О зимней стуже и о летнем ветре

Дом Крисании пылал — огонь пожирал входную дверь, проёмы окон, стены и крышу, а толпа бесновалась, теснила жрицу, пытаясь то ли поглотить её, то ли толкнуть прямо в пламя. Крисания видела искажённые ненавистью лица мужчин, которые в отсветах огня казались страшными масками, ликами демонов, прислужниками самой Такхизис… Когда один из мужиков схватил её за подол и резко потянул за себя, она закричала от неожиданности и ужаса — хотя всё это время пыталась владеть собой, не поддаваться страху, молиться Паладайну о спасении: и собственном, и несчастных, объятых ненавистью. — Что, жрица, предала своего бога? Боишься кары? И правильно делаешь! — Ты ведьма, отступница, бестия! Они кричали и уже держали её за руки, касались лица, рвали её платье на кусочки… И тут раздался рык — страшный, звериный. Спасительный. Чёрная тень заслонила луну, которая равнодушно освещала творившееся на поляне бесчинство, а затем прямо к Крисании спикировал золотой дракон. «Рейстлин», — с надеждой, восторгом, нежностью подумала она. Мужчины, так терзавшие её тотчас бросились прочь. Крисанию они больше не интересовали — она смотрела только на дракона, который на её глазах обратился в Рейстлина. Вот только на нём были золотые одежды, сливавшиеся с его необычной кожей, а крылья за спиной хоть и уменьшились, но не исчезли. Он приблизился к Крисании, защищая её, отгораживая этими крыльями от всех. Затем Рейстлин склонился к ней так близко, что она видела его удивительные золотые глаза со зрачками в виде песочных часов, слышала его запах — корица и что-то огненное, драконье, — его дыхание касалось её лица, её губ… Он с мягкой улыбкой провёл пальцем по её щеке: — Не бойся… Я рядом. …и Крисания проснулась — с колотящимся о грудную клетку сердцем, со слезами, застывшими в уголках глаз… и с уже ставшим привычным теплом, разлитым по всему телу и особенно мучительным, горячим — там, внизу живота и даже… Крисания закрыла заалевшее лицо руками, осознавая, что между ног снова влажно. «Какая же я… мерзкая». Крисания прикусила губу, присев на кровати, подтянула ноги к себе, плотно обхватила колени руками, чтобы избавиться от навязчивого желания коснуться своей влажности. «А если бы Рейстлин…» Отвратительные, постыдные мысли. С каждым днём, что они работали вместе с магом, состояние Крисании становилось всё хуже — и если ещё не так давно она могла отрицать, не понимать (или делать вид, что не понимает), то теперь… Теперь… Крисания начала лупить ладонями по кровати, пытаясь вернуть себе спокойствие и заранее зная, что проиграла. Рейстлин был с ней каждый день — такой умный, сильный, заботливый. Такой красивый… Когда их руки случайно соприкасались, Крисанию будто обжигало. Когда он оказывался у неё за спиной и склонялся ниже, намереваясь уточнить что-то в инструкции к зелью, проверить её работу, то у Крисании все мысли испарялись из головы, и приходилось цепляться пальцами за стол, чтобы не коснуться Рейстлина, не сделать какую-нибудь ужасную глупость. И даже если они не дотрагивались друг до друга, то пульс Крисании учащался, стоило ей посмотреть на мага — каким изящным, сосредоточенным, невероятно привлекательным он был, когда работал над очередным заклинанием. А если он завязывал волосы в хвост и пара прядей падала ему на лицо, то Крисании очень хотелось поправить их. Это походило на наваждение, лишь нарастающее час за часом. На лихорадку, от которой не было лекарства. Рейстлин приходил к ней во снах — к счастью, (или нет?) ничего порочного в видениях не происходило. Но в этих грёзах он всегда так смотрел на Крисанию, так касался её щеки или руки… она неизменно просыпалась разгорячённой, мокрой, жаждущей. Каждый раз после пробуждения Крисания молилась Паладайну, просила избавить её от соблазна, от недостойных, грешных мыслей, которые лишь порочили Маджере (ведь Рейстлин наверняка был бы шокирован, если бы узнал о её низменных помыслах — его интересовала только общая работа для исполнения их миссии). Но, видимо, молитвы не помогали. «Паладайн окончательно отвернулся от меня… Ведь я не просто желаю мужчину… я желаю чёрного мага». Крисания вонзила ногти в ладони, затрясла головой. Впервые она даже в мыслях признала это: «Желаю». Какой позор! Она, мечтавшая дать обет безбрачия… Она, никогда не думавшая о мужчинах… Крисания не выдержала: горько зарыдала от злости на себя, от глухого, терзающего душу и тело — грешное, грешное тело — отчаяния. «Но как это произошло? Когда началось? Почему я допустила… Не заметила?» Крисания хорошо знала, к каким последствиям приводит связь мужчины и женщины. Роды. Ребёнок. Она также вкратце — насколько требовало врачебное ремесло и разговоры с падшими девушками — понимала суть… процесса (Крисания вспыхнула, на мгновение подумав, представив — укусила себя за щёку до крови). Но как всё начиналось? Почему прекрасная златовласая Элен бросила своего милого жениха — торговца специями — и сбежала с грубым кузнецом, чьё лицо было покрыто оспинами? Или что толкнуло добродетельную мать семейства в объятия беспечного барда? Эти и другие истории долетали до Крисании, окружали её, но она, даже если ей доводилось утешать таких запутавшихся женщин, никогда не думала всерьёз о том, почему их охватила страсть. Сама Крисания оставалась холодной и безразличной к подобным темам, думала порой: «Я выше этих плотских недугов». Но сейчас… сейчас… Крисания горько разрыдалась, кусая собственную руку. Ответы на вопросы «когда» и «почему» терялись, расплывались в голосе Рейстлина — порой властном, а порой — почти нежном. И стоило подумать о его запахе, его близости… Как он тогда, застав её за чтением книги о чудовищах — Крисания просто хотела узнать больше о драконах, но так и не решилась ему объяснить, — вжал её в стол. Явно стремился запугать, проучить, что его не красило, конечно, но вот сама Крисания… трепетала внутренне, ждала чего-то, что и выговорить не могла. И это ожидание, томление накрывало её всё чаще, мучило… «Рейстлин отвернулся бы от меня, если бы узнал, какие порочные мысли бродят в моей голове. Ах, что говорить о нём… почему я думаю о нём в то время, как должна просить прощения у Небесного Отца!» Крисания встала с кровати, нашла под ней плеть, купленную накануне — чувствовала, что пригодится. Разделась быстро, но прежде чем нанести себе первый удар, долго сидела на деревянном полу, сама не понимая, почему медлит. Такой грех стоил наказания. Если бы Алия узнала о подобном, то, наверное, забила бы Крисанию насмерть — каждая грешная мысль о Маджере порочила её статус избранной жрицы Паладайна. И всё же… Крисания сжала рукоять плети, обратила взгляд к окну, где равнодушно сияли звёзды, готовясь встретить скорый рассвет, раствориться в его белёсой дымке. «О, Небесный Отец! Ты знал о моём чувстве к Рейстлину, когда я ещё не понимала, верно? Ты из-за этого отвернулся от нас у Красного леса… или всё же за мои своевольные мысли? За мои сомнения? Я запуталась. Я разрываюсь на части… Я готова пережить боль, но поможет ли она мне излечиться? Забыть свои недостойные мечты о Маджере? Снова стать послушной дочерью, достойной тебя? Или ты не этого от меня хочешь? Я молю о знаке, о наставлении, о помощи…» С губ сорвалось отчаянное, печальное: — Я так одинока… И тут же перед внутренним взором появился Рейстлин — предлагающий ей чай, разрешающий опять посетить его купальню, рассказывающий об интересной книге, не связанной с колдовством, слушающий её истории… Крисания взвыла и нанесла себе первый удар.

***

Она не смогла остановиться. Била себя плетью, пока не потеряла сознание от боли. А когда очнулась, то ещё долго лежала на полу не в силах подняться — спина, превратившаяся в одну сплошную рану, причиняла такие страдания, которых Крисания ещё не испытывала. Отвратительно пахло кровью, и всё тело скрючивало от холода. Но Крисания не вставала. Не могла. Она не знала, сколько прошло времени, прежде чем она, пошатываясь от боли, скользя на покрытых кровью досках, всё же смогла приподняться. Буквально подползла к столу, на котором были склянки с обезболивающими — они с Маджере экспериментировали в этом направлении, и часть она взяла себе для страждущих. Но теперь… «Рейстлин будет ждать меня сегодня. Нельзя, чтобы он заподозрил…» Крисании казалось, что минула вечность, прежде чем она совладала с собственными пальцами и смогла открыть одну из склянок — выпила горькую синюю жидкость и снова осела на пол. Потом потянулась к кровати и сняла рукой покрывало, закуталась, осознавая, что это глупо и что нужно обработать раны. Сидела, скрючившись, чувствуя, как боль отступает и телу становится всё холоднее. Обезболивающее действовало. Это было неправильно — сразу прятаться от боли за отварами. «Чтобы прочувствовать урок, в боли нужно утонуть». Так учила Алия. — Я не могу, — тихо призналась Крисания. — Это слишком… слишком… На глаза навернулись слёзы — злые, отчаянные. Кое-что она собиралась сделать во имя Паладайна, своих жриц-наставниц, собственной веры: порвать ту нить доверия, которая связывала её с Рейстлином. Больше не давать себе повода для порочных мыслей. Держаться с ним холодно, безучастно, будто он был лишь чёрным магом, данным ей в помощь Паладайном. Будто они ничего особенного не пережили вместе. Будто он никогда не доверял ей, не защищал, не… Сердце сжалось. Как совершить такую жестокость? Крисания знала, что эта боль сожжёт её душу. «Если бы я могла быть только его другом, но я не справляюсь… Всё время думаю… Как недостойно!» Она обещала себе обратиться льдом, убеждала своё глупое сердце: «Для Рейстлина это не так уж важно, он поначалу удивится, но потом привыкнет». Она хотела, чтобы беспощадная зимняя стужа смела всё личное между ними, чтобы не осталось больше «Рейстлина и Крисании». Только «маг и жрица». Крисания взялась за иссушающее душу дело с твёрдой решимостью не отступать. Она работала над разрушением своих отношений с магом день за днём, неизменно наказывая себе вечером, потому что справлялась недостаточно хорошо, потому что всё время хотела тепло улыбнуться Рейстлину, задать искренний вопрос, коснуться… Сны стали беспощаднее, мысли о нём — только настойчивее, страдающее тело желало его объятий как последнего прибежища. «Я выдержу», — цедила сквозь зубы Крисания, обрабатывая свои раны, выпивая обезболивающее, чтобы он ничего не заметил. Однажды она опять переступила черту, назвала его по имени и за это потом била себя особенно яростно… потому что больше всего на свете хотела выбросить плеть прочь. Хотела дотронуться до подаренного им кольца губами, чтобы Рейстлин понял и переместил её в башню, чтобы… чтобы… Позже, закончив избивать себя, обессилив, она в очередной раз лежала на полу и бездумно стучала пальцем по деревянным доскам пола. Усталость и боль уничтожали её тело, но проклятая плоть всё равно хотела Маджере. Стоило только представить, как он мог бы коснуться её щеки, отвести волосы со лба или… дотронуться до руки, обнять… или даже… поцеловать? «Я безнадёжна, — мрачно подумала Крисания. — О, как же хорошо, что Рейстлин не знает… что он ничего не знает».

***

Крисания верила: её жертва, её постоянное очищение и молитвы помогут им войти в Красный лес — со второй попытки пройти испытание. Но она ошиблась. Маджере буквально рычал от ярости — они так хорошо подготовились, столько всего изучили, а алые деревья оставались безучастны, неприступны… Крисания, которая со вчерашнего дня перестала пить обезболивающие, опасаясь впасть в зависимость, чувствовала, как спина плавится от боли и сжимала губы в нитку, держала голову прямо, не позволяла ногтям впиться в ладони. Она принимала удар судьбы со спокойной обречённостью, потому что знала: их новый провал — на её совести. Паладайн карает свою недостойную дочь, которой даже долгие дни раскаяния, не помогли избавиться от похоти. «Я виновата. Безмерно виновата. Но я не знаю, как ещё искупить…» Рейстлину она, конечно, ничего не сказала. Это было невозможно объяснить. Наверное, поэтому Маджере, сердито фыркнув, спросил с ледяными нотками в голосе: — Перенести тебя? Крисания кивнула — чем меньше слов, тем лучше. Боялась выдать себя голосом. Маджере переместил Крисанию, даже не взглянув на неё. И правильно. В первые дни её молчания он явно хотел поговорить, но затем смирился. Почему-то от этого тоже было больно. Очутившись в комнате, Крисания выпила ледяной воды из кружки, тяжело вздохнула и, помедлив спустила верхнюю половину платья к поясу, принялась обрабатывать свои раны на спине — насколько получалось. Все необходимые отвары стояли на тумбочке у кровати, чтобы не пришлось далеко ходить. Крисания пыталась понять: должна ли она продолжить очищение плетью? Или если это не помогло, если взгляды Маджере продолжают обжигать, и порочная плоть тянется к нему, несмотря на всё, то… «Я всё потеряла. Я отвратительна». Может, Крисания бы бросила самолечение и снова взялась за плеть, лежавшую в углу, но тут раздался странный звук — будто кто-то шумно сглотнул, потом выдохнул… Что-то упало на деревянный пол. И затем: — Кри… Крисания?! Что это? Сначала сдавленный, а затем громкий, полный ужаса голос Рейстлина разрезал тишину. Сердце Крисании ухнуло вниз.

***

Рейстлин не собирался следовать за Крисанией — он и сейчас до конца не понимал, почему всё же переместился в её комнату. Просто… её холодность после того, как они потерпели оглушительное, отвратительное поражение у Красного леса — опять — взбесила его выше всякой меры. Сначала Рейстлин был готов отпустить её. «Спеши к своим молитвам, к своим страждущим, раз тебе вдруг стало безразлично, пройдём ли мы второе испытание», — злобно думал он, глядя на то, как призванный им огонь пожирал хилый, безлиственный куст, росший недалеко от Красного леса. Но потом… прежде чем Рейстлин полностью осознал, что собирается сделать, — и тогда он, конечно же, отправился бы в башню, а не к ней, — он переместился в её комнату, готовый к ссоре, к бою, к тому, чтобы высказать ей всё, что он думает о её многодневном молчании, о сегодняшнем ледяном принятии их проигрыша. «Ты не имеешь права быть такой безразличной! Ты сама просила меня о помощи! Ты не можешь… смотреть на меня, как на пустое место!» Рейстлин даже представить не мог, что, оказавшись в комнате жрицы, увидит… это. Спина Крисании была покрыта ужасными рваными ранами — поверх прежних грубых шрамов шли новые разрывы. Некоторые из них уже заросли новой, тонкой, розоватой кожей, другие же выглядели тревожно: воспалённые, возможно, гноящиеся. Это была не спина, а поле битвы. Он не помнил, сказал ли что-то. И как посох оказался на полу — тоже. Но Крисания обернулась — на лице испуг, отчаяние. Не сразу, но попыталась прикрыться покрывалом. Рейстлин заметил, как дрожали её пальцы, как она отводила взгляд. «Кто это сделал?» — едва не спросил он, закипая от гнева, готовый уничтожить того, кто посмел так надругаться над ней — столь прекрасной, нежной… Злоба, которая привела его сюда, обернулась отчаянным желанием помочь, защитить. — Не закрывайся, — хрипло приказал он, подойдя ближе. Крисания отрицательно покачала головой — кажется, она силилась что-то сказать, но не могла. Рейстлин тоже не мог говорить. Это всё было… слишком. «Кто… кто мог…» Стало хуже, когда Рейстлин увидел у окна плеть. Присел на кровать, чтобы не упасть, чтобы уместить в голове то безумное предположение, которое явно было правдивым. Но всё же… «Нет. Сумасшествие. Нет. Чтобы кто-то так бичевал себя… за что ей?!» Преодолевая её сопротивление, Рейстлин сдёрнул покрывало, сказал тихо, но так, что поспорить было невозможно: — Я посмотрю. Крисания замерла. Рейстлин осторожно провёл ладонью над ранами, омывая их магией, очищая, забирая боль. Он вспомнил вдруг, как Крисания забирала излишки обезболивающего для страждущих. Вспомнил, как периодически замечал в её движениях скованность. И эта её бледность… — Зачем? — выдохнул Рейстлин, не стыдясь того, что его голос дрожал — то ли от ужаса, то ли от гнева. Крисания, прижимавшая покрывало к груди так отчаянно, точно сейчас он бы нашёл время для неприличных взглядов, искоса посмотрела на него через плечо. Впервые за долго время лицо её не было ледяной маской — напротив в её взгляде, в изгибе губ жила боль. Глубокая. Нестерпимая. И что-то ещё… Рейстлин не мог понять. Он вообще ничего не понимал. А она молчала, точно проглотила язык. Или… — Ну что ты? Дала обет молчания? Больше не удостаиваешь чёрных магов даже словом? — спросил Рейстлин, хватаясь за привычную иронию, чтобы хоть немного прийти в себя. Под его руками раны Крисании полностью очистились, и он знал, что теперь ей должно стать легче. Однако за один магический сеанс такое не вылечить. «Она истязала себя каждый день, пока длилось это ужасное молчание? Но почему… дала обещание Паладайну?» Рейстлин и раньше терпеть не мог её бога. Теперь же и вовсе — ненавидел. — Я… — наконец решилась Крисания. — Я думала… это поможет нам… — Как нам может помочь то, что ты забивала себя как… — он хотел сказать «как скотину», но прикусил язык. Слишком грубо, а она и без того была бледной, взвинченной, страдающей. Сердце Рейстлина разрывалось между ненавистью ко всему, чему её научили — не сама ведь она придумала избивать себя плетью до изнеможения, — и состраданием. «И ещё я после этого чудовище… А кто тогда — твои жрицы, твой бог?» Он спросил нарочито сухо: — Скажи пока: стало легче? Крисания кивнула: — Спасибо. Рейстлин невесело хмыкнул. Затем сказал: — Я сейчас закрою глаза. Ещё одно тихое «спасибо», которое ему не хотелось слышать. Крисания оделась довольно быстро, сказала: — Можешь открывать. Она повернулась к Рейстлину лицом, и у него возникло ощущение, что за то время пока он изображал из себя благородного рыцаря, скромно прикрывая глаза ладонями, она приняла серьёзное решение. На лице Крисании явственно читалась отчаянная, даже пугающая решимость. — Рейстлин… — начала она, и он вздрогнул, потому что его имя слишком давно не слетало с её губ. Его имя — как заклинание, как просьба о помощи. Нет. Он больше не мог изображать спокойствие, которого не чувствовал. — Я убью их, — не выдержал Рейстлин, вскакивая. — И твой паршивый бог… он послал тебе знак, да? Велел увечить себя и молчать?! Да как он смел! Ты делаешь всё, чтобы вернуть его, а он… Даже если ты сомневалась, если обдумывала, то разве это дурно… Разве! Рейстлин сжал кулаки так, точно собирался драться с Паладайном, как с деревенским гулякой… Хотя он даже с деревенскими гуляками никогда не дрался по-простому. Кулачные бои — это по части Карамона. И всё же… Ударил кулаком в стену, потому что гнев захватывал неконтролируемо, властно. Ещё немного — и из тела вырвалась бы магия, перевернула бы комнату Крисании, возможно, и ей причинила бы вред. Во взгляде Крисании отразился ужас, она тоже поднялась с кровати — быстрее, чем ей следовало с её ранами. Схватила Рейстлина за руку, взглянула на немного ободранную после удара об стену кожу. — Нет-нет! Подожди! Выслушай! Кажется, она призвала всю свою внутреннюю силу. Сказала твёрдо, решительно, всё же отпуская его руку: — Не вини Паладайна, не оскорбляй. Рейстлин попытался возразить: как она могла продолжать защищать своего бога-изверга, бога-идиота после всего?! Но Крисания властно сказала: — Хватит. Не перебивай. Окинула его цепким взглядом и, видимо, убедившись, что он готов слушать, продолжила: — Это всё только моя вина, Рейстлин. То, что мы не прошли это испытание… — перевела дух, стараясь не разбить свою ледяную маску, за которой так любила прятаться. — И Паладайн… Он наверняка хотел бы помочь нам, но не может, потому что я… я согрешила. — Что?! «В чём согрешила? Помолилась десять раз в день вместо одиннадцати?!» Но она снова взглядом велела ему замолчать. Рейстлин видел, как затряслись от напряжения её руки, а голос потерял твёрдость, в нём прорывался страх, стыд… Но серо-голубые глаза Крисании горели ледяной решимостью сознаться. «В чём-то ужасном?» — Я виновата. Я…я… ты тоже прости меня, ведь я… — и потом на одном дыхании, точно принимая, что сейчас расстанется с жизнью. — Я осквернила нашу миссию. Тебя. Я… меня влечёт к тебе. Это звучало… безумно. Абсолютно безумно. Рейстлин с трудом подавил желание ущипнуть себя, чтобы проверить — не спит ли он. В конце концов, рука, которую он ударил о стену, слегка побаливала, так что не сон всё же… Но… но… «Наверняка я ослышался», — подумал Рейстлин, встречая прямой, режущий взгляд Крисании. Никто не признаётся в подобных вещах с таким выражением лица — вроде бы покаянным, демонстрирующим готовность принять любую кару, но вместе с тем гордым. «И уж тем более она не могла признаться в этом мне… Крисанию влечёт ко мне? Может, она выбрала неверное слово? Что-то напутала?» Осторожно, чувствуя себя полным идиотом, Рейстлин уточнил: — Ты хотела сказать: тебя влечёт… ко тьме? Ты про свои религиозные сомнения? Про то… что я говорил тебе о свободной воле? «Сейчас Крисания скажет: "Да, конечно". И я объясню ей…» Рейстлин не успел придумать, что именно он должен ей объяснить. Крисания выкрикнула отчаянно, уже не властвуя ни над своим лицом, ни над голосом: — Да нет же! Я… о, это, наверное, часть моего испытания… я ведь уже сказала: меня тянет… я вижу сны о… тебе. И когда ты рядом, я… моё тело… Не выдержала, закрыла лицо руками, но Рейстлин заметил, как её щёки становятся пунцовыми. Между ними повисло тягостное молчание — Рейстлин всё пытался осознать её слова, поверить в них. И не мог. «Сны обо мне? Влечение? Но я… я урод. Чудовище… во всех смыслах… И я старше неё… я… с чего бы ей…». Сколько он молчал? Сколько длилась эта тишина? Крисания вдруг резко отвела ладони от лица — взгляд снова жёсткий, но щёки и даже шея розовые. Голос её срывался от напряжения: — Я знала, что ты станешь презирать меня. Но… я благодарна, что не смеёшься. Теперь ты знаешь… о моём грехе. Я осквернила нашу миссию, наш союз… Может быть, Рейстлин так и продолжал бы стоять, глядя на неё, не понимая, не веря, не признавая, боясь ошибиться и выдать себя, обнажить собственные желания, так давно его терзавшие… но в серо-голубых глазах Крисании, будто на самом дне их, тлело то чувство, которое Рейстлин очень хорошо знал. Которое преследовало его давно — когда он смотрел на неё, когда она оказывалась рядом, и даже во снах… Жажда. «Она и правда хочет меня?» Не давая себе шанса одуматься, Рейстлин сделал шаг вперёд, коснулся подбородка Крисании, заставляя её посмотреть на себя. Дольше. Откровеннее. Она подчинилась — не понимающая, ошеломлённая, но тут же подавшаяся ему навстречу, покорная. Это было выше его сил. Лучше, чем он мог пожелать. Рейстлин впился в её губы требовательным, властным поцелуем. Она должна была принять или отвергнуть. Третьего не дано. Она сама этого захотела. Сама позвала. И Крисания принимала. Подставляла лицо так, чтобы ему было удобнее насладиться её нежными губами, чтобы он мог брать, терзать, завоёвывать. Рейстлин терялся в её запахе, в сладости прикосновений к ней — она не отшатывалась. Она хотела. Это было как наваждение. Как сон наяву. Как невозможная мечта, вдруг осуществившаяся и изменившая всё. Рейстлин прикусил Крисанию за губу и тут же зализал ранку. Вцепился Крисании в волосы, с непознанным доселе наслаждением осознавая, что это правда, что она его. «Моя. Моя. Моя». Он оторвался от её губ и приник к шее, целуя, кусая, оставляя свои метки, чувствуя, что должен взять её сейчас, немедленно. «Жаль, что потом она опомнится, что второго раза не будет и я не успею получить её всю — увидеть, насладиться… А она передумает, она точно передумает». Рейстлин оглаживал тело Крисании — ненасытно, жадно. Всё меньше думая, всё больше отдаваясь чему-то тёмному, что так давно зрело внутри, что требовало выхода, испепеляло. «Пока не передумала. Пока не поняла». Рейстлин чувствовал, как болезненно напрягся член — нет, дольше ждать нельзя, иначе… Рейстлин вжал Крисанию в стену, тёрся о неё и уже почти задрал юбку, когда вдруг понял, что она что-то шепчет, просит… — Что? — спросил грубо, резко, зная, что услышит: «Я передумала. Я не то имела в виду. Отпусти меня». Но Крисания только спросила тихо: — Может, ляжем на кровать? Там спине мягче, — и добавила стыдливо, хотя взгляд не отвела, специально смотрела ему в глаза, пытаясь доказать что-то. — Прости. «Точно… её спина! Идиот!». Рейстлин отшатнулся. Его трясло, возбуждение всё ещё владело телом, испепеляло разум… И сам вид Крисании — с опухшими от его жестоких поцелуев губами, с парой красных отметин на шее… и платье, надорванное, искалеченное. «Я терзал её, точно зверь. И правда… чудовище». Рейстлин глубоко вдохнул, пытаясь успокоиться. Потом ещё раз. Ещё. Тело не желало покоя. Тело желало… Сжал руки в кулаки. Разжал. И снова. Снова. Он боялся посмотреть на Крисанию опять — на её лицо должно было застыть отвращение. Ужас. «Что я с ней сделал… Как мог поверить, что она захотела меня». «Даже если захотела на мгновение, то сейчас наваждение точно прошло — после такого изуверства. Она ведь явно невинна, Маджере, а ты…» — внутренний голос на этот раз не злорадствовал, а клеймил. — Рейстлин, — Крисания подошла к нему осторожно, но будто бы без страха. По крайней мере, по её голосу не казалось, что она испугана. Скорее — встревожена. «Я просто утешаю себя. Верю в то, во что хочу верить. Вот убедил себя в том, что она меня хочет… Какая нелепость! И какие ужасные последствия…» Он и не заметил, что запустил пальцы в свои волосы и безжалостно рвал их. Крисания попыталась его остановить. — Рейстлин, — она заглянула ему в лицо, приложила ладонь к щеке. — Почему… почему ты остановился? Я… сделала что-то не так? Не надо было говорить про спину, да? Но я просто… или ты… целовал меня, — она тяжело сглотнула. — Из жалости? — Из жалости? — недоумённо переспросил Рейстлин, прекращая издевательство над собственными волосами и внимательнее, за несколько раз, вглядываясь в Крисанию. — Ты смеёшься? Где… была жалость? Рейстлин был не то, что смущён, просто… он никогда не обсуждал подобное. Если, конечно, не считать обсуждениями, краткие указания, которые он давал своим любовницам-однодневкам. И в тех случаях он всегда понимал суть происходящего: он противен им, но они нуждаются в деньгах. Честная сделка. Стирание памяти на следующее утро — обязательная часть процесса, чтобы они никому ничего не разболтали. Но Крисания… Она не имела ничего общего с теми женщинами — его передёрнуло даже от возможности такого сравнения, — и он совершенно не понимал её. Что она имела в виду? Почему она не кричала и не прогоняла его? Что за околесицу несла насчёт «жалости» и того, что это она «сделала что-то не так»? Крисания убрала ладонь от его лица, произнесла тихо: — Я всё понимаю, Рейстлин. У тебя нет причин… желать меня, но ты решил… проявить доброту и… — она на мгновение отвернулась, явно стыдясь своих слов. — Мне понравилось, честно… Просто спина ещё побаливает и… я… Определённо: Крисания тоже ничего не понимала. Рейстлин встретился с чистым взглядом её глаз, которые сейчас показались ему лазурными, с лёгким грозовым оттенком. Какая же Крисания идеальная… «А губы ещё горят от моих поцелуев… и она думает… думает!» Рейстлин отвернулся, собираясь с мыслями. — Я не знаю, как вести такие разговоры, — признался он скорее полу, чем Крисании. Потом всё же взглянул на неё, особенно зацепившись взглядом за зреющие метки на шее. Осторожно взял её за руку — холодную, покрывшуюся потом от волнения, и усадил на кровать. Сел рядом, надеясь, что это чем-то поможет. Не помогало. Рейстлин свёл ладони домиком, переплёл пальцы, оттягивая момент объяснения. «Если бы я сам хоть что-то понимал! Но она должна знать… Она не может думать, что…» — Крисания, — наконец решился он, но разговаривал всё равно со своими ладонями. — Ты говорила, будто «осквернила» нашу миссию… Однако это был я. Я первым начал думать о тебе не как о… белой жрице, союзнице, а как о… девушке, которую я… — шёпотом, почти неслышно. — Хочу. — Правда? Крисания, видимо, не верила. Но почему? Она ведь была так красива. Очевидно, что он мог её возжелать. Гораздо невероятнее звучала та часть их разговора, где она сама призналась во влечении к нему, где она хотела… — Да, — подтвердил он, всё-таки глядя ей в глаза. — Ты… проклятье! Ты так смотришь… ты правда думаешь, что я бы набросился на тебя как… как зверь… из доброты? Рейстлин хрипло, невесело рассмеялся — подавленное возбуждение делало это признание ещё сложнее. Во всех смыслах. — Крисания, я не мог сдержаться, потому что… потому что это ты. Всё. Больше он ничего не в силах был ей сказать. Рейстлина и так подташнивало от собственной откровенности. Крисания пододвинулась к нему, коснулась руки: — Ты не злишься? Хмыкнул. — А ты на меня? Я… Она отрицательно покачала головой: — Нет. Совсем нет. Просто я… потом, когда спина совсем перестанет болеть… Их взгляды наконец встретились. Рейстлин осторожно взял в свою ладонь руку Крисании, удивляясь её словам. Она была слишком щедра. Слишком добра и наивна. Кем надо быть, чтобы воспользоваться всем этим, чтобы принять незаслуженное счастье? «Чудовищем, конечно». — Если ты захочешь, — сказал он тихо. — Дай мне знать. Я… не стану торопиться. Она вдруг спросила смущённо, совсем как девочка: — И даже если я захочу только объятий? Или… только поцелуев? Рейстлин печально улыбнулся — конечно, она никогда не захочет большего. Она сама не понимала, о чём просила, чего желала. Это морок. Он скоро пройдёт. «Но я виноват перед ней, так что…» — Да, мы сделаем всё, как ты захочешь. Не больше. И Рейстлин осторожно обнял её, ласково — он и сам не думал, что может быть таким — поцеловал в лоб. Она тепло улыбнулась. «Неужели… из-за моих слов?»

***

Рейстлин обещал вернуться вечером — Крисания не возражала. После напряжённого объяснения, которое так тяжело далось им обоим и оставило после себя столько недосказанностей и домыслов, они особо не говорили. Некоторое время посидели, обнявшись, а затем Рейстлин сказал, что у него ещё есть дела, и исчез. Лёгкая грусть в душе Крисании смешивалась с облегчением. Нет, она была бы рада, если бы Рейстлин остался с ней подольше, просто… Хотелось собраться с мыслями. Осознать. «Когда он поцеловал меня, в этом было… всё. Истина. Вера. Счастье. Я, оказывается, так мало знала о жизни, о самой себе… А теперь… что я знаю теперь?» С момента, когда их с Рейстлином губы соединились, когда она узнала, как ощущаются его горячие объятия, его требовательные ласки, Крисания не могла отделаться от чувства, что она заблуждалась. Заблуждалась все эти дни, когда бичевала себя, проклинала. И раньше, задолго до встречи с Рейстлином, тоже — когда хотела принести обет безбрачия, когда сердилась на наставниц, не разрешивших ей сделать это… Желание, связавшее её с Рейстлином, не ощущалось греховным, мерзким, пошлым… Нет. Это было от Бога. От Небесного Отца — не иначе. И теперь Крисания думала, разглядывая деревянный потолок: «А что если Паладайн не пустил нас в Красный лес, потому что мы и правда грешили против него, но не так, как я думала всё это время? Ведь если Небесный Отец наделил меня свободной волей, телом, способным желать, и сердцем… то, может быть, он и не посчитал моё влечение преступлением?» Ох, сердце, сердце… Стоило подумать о поцелуях Рейстлина, о его признании, и сердце стучало так громко, что Крисании казалось — этот звук слышит не просто вся таверна, а вся деревня. Весь мир. «Я первым начал думать о тебе не как о… белой жрице, союзнице, а как о… девушке, которую я… хочу». «Рейстлин и правда сказал это? Или мне послышалось? Что во мне есть такого, чтобы он… И если бы я не сказала про спину, то мы бы…» Крисания прикусила собственные пальцы — от волнения, от охватившего её любопытства. Когда она осознала, что Рейстлин увидел её раны, что он всё понял, то думала: этот день станет самым ужасным в её жизни, решила — Паладайн посылает знак, призывает сознаться, испить чашу унижения до дна, но получилось… Получилось иначе. Объятия, поцелуи в губы… А то, что Рейстлин делал с её шеей, было — она коснулась того места, где, наверное, остался синяк — и вовсе… Крисания помнила, как плавилась в его руках, как между ног стало мокро. Но вместе с тем её охватил стыдливый ужас — неужели сейчас? Вот так сразу? — И вдруг вспомнились крики мамы в тот далёкий день… Сердце сжалось от страха: «А что если и мне будет больно? Вдруг поцелуи сладки и головокружительны, а это… это больно?» Крисания знала, что боль всегда приходит в первый раз, но дальше… Дальше тоже больно? Женщины говорили разное, и Крисания не была готова проверить. Она покачала головой. Нет. Даже сейчас, даже в воспоминаниях, чувств и ощущений было слишком много. И поэтому Крисания сказала Рейстлину про спину — спина и правда побаливала немного от того, как Рейстлин вжал её в стену, но Крисания могла бы перетерпеть, она и не такое терпела. Просто… просто почему-то захотелось сказать. Однако, когда он отстранился, когда лицо его исказилось мукой, отвращением к себе, чем-то гораздо худшим, Крисания пожалела о своих словах. Что ей стоило принять всё, растворяясь в его идеальном запахе, позволяя ему получить желаемое. «Ведь так приятно чувствовать, что я нужна ему… И так странно…» Крисания закрыла лицо руками, пытаясь выровнять дыхание, успокоиться. Следовало помолиться, поблагодарить Паладайна за посланный ей урок, за откровение, которое она познала… или почти познала. Но сейчас она не могла — в голове был только Рейстлин, такой прекрасный, такой… «Когда он вернётся вечером… если вернётся… должна ли я сказать, что была не права? Что спросила про возможность ограничиться объятиями и поцелуями из страха, из сиюминутной трусости? А если он разозлится и не придёт?» Вопросы окружали Крисанию, кровь стучала в висках. Она никак не ожидала, что может уснуть в таком возбуждённом состоянии, но именно это с ней и произошло — не сразу, конечно. Но одна мысль цеплялась за другую, воспоминания перетекали в грёзы, и вот уже Крисания, закрыв глаза, свернувшись калачиком, спала и видела во сне Рейстлина — нежного, заботливого. Своего.

***

Дела, на которые сослался Рейстлин, были не такими уж срочными. Тем более с неба повалил мутный снег, несколько осложнявший задачу, которую Маджере для себя выбрал. И всё же… Требовалось отвлечься. Иначе голова рисковала взорваться, сердце — пробить грудь и вылететь куда-то ввысь… А ещё он мог не удержаться и прямо сейчас вернуться к Крисании, чтобы завершить начатое. «Она сказала, что хочет ограничиться объятиями и поцелуями. А скоро не пожелает и их. Одумается», — заметил голос в его голове, столь напоминавший прежнего учителя. Рейстлин позволил себе тяжело вздохнуть. Он понимал, что Крисания ещё обязательно осознает свою ошибку. Даже если ей вдруг захотелось чего-то… плотского, то такая девушка, как она, не может по доброй воле лечь с ним. «Это противоестественно. Я и она. Такого не бывает. Однако… она почти стала моей. Говорила, что ей понравилось. Врала? Безумие! Проклятье… Я же не собирался думать о ней». Прикусив губу, Рейстлин окинул взглядом заснеженное поле перед ним. Отметая прочь мысли, от которых невозможно было избавиться полностью — она принимала мои поцелуи, выгибалась навстречу, жаждала, — Рейстлин прочёл заклинание, и навершие посоха, который он держал в правой руке, загорелось мягким золотистым светом. Затем лучи вырвались из кристалла и накрыли поле, уничтожая снег, взывая к жизни, напитывая и пробуждая землю, а потом — засеивая её, наполняя, напоминая о том, для чего она создана. Пара минут — и вместо сугробов, вместо ледяной корки земля заблестела всеми оттенками коричневого и зелёного. Ещё минута — и над полем поднялась, заколосилась отборная пшеница. Сильная. Золотая. Рейстлин слегка улыбнулся, довольный проделанной работой. Осторожно оградил пшеницу от падающего снега магическим барьером, потом движением руки ещё немного ускорил её созревание. Тут главное — соблюсти границы («И даже если я захочу только объятий? Или… только поцелуев?»). Вскоре он внушит фермерам, которые живут неподалёку, что им пора приняться за работу, и его подданные будут голодать чуть меньше обычного… «Давно пора, а то ведь уже стали докладывать о случаях людоедства. Допустил… совсем заработался. И… не только заработался. Надо будет потом потрудиться над ещё одним полем — на юге». Наметив планы, Рейстлин сделал шаг назад, согрел землю под собой, создав маленький, защищённый от любопытных взглядов зелёный уголок. Присел на свежую, созданную магией траву. Вспомнилось вдруг, каким восторгом горели глаза Крисании, когда он показал ей свою поляну для превращения в дракона. Крисания такая искренняя, полная любви ко всему живому… «Добрая, с горячим сердцем, но в то же время — сильная, стойкая, не сдающаяся. И гордая. До безумия гордая, умеющая вся обратиться в лёд. Как может столько всего сочетаться в одной девушке? Наивность, свежесть юности и боль прошлого. Нежность и сталь. И такая смелость!» Рейстлин стиснул зубы, сжал и разжал кулаки. «Да, Крисания прекрасна — с этими её волосами цвета воронова крыла, с глазами, в которых — все оттенки грозового неба и лазурного моря. Хрупкая, изящная. Идеальная. Но… я давно, уже давно хочу не только её тело. Если бы хотел только тело, взял бы сегодня, воспользовавшись её странным, внезапно появившимся желанием. Обезболил бы ей спину мощным быстродействующим заклятьем, от которого её потом, где-то через полчаса, скрутило бы в приступе тошноты, и... не теряя времени, быстро овладел бы ею там же у стены, а потом, возможно, стёр память… Но я… я…» Собственные слова — «Мы сделаем всё, как ты захочешь. Не больше» — прошлись по спине холодком. Это было опасно. Очень опасно. Однако… «Разве разумно будет отказаться от неё сейчас? Не взять то, что она предлагает сама, добровольно, даже… с желанием? Если я отвернусь от неё, если испугаюсь того, куда это может завести, потом буду чувствовать себя идиотом. И Крисания… что если эти новые для неё, странные желания, подтолкнут её к кому-то другому?» Рейстлин представил всего на мгновение, как говорит ей, что ошибся… или даже — не говорит ничего, не объясняет. Вместо этого тиранит её ледяным молчанием. И она… Дальше мысли путались. То казалось, что Крисания продолжит бичевать себя, пока не превратит всё своё прекрасное тело в кровавое месиво (и сердце Рейстлина сжималось от ужаса, от сострадания, от…). А то вдруг он видел, как она утешается в объятиях другого — кого-то сильного, здорового, молодого, чем-то напоминающего Карамона. Другой будет целовать её нежные губы, обнимать гибкий стан, касаться всего её хрупкого, точёного тела, вдыхать аромат Крисании, трогать её волосы, а потом он уложит её на постель и… Рейстлин разрубил воздух руками, синий огонь сорвался с пальцев и рассыпался искрами. Нет. Не бывать этому. «Я не отдам её. Не позволю. Может быть… если я покажу ей, что поцелуи могут быть не жестокими, что не все ласки похожи на битву, она захочет продолжить. Останется со мной подольше. Решится… Может, она даже не вспомнит о моём уродстве…» Голос в голове усмехнулся: «Но как ты покажешь ей то, чего сам толком не знаешь? И не слишком ли много стараний для той, кого ты не намерен… любить?» Проклятое слово. Рейстлин встряхнул головой, выбрасывая его прочь. Любовь — это слабость. Болезнь, которая сожрёт тебя изнутри, если расслабишься. Оставит беззащитным. Одиноким. Несчастным. Нет. То, что он чувствует сейчас, — это не любовь. Не любовь, конечно. «Просто я хочу её… всю. По её воле, взаимно. Это не любовь. Это желание. Жадность. Что-то первобытное. И я получу её — её тело, её смех, её доброту, её нежность, — а потом… потом мы пресытимся друг другом и расстанемся. Я стану богом. Она — если захочет, моей жрицей. И я не буду больше мучиться. Не буду желать её. Она станет для меня… обыкновенной. А если… если я не возьму её сейчас, то это лишь распалит меня, отвлечёт от цели. Лучше удовлетворить желание и забыть. Забыть о ней». Мысли путались, кружились в голове в безумном танце. Рейстлин то боялся, что при следующей встрече Крисания назовёт всё случившееся шуткой, розыгрышем, ошибкой… то опасался собственного состояния: раздумывал, должен ли он позволить себе ещё больше сближаться с Крисанией. Но истина заключалась в том, что он уже не мог остановиться.

***

Рейстлин вернулся в комнату Крисании, когда ночь вступила в свои права, выкрасив небо в тёмно-синий, почти чёрный цвет. По небосводу ночь раскидала белесые звёзды, а полная луна, сиявшая серебром, протянула к комнате жрицы руки-лучи. Переместившись, Рейстлин замер на мгновение, любуясь тем, как лунный свет омывал лицо и тело Крисании — прекрасная, надмирная, она спала так сладко. Рейстлин уже подумывал покинуть комнату, не тревожить девушку, когда услышал тихое: — Рей… стлин. Крисания спала и шептала его имя. Да ещё так нежно, тепло. Это было… невероятно. Безумно. «Интересно, что именно ей снится?» Рейстлин не сдержался — присел на кровать, сам не зная, что намеревался делать дальше. Просто хотелось быть ближе к ней. Но… кровать под ним скрипнула, и Крисания открыла глаза — сначала будто немного испугалась, но затем улыбнулась нежно: — Ты пришёл… — Я могу уйти. Ты так хорошо спала — тебе это нужно, — сказал Рейстлин, кидая на неё привычные быстрые взгляды. Крисания отрицательно покачала головой: — Я больше не хочу спать. Но если тебе нужно идти… Рейстлин возразил: — Сначала поговорим немного. Чтобы не испытывать себя на прочность — хотя теперь, после всего произошедшего между ними, сам диалог с Крисанией на кровати уже был испытанием, — Рейстлин взмахнул рукой и осветил комнату, разрушая интимный, влекущий полумрак. Крисания сощурилась на мгновение, потом кивнула: — Да… так лучше. Рейстлин хмыкнул: — Как скажешь. Больше всего его волновало, чтобы она сделала, если бы он попробовал прямо сейчас поцеловать её? Приняла? Или отшатнулась? «Я как мальчишка», — укорил он себя.

***

Сердце Крисании билось где-то в горле. Это было так… глупо. Но она ничего не могла с собой поделать. С того момента, как проснулась и увидела Рейстлина в своей комнате, всё думала: «Он поцелует меня? Или… если я поцелую его?». Нелепость. Рейстлин наверняка пришёл в первую очередь обсудить их поражение у Красного леса. «Даже если Паладайн и не сердится на меня, если всё случившееся — от Бога, то я не могу пренебрегать нашей миссией. Я…» Взгляд Крисании непроизвольно метнулся к плети. Рейстлин заметил это и сразу помрачнел — от тех тёплых искорок, которые Крисания заметила в его золотых глазах ничего не осталось. Он что-то прошептал, и плеть, лежавшая у окна, скользнула ему в руку. Крисания вздрогнула — Рейстлин смотрел на обагрённую её кровью плеть как на врага, как на худшее зло, к которому он прикасался. — Когда… это случилось в первый раз? — тихо спросил он. Крисания не поняла: — О чём ты? Рейстлин уточнил нетерпеливо, требовательно: — Когда тебя в первый раз ударили жрицы? Сколько тебе было? Он редко говорил с ней так — в голосе мешались боль и ярость. «Рейстлин настолько переживает из-за меня? Жалеет? Нет… тут больше, чем жалость… Но он не понимает». — Восемь, — ответила Крисания. — Я нарисовала рожицы на молитвеннике. Думала… — её голос дрогнул. — Думала, если я сделаю что-то столь ужасное, то они позовут маму, чтобы она… ну… призвала меня к порядку. Крисания сглотнула, вспоминая ту себя — тоскующую по матери, одинокую, не подозревающую, какая расплата её ждёт за осквернение молитвенника. Но затем она строго посмотрела на Рейстлина, который явно собирался сказать что-то богохульственное — его черты исказила злоба. — Рейстлин… ты не понимаешь. Это ведь не просто избиение. Это очищение. Ради покаяния, ради служения… — Ах, вот как… значит, тебе не было больно? Ни тогда — в восемь лет, ни сейчас? Может, ты… получала удовольствие? Голос звучал ядовито, но Крисания понимала — он злится не на неё. «Лучше бы на меня». — Нет, конечно, — отрезала она. — Я… Рейстлин перебил её: — Ты кривишься, когда приходится разрезать ладонь! А тут терпела такое… сама избивала себя… И это ты называешь «очищением»? Разве твой бог настолько жесток, чтобы требовать подобного? — его голос взвился ввысь, он крепче сжал плеть. Затем оборвал себя, будто решил не говорить всего, что думал. Вместо этого он произнёс непонятные Крисании слова, и плеть… растворилась в воздухе. — Ты… — возмущённо начала Крисания. Рейстлин взял её за руку, сжал крепко: — Я понимаю, что не смогу прямо сейчас переубедить тебя. Просто подумай: зачем Паладайну твоя боль? Какой в этом смысл? — он замолчал на пару секунд, точно пытался сосредоточиться, подыскивал верные слова, затем спросил. — Разве, когда ты избиваешь себя и из-за собственной боли не можешь помогать страждущим, это правильно? — Мне казалось, я согрешила, — тихо ответила Крисания, не осознавая, что произнесла слово «согрешила» в прошедшем времени. Но Рейстлин всё заметил, он посмотрел на неё с недоверием, затем взглянул на их соединённые руки. — Ты… уже передумала? Крисания сказала, ощущая, как румянец заливает щёки: — Нет. Не передумала. Я не о том… Неважно, — она боялась, что Рейстлину не понравится её новая теория о том, что их… связь угодна Паладайну. Крисания и сама не до конца была уверена в своих измышлениях. Заметила, переводя тему, но не отпуская его руку: — Ты не должен был уничтожать мою плеть. Его губы искривила усмешка: — Я был просто обязан. Раньше не уничтожил, только потому что… отвлёкся, — и приблизив своё лицо к лицу Крисании, сказал уже без всякой насмешки, серьёзно, неожиданно искренне. — Не бей себя больше. Не наказывай. Не очищай. По крайней мере, пока мы… Рейстлин огладил пальцами её щёку, провёл по подбородку. Его голос прозвучал тихо, надтреснуто: — Как подумаю о том, что ты калечила себя из-за… меня. Крисания опустила глаза, ощущая, как в сердце сплетаются боль, нежность, жажда. Сказала тихо: — Дело не только в тебе, в том, кто ты… Когда-то я хотела принести обет безбрачия, Рейстлин. Я ведь говорила… я бы в любом случае… — Но то, что это именно я, определённо сыграло свою роль, — ответил он мрачно, всё ещё продолжая гладить её лицо. Крисания не стала возражать. Не могла лгать. Не хотела. Вместо этого спросила: — Ты можешь… обнять меня? И он обнял — нежно, ласково. Его пальцы скользили по её волосам, оглаживали плечи. И это было так… правильно, так ново, но вместе с тем привычно, ведь он уже обнимал её, уже утешал. Крисания вдохнула запах Рейстлина, который давно любила. Корица. Отпылавший огонь — наверное, так пахнет магия. Она первой осторожно разорвала объятия, поинтересовалась: — А какие дела ты решал сегодня? Это что-то, связанное с нашим испытанием? Или… — внезапная мысль осенила её, заставила задрожать внутренне, ощутить острое беспокойство. — Ты говорил со своей любовницей? «И как я раньше об этом не подумала! Ведь у чёрного мага, у наместника… у такого удивительного мужчины наверняка должна быть любовница. Может… та Розамунд, чьё имя он использовал как ключ для перемещений в Утеху?» — С кем? — переспросил Рейстлин. Под его удивлённым, несколько насмешливым взглядом Крисания почувствовала себя глупой. Ужасное ощущение. Поэтому сказала, желая показать, насколько наблюдательна: — Я про Розамунд. Тут лицо Рейстлина вытянулось, с его губ сначала сорвался нервный смешок, а затем он тяжело закашлялся. Крисания погладила его по спине, и он посмотрел на неё уязвлённо, но не стал сопротивляться, не отодвинулся. И от того, что он неохотно, но принял её ласку в такой момент, Крисанию окутало теплом. Когда Рейстлин пришёл в себя, то сказал, вглядываясь в лицо Крисании: — Я так понимаю, ты запомнила имя «Розамунд», когда мы перемещались в Утеху, но… — его губы тронула слабая усмешка. — Крисания, Розамунд — имя моей матери. И если ты не подозреваешь меня в чём-то противоестественном… Чувствуя себя пристыженной, Крисания слегка толкнула Рейстлина в бок: — Откуда мне было знать! — И правда… но твои выводы впечатляют. Она нахмурилась, не желая продолжать разговор. Рейстлин столь явно издевался над ней! Ведь не мог же он не понять суть вопроса, не увидеть причину её беспокойства. «Если я разрушила чьи-то отношения, даже не освящённые благословением Паладайна, то это точно грех. И все мои мысли о божественном велении тоже грешны». Рейстлин тяжело вздохнул, затем сказал: — Крисания… я терпеть не могу такие разговоры, а сегодня их и без того было слишком много, — осторожно коснулся её плеча, поглаживал, пока говорил. — Но скажу тебе, раз ты так тревожишься: у меня давно нет постоянной любовницы. Не понимаю, с чего ты вообще взяла… Крисания хотела объяснить, но Рейстлин поднял ладонь вверх, показывая, что откровенных разговоров на сегодня и правда — достаточно. И Крисания смирилась — не стала говорить ему о том, какой он особенный и как ей хочется быть особенной для него… «Считает ли он меня красивой? Он сказал, что давно… хотел меня? Но, может, просто как диковинку — жрицу Паладайна, избранную?» — вертелось в голове у Крисании, пока Рейстлин говорил о том, какие ещё заклинания попытается найти и создать, чтобы они всё же попали в Красный лес. Крисания слушала скорее его голос, чем слова. Глубокий. Проникновенный. Но когда он договорил, сказала серьёзно: — В заклинаниях я ничего не смыслю, но если понадобится сварить ещё зелья, то буду рада помочь. Рейстлин кивнул: — В зельеварении ты хорошо преуспела. Можешь заняться этим, если наскучит быть жрицей. Крисания возмущённо всплеснула руками: — Опять твои ужасные шутки… — Но ты всегда улыбаешься. «Я и не думала, что ты замечал». Крисания ничего не ответила, и некоторое время они сидели в тишине, глядя друг на друга, будто изучая… Крисания подняла руку и осторожно коснулась серебристых волос Рейстлина — так приятно. Придвинулась ближе и кончиками пальцев прошла по его шее. — Крисания, — выдохнул он таким тоном, что ей захотелось… Захотелось… — Поцелуй меня, — попросила, вспомнив о его обещании. На лице Рейстлина на мгновение отразился восторг — Крисания не ожидала столь сильной эмоции. То, как загорелись его глаза, как губы дрогнули в улыбке — неужели счастливой? «Он правда настолько хочет меня? Именно меня?» Крисания могла бы ещё долго просто смотреть на Рейстлина, но он исполнил её просьбу — и всё забылось, растворилось в сладости его губ, в той нежности, которую он дарил ей на этот раз. То был медленный, глубокий поцелуй — тягучий, как мёд, соскальзывающий с ложки. Распаляющий, но не требовательный. Все мысли исчезли из её головы, по телу прошла волна томительного, призывного тепла… И когда Рейстлин оторвался от губ Крисании, она испытала острое разочарование. «Если бы он сейчас прижал меня, как тогда…» Но она не стала просить о большем. И без того — слишком много нового, ранее неведанного случилось с ней сегодня. Только прошептала нежно, не глядя Рейстлину в глаза: — Спасибо. А он коснулся указательным пальцем её губ, призывая замолчать, будто хотел сказать: «За такое не благодарят». И потом он осторожно встал с кровати, поглядывая на неё так, точно опасался чего-то, сомневался… Но в чём? Сказал напоследок: — Завтра, то есть уже сегодня… — Твой приём, — вспомнила Крисания, как-то запоздало думая о том, что это вообще-то день её рождения. После сладкого, волнительного поцелуя вести осмысленный диалог было сложно — тело ещё горело, ждало, хотело… Рейстлин держался куда лучше. «Всё же для него это значит куда меньше, чем для меня». — Я хотел сказать: твой день рождения, — уточнил Рейстлин. — Но из-за приёма я действительно не смогу увидеться с тобой. Он сожалел? Крисания не могла понять. Сказала нарочито легко: — Ничего страшного. Если захочешь… можем послезавтра выпить чая по такому случаю. «Ты ведь согласишься? Пожалуйста, согласись!» Лёгкая усмешка тронула губы Рейстлина, придала его взгляду привычное лукавое выражение. Затем он кивнул: — Договорились, — добавил. — Как раз тогда снова осмотрю твою спину. И оставил Крисанию одну. Она коснулась своих губ, ещё хранивших тепло его поцелуя… поцелуев. Как же странно было то, что она столько мучилась, страдала, наказывала себя, а потом… потом всё случилось. «Так, согрешила ли я? И если да, то в чём? Грех ведь не может ощущаться так… гармонично, правильно… как молитва. А что если мы уже сейчас можем попасть в Красный лес, потому что не побоялись коснуться этого чуда — великого, божеского? Но я не смогу сказать такое Рейстлину — вдруг он рассердится». Она шептала его имя в ночи: — Рейстлин. Рейстлин. Рейстлин… И вновь думала о его объятиях, ласках, поцелуях… его страсти и нежности. Страсть распаляла, будила в Крисании что-то потаённое, неизведанное. А нежность… волновала ещё сильнее. Увлекала. Притягивала. «Я и не думала, что он может быть таким. Он бывал заботлив, добр, но сегодня… что случилось в те часы, пока его не было?» Крисания нахмурилась, выныривая из сладкого тумана, а ведь и правда: Рейстлин так и не рассказал, какие дела решал, чем занимался. «Неужели замышлял новое зло для Такхизис? И почему, когда я думаю об этом, то чувствую грусть, а не возмущение, не ужас?» Крисания медленно провела пальцем по губам — о, она знала, точно знала ответ. И боялась этой истины.