал её, отделил от Рейстлина. С каждой секундой, с каждым ударом — не особо болезненным, сил у Крисании было маловато — она точно возвращалась к нему, разрушая свою холодную темницу. Крисания выдохнула отчаянно, отрывисто: — Они… я не думала, что они могут… Они так смеялись… Предвкушали… Я вспоминала маму и… Рейстлин вздрогнул — занятый мыслями о Крисании, разозлённый на её обидчиков, он не подумал о том страшном воспоминании, связанном с матерью Крисании. «Я был слишком жесток с ней». Крисания вдруг перестала бить Рейстлина, подняла взгляд к его лицу — серо-голубые глаза девушки блестели от невыплаканных слёз. — Я совсем не понимаю тебя… Рейстлин, — она сглотнула. — Ты то заботишься обо мне, то… Ты мстишь мне? Ненавидишь? — Нет. Конечно, нет, — твёрдо сказал он, ощущая себя ещё большим идиотом, чем раньше. И привлёк Крисанию к себе — это ощущалось единственно верным решением. А стоило начать думать… Нет. Не сейчас. Рейстлин боялся: она отстранится, отшатнётся. Этого не произошло. Крисания замерла на секунду, а затем прижалась к нему крепче и прошептала слабо, тихо: — Тогда зачем ты… так? И почему они… я ведь никому не желала зла, Рейстлин. И вцепившись в него, прижавшись лицом к его мантии, Крисания разрыдалась. Не сразу, далеко не сразу Рейстлин решился погладить её по волосам. Ласка давалась ему с трудом. С жестокостью, с иронией он был в куда лучших отношениях. И сейчас, проводя по гладким прядям Крисании, он всё боялся, что она скинет его руку, вырвется, закричит. Но она лишь плакала. Сначала — надрывно, горько, отчаянно, всё шепча что-то о своей вине и о том, что такого наказания она не заслужила. Затем, когда мантия на его груди безвозвратно намокла, рыдания Крисании стали постепенно стихать, становиться всё невесомее — в конце концов, их отголоски растаяли в воздухе кабинета, исчезли среди старых книг. Но Рейстлин продолжал обнимать Крисанию и гладить её по голове, а она не сопротивлялась, не делала попыток отойти в сторону. Он мало думал сейчас — непривычная роскошь, — но всё же пара мыслей бередила разум: «Может, объяснить Крисании моё поведение? Или… извиниться?». Но даже в таком виде идеи эти были… слишком странными. Рейстлин отбросил их, утопая во всё длившемся и длившемся мгновении тепла, растворяясь в той доверчивой нежности, с которой Крисания прижималась к нему. Когда он почувствовал, что она хочет отстраниться, но очевидно боится сделать это слишком резко, переминается с ноги на ногу, то сам разомкнул объятия, отступил на полшага. И чтобы сгладить неловкость — Крисания явно стыдилась своих слёз, своего заплаканного, такого милого, лица, — сказал: — Нам надо поесть. — Я не хочу, — тут же отказалась Крисания сиплым от слёз голосом. Рейстлин и сам не особо хотел, но Крисании нужны были силы — он надеялся, что во время совместной трапезы её аппетит всё же разыграется. — Тогда составишь мне компанию… пожалуйста? Непривычное слово с трудом скатилось с губ, но на Крисанию подействовало. Она коротко взглянула на него и мягко, едва заметно улыбнулась: — Хорошо.

***

Во время еды они почти не разговаривали — медленно пили чай, размышляя каждый о своём (хотя, возможно, об одном и том же — просто на разный манер). Эта тишина не давила на Рейстлина, не вызывала желания сломать её. Он украдкой любовался Крисанией, лицо которой постепенно из заалевшего, заплаканного становилось розовато-белым — возвращалось к привычному оттенку. «Осознаёт ли Крисания, насколько красива? Какой вызов бросает каждому мужчине своим нетронутым совершенством?» Рейстлин вспомнил все те мерзости, что кричали эти уроды… И тотчас будто дракон пробудился в нём, зарычал, едва не расправил крылья — надо было убить их всех, чтобы они даже думать не смели! «Они думали, что ты с ней спишь, — заметил ехидный голос. — Представляешь, раз в жизни кто-то позавидовал твоему успеху у женщины!» Усмешка не тронула губы Рейстлина — ничего достойного иронии или смеха тут не было. Стоило только подумать о страданиях Крисании, вспомнить её горькие слёзы, её тихое и откровенное: «Они… я не думала, что они могут… Они так смеялись… Предвкушали… Я вспоминала маму и…» Захотелось снова прижать Крисанию к себе, пообещать, что её никто и никогда не посмеет тронуть… — Рейстлин… — вдруг обратилась она к нему, отодвинув тарелку, на которой остались крошки от мясного пирога — к радости Маджере, Крисания всё же съела кусочек, хоть и небольшой. — Дома у меня больше нет… ты знаешь. Поэтому мне придётся переночевать у тебя, если ты не против, конечно. Но я не хочу злоупотреблять твоим гостеприимством. Я завтра же придумаю, где буду жить. Сказала как можно более спокойно, заправила непослушную прядку волос за ухо и улыбнулась — немного робко. Чувствовалось, что ей неловко из-за случившейся между ними сцены. Крисания не желала выглядеть слабой в его глазах. «Неужели думает, что я стану насмехаться или использую это против неё? Хотя… разве у неё нет причин так считать?» — Ты можешь оставаться у меня, сколько захочешь. Она так взглянула на него — Рейстлин не мог понять значение этого взгляда, но сердце почему-то застучало чаще. «Смотрела ли она на меня так раньше?» — Спасибо… за всё. Но я останусь только на эту ночь. «Вряд ли я смогу переубедить Крисанию — в ней говорит гордость, и без того слишком уязвлённая сегодня. Ладно… что бы такое придумать, как бы помочь ей…» Крисания в ожидании его ответа сделала ещё глоток чая из чашки, Рейстлин, обдумывая почти найденное решение, пододвинул к ней поближе тарелку с круглыми конфетами из шоколада, орехов и ягод. Крисания слегка улыбнулась и, помедлив, взяла одну. Откусила изящно — как настоящая княжеская дочка, — но кусочек шоколадной крошки остался на верхней губе, и тут же промелькнул кончик розового языка, забирая сладость, втягивая её внутрь… Рейстлин поспешно отвёл взгляд — мысли рассеялись… и эта сцена наверняка ещё не раз ему привидится. Чтобы настроиться на верный лад, постучал пальцами по столу. «Да — вот так: раз-два-три, три-два-раз. И никакой Крисании с этим её… нет, я же не хотел думать об этом сейчас!» — Рейстлин, всё в порядке? — спросила обеспокоенно, явно не сознавая всю степень своей вины. — Конечно, — буркнул недружелюбно, но потом исправился, выбрал тон помягче. — Просто задумался над твоими словами… И я знаю, как всё устроить: давай я сниму для тебя комнату на постоялом дворе в одной из своих деревень. Разумеется, не под своим именем. — «В одной из своих деревень», — повторила Крисания, покачав головой. — Как странно слышать такое, будучи бездомной. Рейстлин хмыкнул: — Мне доводилось в этой жизни быть практически бездомным — я, кажется, уже говорил тебе. Крыша над головой была, но в остальном — полнейшая безнадёжность. Так что… — Твоя история успеха мне явно не подходит, — заметила Крисания, и Рейстлин удивился этому внезапному ироничному замечанию. Склонил голову чуть вбок, любуясь совершенным профилем жрицы — такой аккуратный носик, заострившийся, но по-прежнему идеальный подбородок. Крисания родилась, чтобы её портреты писали художники, чтобы поэты восхваляли её красоту в проникновенных балладах, а музыканты слагали вальсы в тщетной надежде, что когда-нибудь она оценит их. Но… это было ещё не всё. Далеко не всё. Столько доброты. Столько смелости. Столько внутренней силы. Сегодня она пережила тяжелейшее испытание, но вот сидела рядом с ним и старалась сохранять спокойствие, даже иронизировать… Да, ясно было, что она глубоко опечалена и, возможно, разочарована, что сердце её болит, что ещё не один день она будет возвращаться мыслями к произошедшему, задаваться вопросами, что она обязательно не раз обратится к своему богу за ответами, за советом. «Но она пойдёт дальше. Не сдастся. Не станет утопать в жалости к себе. Скоро наверняка опять начнёт помогать страждущим… Удивительная девушка. И она открылась мне — пусть невольно, вынужденно, но всё же… могла ведь оттолкнуть, накричать, а она наоборот — прижималась так доверчиво, будто бы даже расслабилась в моих объятиях. Наверное, считает меня кем-то вроде союзника-наставника… Может, про себя окрестила другом — смешная роль, но Крисания при всей её наивности вполне способна поверить в такую дружбу». Задумавшись, Рейстлин не сразу понял, что Крисания обращается к нему. Но она, видимо, решила проявить благоразумие. — …только подбери комнату поскромнее, пожалуйста. И я, как только заработаю деньги, обязательно расплачусь с тобой. «Конечно же! Готова мыть посуду или скрести полы — лишь бы не остаться в долгу». Досада сочеталась с уважением. Рейстлин покачал головой: — Кто бы сомневался. Ну хоть не разорюсь на помощи белым жрицам. Крисания удивленно подняла бровь: — А ты помогаешь другим белым жрицам? Почему она смотрела на него так пристально? Странно. Очень странно. Не удержался: — Конечно. По вторникам принимаю всех желающих, сначала угощаю их чаем, а потом мы вместе молимся вашему богу. Рассмеялся, представив эту картину. Крисания же нахмурилась: — Рейстлин! Но потом всё-таки слегка улыбнулась. — Знаешь, если бы ты и правда… Он поднял руку, останавливая Крисанию, — в проповедях и наставлениях он не нуждался. Она замолчала. Потом спросила тихо: — Рейстлин… могу я задать вопрос? — Если не о моём обращении в твою веру, то можешь, — ответил он, кинув взгляд на камин, в котором догорали дрова. Сколько времени они с Крисанией медленно пили чай и разговаривали? Казалось — целую вечность. Если не считать последнего её выпада — очень приятную вечность. «Жаль, что она отказалась остаться у меня. Почему непременно нужно быть такой гордой?» Нет, он знал, конечно. И ему определённо нравилось её желание самостоятельно заботиться о себе… И всё же. — Скажи… — Крисания ещё помедлила, взглянула на свои руки, которые сцепила в замок. — Что с моей сестрой? С ней… всё в порядке? Вопрос был колючим, едким. Сразу же захотелось ответить что-то гадкое вроде: «Конечно, я съел её на обед. Я же чудовище, верно?». Но Рейстлин не поддался первому порыву — отвёл взгляд от Крисании, посмотрел на книжные полки… Причина её беспокойства была ясна: логично предположить, что после той ссоры он отыгрался на её сестре. Логично, но как бы ему хотелось, чтобы у Крисании не возникало таких вопросов! — Твоя сестра в порядке, — холодно кинул Рейстлин. — Ступила на путь истины… в прямом смысле. У Крисании явно возник вопрос, но она не стала его озвучивать. Кивнула. Дотянулась до руки Рейстлина — прижала ладонь к ладони. — Ты ведь понимаешь, почему я спросила. — Разумеется, — ещё холоднее, ещё безразличнее. Выдернул бы руку из её хватки, но не хотелось… Так не хотелось. Прикосновение Крисании было столь нежным и робким. Она заглянула ему в глаза, сказала тихо и печально: — Я доверяю тебе, Рейстлин… Но ты ведь сам постоянно учишь меня быть начеку. Я и без того… не уверена, что хорошо справляюсь. Я вообще мало в чём уверена теперь. Он осторожно высвободил свою руку, и на мгновение на лице Крисании промелькнула растерянность — видимо, она очень нуждалась в ком-нибудь, не в Рейстлине, конечно, а лишь в чьём-то тепле, — но тут же накрыл её тонкие пальцы своей ладонью в защитном, согревающем жесте. «Хочешь, я буду сомневаться во всём на свете за тебя? Хочешь, снова прижму к себе — только крепче, нежнее, дольше? И ты спрячешься от мира в моих объятиях, в моей башне, и ты забудешь о горе, зле и страхе. И ты будешь моей жрицей, моим сокровищем, которое я стану охранять от всех денно и нощно… Если бы ты только могла захотеть… меня». Невысказанное, пугающее самого Рейстлина признание истаяло, не коснувшись его губ. Нужно быть безумцем, чтобы сказать такое вслух. Ведь это похоже… так похоже… «Я, наверное, устал… слишком много откровенных разговоров, слишком много эмоций. И к тому же близость Крисании… меня влечёт к ней — с этим я смирился. Но влечение ещё ничего не значит. Совсем ничего». — Ты разберёшься во всём… со временем. Сейчас тебе нужно отдохнуть… Если не хочешь спать, то можешь… «О, хорошая идея». — …почитать. Скажи, книги, на какую тему тебя интересуют, и я подберу что-нибудь в библиотеке, — наконец сказал он, отстраняясь. Во взгляде Крисании промелькнуло разочарование. Хотя… ему показалось, наверное. Разве у неё были причины для разочарования?

***

Примерно сутки спустя

Крисании не спалось. Она знала, что должна хорошо выспаться перед завтрашним днём — сама ведь настояла, чтобы они как можно скорее прошли второе испытание. Однако… Не могла сомкнуть глаз. Это была её первая ночь на постоялом дворе в комнате, выбранной и — пока что — оплаченной Маджере. Утром минувшего дня за завтраком, который они провели вместе в его кабинете, Рейстлин сообщил, что комната уже готова и он может перенести Крисанию туда, как только закончится их трапеза. Крисания согласилась — какие ещё у неё были варианты? — хотя на самом деле… В башне Рейстлина было так спокойно… и привычно. И на его кровати ей спалось сладко — смущало лишь то, что сам маг ютился на диване в кабинете, пожертвовав ради неё своим комфортом. Не признавался, конечно, что ему неудобно… А Крисания в свою очередь не сказала, что с удовольствием бы задержалась у него ещё на сутки — до момента, когда они отправятся к Красному лесу, где и должно было, согласно свитку, состояться второе испытание. «— Да, перенеси меня поскорее, — сказала она спокойно и с достоинством, боясь выдать своё нежелание расставаться с Рейстлином… точнее — с его башней. Да, именно с башней. — Дай хоть чай допью, — беззлобно усмехнулся маг, отщипнул от большой вкусно пахнущей белой булки маленький кусок и отправил его в рот. Крисания кивнула, надеясь, что Рейстлин будет пить чай подольше. Она знала: как только Маджере переместит её на постоялый двор, её окружат тяжёлые, горестные мысли — всё пережитое за последние дни затопит болью сердце, истерзает душу. Не будет больше возможности отвлечься на разговор с Рейстлином, ощутить его тепло… "Нельзя больше прятаться рядом с Маджере. По многим причинам нельзя"». Он попросил её не покидать комнату в течение дня — обещал, что завтра принесёт какую-то вещицу с маскировочными чарами. Спросил, есть ли у Крисании предпочтения касательно «иллюзорной» внешности. У неё не было никаких пожеланий — Крисания и о своей внешности думала очень редко, а уж о какой-то чужой… Попросила Маджере выбрать что-то на его вкус, а он почему-то усмехнулся, будто она пошутила. Крисания вздохнула и перевернулась на другой бок. Как она и ожидала, стоило им с Рейстлином расстаться, и вся боль, казалось бы, уже выплаканная, вернулась вновь. Прошедший день Крисания провела в тягостных мыслях, в отчаянных молитвах… Она думала о Лее, которую так и не смогла проводить в последний путь. Молилась за неё и её детей, просила прощения за неисполненное обещание, за то, что подтолкнула её мужа на путь зла. Правда, стоило ей вспомнить Берлема, его искажённое ненавистью лицо, как слова молитвы замирали на губах, тело пронизывало холодом. «Разве прав он был в своей ненависти? Он подбил всех этих мужчин уничтожить мой дом, он хотел и меня… убить. Все они… О, Паладайн, ведь я никогда ничего не просила у этих людей, не требовала от них благодарности… Но столько злобы! Это всё Такхизис сделала их такими? Нет… не только она. Раньше бы я решила, что дело в том мире, в котором они живут, но теперь… теперь не могу. То был их выбор, Паладайн наделил их свободной волей, и вот как они решили поступить — приумножить злобу, растоптать меня». Крисания думала об этом снова и снова… потом корила себя за излишнюю строгость к несчастным людям, за то, что не поверила в них, не попыталась вразумить. Тогда, на поляне, ей казалось, что убедить их было невозможно, но вдруг она ошиблась? Вдруг проиграла битву с Такхизис за их души? «Достойна ли я ещё быть избранной Паладайна? О, Небесный Отец, видишь ли ты меня сейчас? Возлагаешь ли на меня надежды? Может, ты уже выбрал другую жрицу — ту, чьё сердце полно чистой веры, не обременённой вопросами и сомнениями? Или наоборот — ты хочешь испытать меня, поэтому подтолкнул к встрече с Рейстлином? Я должна была уразуметь, что люди наделены свободной волей, что каждый из нас — сам творец своей судьбы, и с этой новой верой служить тебе ещё усерднее? Служить не ради моей избранности, но по собственному выбору?» Как понять, как выйти на верную тропу? Столько вопросов мучило Крисанию! Если бы Лилия была жива, она обратилась бы к ней, но увы — Крисания давно осталась без любимой наставницы. И она чувствовала, что разговор с Мираей, и уж тем более Алией, не успокоит её душу, не даст ответов. Однозначных ответов будто бы и вовсе не было. Это пугало несказанно. «Надо спать, спать», — увещевала себя Крисания сейчас. И снова вертелась с боку на бок, скользила взглядом по платяному шкафу в углу, по небольшому столу и стулу, которые находились напротив шкафа, по закрытой входной двери — ключ Крисания оставила в замочной скважине, и сейчас он слегка поблёскивал в лунном свете. Крисания попыталась успокоиться, закрыть глаза, и тут же перед внутренним взором предстал Рейстлин — он смотрел на неё с теплотой, и уголки его губ были слегка приподняты, он будто говорил: «Иди ко мне», и протягивал навстречу руки… И Крисания могла поклясться: ещё секунда — и он привлёк бы её к себе, как совсем недавно в кабинете после той ужасной сцены. О, она не понимала тогда, что происходит — потерянная, горюющая, она подумала, что Рейстлин получает удовольствие, втаптывая в грязь страждущих, что ему нравится смотреть, как она страдает. Но потом — его спокойная реакция на её истерику, его объятия — столь крепкие, столь нежные… Крисанию окружил его приятный, влекущий запах, успокоило его тепло. Боль отступила, да и стыд за горькие, отчаянные слёзы почему-то — тоже. На свете будто существовали только она и Рейстлин — и в это мгновение она доверяла ему безоговорочно, не думая, только чувствуя. А когда Маджере наливал ей чай, она окончательно поняла: он специально наговорил ей грубостей, специально заставил проявить эмоции… Странная забота от странного человека. И тогда… тогда и теперь она желала… Желала… Крисания резко открыла глаза. Что это было? Почему? И щёки так горят… И не только щёки — по всему телу разливается странное, незнакомое тепло. «Я, наверное, заболела». Не в силах больше лежать, резко встала с кровати, прошлась по комнате туда-сюда, как ходила весь день. Вот только днём она, сама себе в том не признаваясь, отчаянно гнала прочь мысли о Рейстлине Маджере, о том особом ощущении, которое охватывало её в его присутствии. А ночью… ночью она, кажется, была беззащитна. «Что же это со мной? Да, точно болезнь… какая-то ужасная болезнь — не иначе. Но болеть мне нельзя. Не сейчас уж точно. Завтра меня ждёт миссия. Испытание. С утра здесь появится Рейстлин… Рейстлин!» Крисания помотала головой, пытаясь развеять его образ. Но он был так реален! Его серебристые волосы бесстыдно ласкала луна, золотая кожа лица и рук, казалось, таила в себе ту прохладу, в которой так нуждалась разгорячённая Крисания. И ей хотелось коснуться его. «Какая глупость. Я просто… слишком многое пережила за последние дни и, наверное, действительно простудилась. А Рейстлин был рядом, проявлял заботу — вот мне и видится всякое. Надо скорее лечь спать, и всё будет хорошо». …но Крисания ошиблась. Сны ей снились мучительные, жуткие. То она видела Лею, бледную, истекающую кровью, то Берлема, который поносил её последними словами, а затем, схватив факел, попытался поджечь. Крисания проснулась ненадолго — попросила Паладайна ниспослать ей мирный сон, но бог не сжалился. Крисания видела свой разрушенный дом — вот только это уже был не её дом среди леса, а дом князей Таринских… дом её детства, но наполовину сожжённый, лишившийся прекрасных ковров и мягких диванов, изящных ваз и дубовых столов. Дом был в руинах, дом стонал и звал Крисанию на помощь, но она ничего не могла сделать, ведь кто-то держал её за ноги так крепко — и тянул вниз. И Крисания кричала и кричала, просила о помощи отчаянно, выбиваясь из сил, сознавая, что скоро умрёт, ведь холодные белые руки утаскивали её всё глубже — в зловонное болото… В последнюю секунду золотая узкая мужская рука с длинными цепкими пальцами схватила Крисанию за запястье — крепко, сильно. Он дёрнул её из болота так резко, что Крисания закричала от боли, точно она уже вросла в мерзкую тину, точно отодрать её от себя можно было только с кожей. — Я рядом, — сказал Рейстлин. Она не видела его лица, но не сомневалась: это он. Конечно, он. Не из-за цвета кожи, и даже не из-за глубокого, властного голоса. Всё дело было в том чувстве, которое снова охватило Крисанию… Она внезапно проснулась — в который раз — и поняла, что комнату уже залил сероватый солнечный свет. Наступило утро. Очень раннее, судя по всему. А у Крисании горели щёки, и сердце колотилось где-то в горле. «Всё-таки заболела… Как же не вовремя!»