О зимней стуже и о летнем ветре

Двадцать один год назад

Рейстлину льстило то, что он удостоился чести сопровождать Тёмную госпожу сегодня. Конечно, он старался ничем не выдать своего восторга — находил его глупым, слишком юношеским, абсолютно неуместным, — и всё же… Это был он — он не так давно прошедший испытание Такхизис, он, всё ещё порой чувствовавший себя лишь учеником Айгера! Он стоял в тронном зале подземного замка Такхизис и ждал её вместе с учителем и надменным, всегда раздражавшим Рейстлина, Вигардом. Да, он — Рейстлин Маджере — стал одним трёх чёрных магов, избранных Тёмной госпожой для, как она выразилась, «небольшой поддержки». «"Небольшая поддержка» при убийстве бога! Да уж…» Такхизис не посвятила никого из них в свой план — по крайней мере, Айгеру она ничего толком не объяснила. И вряд ли сказала что-то Вигарду — этот светловолосый тонкий хлыщ обязательно намекнул бы на особое доверие госпожи, если бы удостоился хоть кусочка информации. Они знали только — уже не один день знали, — что Паладайну скоро придёт конец. Вигард окинул Рейстлина оценивающим взглядом, но обратился к Айгеру: — Удивлён, что Тёмная госпожа решила взять с собой твоего выкормыша, Руус. Руус! Вигард явно намеренно назвал Айгера по имени, которое тот искренне ненавидел. Рейстлин его понимал — «Руус» больше похоже на кличку для собаки. Вслух Рейстлин сказал как можно более ледяным тоном: — Не смей говорить так, будто меня здесь нет, Вигард, а то нарвёшься на магическую дуэль, и я не пожалею твои старые кости. Вигард хмыкнул: — Думаешь, раз госпожа отметила тебя таким уродством, ты можешь говорить со мной на равных, щенок? Искры заплясали над кончиками пальцев Рейстлина — он до сих пор избегал зеркал. Маджере ненавидел своё новое лицо, но надменного идиота Вигарда ненавидел ещё больше. Айгер встал между ними, что со стороны должно было смотреться несколько комично, ведь он был на голову ниже и Рейстлина, и Вигарда. — Вы оба — хватит. Тёмная госпожа не для того пригласила нас сюда, чтобы мы передрались, как псы, — повернулся к Рейстлину. — Держи себя в руках, Маджере. Затем посмотрел на Вигарда: — А ты, что же, завидуешь дару, который Маджере получил от госпожи? Вигард не успел ответить, лишь откинул с лица прядь длинных светлых волос. Вдруг раздались нарочито медленные, театральные хлопки. — Мой верный Айгер, как всегда, — сама мудрость. Такхизис вышла к своим чёрным магам — она казалась сотканной из тьмы, прекрасной и пугающей одновременно. Лицо её было особенно бледным, глаза горели жутковатым кроваво-алым огнём, чёрные волосы струились по плечам и, ниспадая с плеч, будто переходили в платье, за спиной госпожи были сложены два перепончатых крыла. Посмотрела по очереди на каждого из своих сторонников. — Расправьтесь со всеми, кого найдёте в храме. Я займусь Паладайном. Рейстлин кивнул, вновь осознавая важность их миссии, ощущая, как огромная, доселе незнакомая власть, сама касается его рук. Отмечает. Делает особенным. «Наместник Маджере — так меня будут называть». Они перенеслись в главный храм Паладайна — отвратительно белый, наполненный холодным светом и, вопреки тому, что там было множество служителей в парадных одеждах, будто бы уже мёртвый. Рейстлину показалось — в храмовых стенах воняло затхлостью. Айгер кивнул ему, указывая на парочку жриц, которые, завидев их, попытались скрыться. Они бежали, но смерть настигла их — неумолимая, быстрая, слетевшая с рук Рейстлина синим, холодным огнём. Лишь на мгновение его сердце сжалось: когда он заметил, что одна из двух убитых жриц была совсем юной — может, его ровесница или даже младше. «Сама виновата, что выбрала не ту сторону». Рейстлин перенёсся к массивным деревянным дверям, за которыми, судя по всему, скрывался Паладайн. Такхизис уже зашла внутрь, а Вигард и Айгер сражались с десятком белых магов, которые пытались попасть к своему господину. «Интересно, почему госпожа взяла с собой лишь нас троих? У Паладайна вон — целая армия». Но раздумывать было некогда — один из белых магов, полностью седой, казавшийся очень старым, атаковал Рейстлина разрядом молнии. Маджере едва успел блокировать его. Завязалась битва — напряжённая, тяжёлая. Пусть маг и выглядел старым, перемещался он быстро, а заклинания слетали с его рук стремительно, будто вовсе без усилий. Рейстлин призвал всё своё искусство — уклонялся, атаковал, вспоминал сложные цепочки чар, призванных разрушать, уничтожать, приносить смерть. Когда правая рука белого мага отделилась от тела, умело отрезанная точной атакой Рейстлина, Маджере возликовал. «Я сильнее. Я знал, что я сильнее». Но белый маг не собирался сдаваться так быстро, упав на колени, явно перебарывая боль, лихорадочно зашептал что-то, и прежде чем Рейстлин успел понять, какими чарами остановить его, выпустил в Маджере несколько белых искр. «Подумаешь — искры!» Рейстлин создал проверенный щит, однако искры легко прошли через него… Маджере не смог увернуться — белый беспощадный в своей святости огонь опалил мантию, вгрызся в тело. Рейстлин не хотел кричать — позориться перед этим идиотом Вигардом, перед Айгером, который верил в него… Прикусил губу до крови, из последних сил сплёл чары — самоисцеление вышло почти таким же болезненным, как ранение. Рейстлину казалось, он потратил на всё это вечность… Но когда раны перестали жечь, отдавая лишь глухой болью, и Рейстлин поднял голову, оглядываясь, то увидел, что бой продолжается, а на его неудачу никто не обратил внимания — и у Айгера, и у Вигарда хватало своих забот. Но главное — тот белый маг, который посмел ранить его неизвестной атакой, лежал полумёртвый. Видимо, потратил слишком много сил. — Слабак, — выдохнул Рейстлин, опустившись рядом с умирающим и положив ладонь ему на грудь. Старик закричал — Рейстлин испепелял его сердце. Маджере не собирался даровать ему лёгкую смерть — не заслужил. Закончив с этим магом, Рейстлин вступил в бой с чародеем, который, отбившись от Вигарда, попытался прорваться в зал к Паладайну и помешать госпоже. Маджере, движимый болью и желанием доказать своё могущество, накинулся на белого мага — мужчину средних лет с лысой головой, покрытой татуировками, — неистово, отчаянно. Чары Рейстлина буквально разорвали противника на куски — быстро, грязно, омерзительно. Рейстлин едва успел очистить лицо от чужой крови, залившей глаза, когда по храму пронёсся жуткий крик и всё пространство заполнил свет — сначала белый, затем алый. Маджере прикрыл глаза рукой — слишком уж слепило. Услышал странный звук — то ли смех, то ли плач. Отвёл руку от лица, но ничего не увидел: помещение уже залила тьма — непроглядная, будто густая. Казалось — само время застыло, поражённое победой Такхизис над белым богом. «Ведь это победа? Иначе быть не может…» Маджере попытался призвать свет на ладонь, но ничего не вышло — мрак будто поглотил его дар, оторвал от магии. Да и от других людей — казалось, там за чёрной завесой вовсе никого нет. «Позвать Айгера? Нет. Это будет выглядеть глупо, точно я мальчишка, испугавшийся темноты». Вынужденно остановленный, замерший во мраке, Рейстлин с особой силой ощутил боль, терзавшую тело, к горлу подступил мерзкий кашель. «Нет. Нет. Не сейчас». Но всё же закашлялся в кулак, надеясь, что Вигарда убил кто-то из белых магов и он не сможет никак прокомментировать эту слабость. Маджере вздохнул — хотелось воды, немного смочить горло, разодранное кашлем. Да и вообще — умыться бы. После битвы лицо и всё тело покрылось потом, грязью и ещё чем похуже. Волосы липли к шее. «Как же мешают! Может, подстричься налысо? Нет… тогда я стану ещё уродливее». Рейстлин не знал, сколько времени простоял так в темноте, не решаясь двигаться, ожидая, думая о суетном и глупом, чтобы не тревожиться из-за главного. Но наконец тьма начала рассеиваться, точно распадаться на части, истаивать… Первое — что увидел Рейстлин было висевшее посреди зала тело. Управляемое магией оно парило в воздухе, источая слабый аромат когда-то сильной магии — что-то травянистое с примесью отпылавшего костра. Маджере сделал шаг, краем глаза замечая Айгера, который тоже шёл к телу. Вигард лежал в стороне — возможно, и правда погиб. Такхизис материализовалась около тела Паладайна — чьего же ещё? — через мгновение. Указала на него рукой: — Вот всё, что осталось от белого бога, — её губы сложились в тонкую кривую усмешку. — Лишь пустая оболочка. Айгер первым преклонил колено: — Владычица, поздравляю вас с победой. Вы теперь единственная богиня. Рейстлин последовал примеру учителя, бросая взгляды на труп Паладайна, — он так и не смог рассмотреть лицо бога. — Единственная, — сладко протянула Такхизис, давая Айгеру, а затем — Маджере приложиться почтительным поцелуем к своей холодной тонкой руке. …с того момента и вплоть до дня, когда Крисания исчезла с костра, Рейстлин не сомневался: Паладайн мёртв.

I

В ночь перед приёмом Рейстлин проспал всего несколько часов. Странно, что вообще смог уснуть. Ему всё казалось: случившееся между ним и Крисанией — сладкая выдумка, один из его распаляющих снов. Особенно поразило Маджере то, что вторая встреча с Крисанией, этот нежный, медовый поцелуй, подобного которому он никогда не знал, взволновал его ничуть не меньше тех первых жестоких ласк. Рейстлин подшучивал над собой, укорял: мол, увлёкся нежностями, совсем с ума сошёл на старости лет… Но поспорить с истиной не мог. И отказаться от Крисании — тоже. «Раз она сама предлагает, просит, я не стану отворачиваться. Но потом… потом произойдёт неизбежное пресыщение, и всё закончится — я оставлю её без сожалений». Когда первые рассветные лучи прошлись по страницам, на которых Рейстлин без особых успехов пытался сложить новые магические формулы, он пообещал себе не думать о Крисании сегодня. Неуместно. Не нужно. Главное — провести празднество, достойное Такхизис, убедить её в своей преданности, а завтра… Да, о завтра сейчас лучше не помышлять. И призвав всё своё самообладание, Рейстлин приступил к последнему этапу подготовки — вызвал к себе Даламара с отчётом и попытался вникнуть в каждое его слово («Как это — клубники не будет? Я ведь велел вырастить её на магических полях, которые возделывают для наместников и их приближённых? Забыл?! Тёмная госпожа обожает клубнику — разве можно не знать об этом?» — сам поразился искренности своего возмущения). Ближе к вечеру, Рейстлин, вдоволь накричавшись на Даламара и проконтролировав всё до мельчайших деталей, в которые вообще-то не собирался вникать («На столах для наместников должны быть чёрные скатерти с алым узором по краям, а не наоборот! Почему меня окружают идиоты?!»), провёл немного времени в купальне, остудившись прохладной водой, надел чистую чёрную мантию с неизменным серебряным кантом — в качестве парадного украшения пристегнул к груди брошь в виде небольшого дракона из белого золота и, конечно, надел на палец перстень с рубином — давний дар Такхизис. Кинул короткий взгляд на себя в зеркало, чего уже давно не делал — да и что зеркала могли показать ему? Подтвердить истину о его уродстве? Вот и сейчас… Слишком худой — жёсткие, заострённые черты лица, которые ни у кого не должны были вызывать нежных мыслей. Весь седой, точно старик (хотя в его сорок один это смотрелось не столь ужасно, как в двадцать). Но хуже всего, конечно, неестественно жёлтая, золотистая кожа и глаза того же цвета со зрачками в виде песочных часов — облик демона, не человека. «И она хотела… хочет моих поцелуев! Безумие». Рейстлин поспешно отвернулся, велел себе сосредоточиться на главной задаче. Как раз начали прибывать гости — наместники и их приближённые с жёнами или избранными любовницами. Такхизис запрещала приводить на празднества шлюх, хотя не была против того, чтобы в обслуге вечера были красивые девушки и юноши. Но приглашённым полагалось лишь смотреть на них, не трогать. Рейстлина это радовало — не хватало ещё разводить грязь в его доме. И без того приходилось принимать весь сброд… Дейвин появился одним из первых — мощный, довольный собой. Его широкие плечи и выпирающее брюхо обтягивала роскошная ало-золотая мантия с вышитыми по краю драконами, — рядом с ним была красивая светловолосая эльфийка в платье, похожем на пылающий костёр: открытая спина, а спереди — большой вырез, едва скрывающий грудь, но полностью закрытые рукава и юбка длиной до пола. Сдержанность, только подчёркивающая развратность образа. Рейстлин скользнул по ней взглядом лишь раз — пустышка. Дейвин же протянул Маджере руку, рассмеялся — чересчур дружелюбно: — Рад тебя видеть, Маджере. Совсем ты про нас забыл. — Дела, — лаконично отозвался Рейстлин, краем глаза наблюдая, как Даламар перекидывается приветствиями с несколькими людьми, эльфами и демонами, составлявшими свиту Дейвина. — Конечно! Организовать достойное празднество в честь госпожи — нелёгкая задача, сам знаю, — тут же подхватил Дейвин, следуя за Рейстлином по коридору к огромному пиршественному залу, располагавшемуся на первом этаже башни и обычно закрытому на засов и забытому. — Ты достойно справился в прошлый раз, — заметил Рейстлин, чтобы что-нибудь сказать. Эльфийка прилипла к локтю Дейвина так, будто стремилась слиться с ним. «Её он тоже чем-то опоил?» — брезгливо подумал Маджере, вспоминая о тех жрицах, которых Дейвин превращал в послушных рабынь. — Благодарю-благодарю, — отозвался Дейвин, потом понизил голос. — Знаешь, Маджере, а я ведь ищу для тебя чистенькую жрицу в качестве подарка. Скажу тебе честно: они стали такой редкостью, но мои люди умелые — обязательно найдут. Сейчас вот ищем ту девицу, что исчезла с твоего костра… Крисания Таринская, кажется. Дейвин подмигнул Маджере. Рейстлин силой подавил приступ беспокойства, холодной паники — стоило только подумать, что этот урод может найти Крисанию, что она окажется в его власти… «Надо будет ещё раз проверить чары, наложенные на украшения Крисании. Лучше бы ей вообще не выходить из гостиничной комнаты… или и вовсе поселиться у меня». — Буду ждать новостей, — откликнулся Рейстлин с фальшивой ухмылкой. Дейвин был в числе тех, кому полагалось особое место — он удостоился чести сидеть за небольшим столом, приготовленным для Такхизис. Этот стол всегда, на любом приёме, ставился и сервировался строго по её указаниям — вдалеке от остальных гостей, на возвышении, чтобы владычица могла взирать на своих наместников сверху вниз. Скатерть — особая, алая, из дорогого атласа. Тарелки — фарфоровые чёрные, без позолоты и любых узоров, кубки — из бордового стекла… И ещё множество мелочей, которые Рейстлин зачем-то помнил — вот оно проклятье слишком хорошей памяти и слишком долгой службы, — он кивнул Дейвину на его место и снова вышел к дверям замка, чтобы встретить тех, кто был этого достоин. Рейстлин увидел, как в замок вошла наместница Элия в облегающем платье цвета ночи — с того дня, когда она в качестве свидетеля сопровождала Маджере в замок Нейвута, он не говорил с ней. Сейчас Элия — высокая, статная, с пышной грудью, гипнотическими синими глазами и явно магически увеличенными пухлыми губами — подошла к Рейстлину, маняще покачивая бёдрами. Когда они обменялись подобающими случаю приветствиями, Элия спросила: — Проводишь меня, наместник Маджере? Она протянула ему нежную, мягкую, не знавшую тяжёлой работы руку — Элия была из тех магов, которые предпочитают не портить тела колдовством, — Рейстлин предложил ей свой локоть. Повода грубить не было, но близость Элии, пахнувшей удушливо-сладко, вызывала раздражение. Странно, что Элия тоже сидела за одним столом с Такхизис. Совершенно ясно, почему там должен был находиться сам Маджере, насчёт Дейвина тоже вопросов не имелось — пусть он и вызывал отвращение, однако Рейстлин не мог не признать умение Дейвина оказываться полезным для Такхизис, — но Элия? Она лишь недавно стала наместницей. Или это что-то вроде женской солидарности? Но тогда почему не пригласить Ленору — колдунью под пятьдесят, с обезображенным после схватки с демоном лицом? Ленора служила Такхизис куда дольше… — Ты так молчалив, наместник Маджере, — пропела Элия, которая рассказывала Рейстлину о какой-то ерунде — почему она выбрала для торжества чёрное платье, а не синее, хотя «синий так идёт к моим глазам». — Мне часто это говорят, — отозвался Рейстлин, чтобы сказать хоть что-то, а не просившееся на язык: «Помолчи. Утомила». Элия засмеялась столь звонко, будто он очень удачно пошутил. Рейстлин одарил её скептическим взглядом, оставил за столом рядом с Дейвином — эльфийке пришлось отлипнуть от него и отправиться за стол для гостей помельче рангом, — и отошёл к одной из колонн. Прислонился спиной к чёрной мраморной тверди и осмотрел собравшихся: наместники, их разукрашенные, обвешанные украшениями жёны или фаворитки, верные подручные — в основном люди, но были тут и эльфы, и гномы, и демоны. Они пили вино из позолоченных кубков, закидывали в свои жадные пасти лёгкие закуски — сыр, орехи, фрукты, какие-то крошечные бутерброды, названия которых Рейстлин не знал да и не хотел знать, — смеялись и бросали нетерпеливые, любопытные взгляды то на него, то на стол, где должна была восседать Такхизис. По залу, декорированному изображениями алых и чёрных драконов, лилась музыка — медленная, слегка томная, будто зовущая куда-то или намекающая на что-то. Горели сотни свечей, некоторые летали под потолком, чтобы дать больше света. «Такхизис понравится». Вдруг зал заволокла алая, с чёрными прожилками дымка — она окутала столы и блюда, накрыла гостей, превратив их в мутные силуэты. И вскоре посреди помещения появилась Такхизис, которая сегодня больше походила на драконицу, чем на человека — прекрасная девушка, но всё тело покрыто серебристой чешуёй. Губы Такхизис искривила надменная улыбка: — Как погляжу, все уже собрались. Приятно, что вы приветствуете свою владычицу. Рейстлин подошёл к Такхизис, слегка поклонился: — Вы оказали мне честь, госпожа. Она протянула ему руку для поцелуя — Рейстлин слегка приложился губами к холодной чешуе. — О, Маджере, ты можешь быть таким галантным, если захочешь, — усмехнулась Такхизис, элегантно отнимая руку. — Помнишь, как мы убили его? Небесный отец, Отец всего сущего… А оказался таким слабым. Рейстлин кивнул: — Вы были великолепны, госпожа. «Интересно, как вообще проходил ваш поединок с Паладайном? Жаль, мне не удалось посмотреть». — А как иначе? — Такхизис с помощью магии оторвалась от пола, взлетела так, чтобы смотреть на присутствовавших с высоты своего величия. — Мои наместники, мои верные слуги, сегодня мы снова празднуем победу над Паладайном и его сторонниками. Белый бог был слаб и глуп. Он уже ничего не мог дать миру, но мнил себя великим… Он скоро будет окончательно забыт — не сомневаюсь. В руках Такхизис оказался кубок с вином — она подняла его высоко, крикнула: — За победу! Все тут же поддержали тост богини. Рейстлин призвал свой кубок со стола, осушил его одним глотком, чувствуя на себе взгляд Такхизис. Она кивнула в его сторону. — По воле нашей госпожи объявляю о начале пира. Наслаждайтесь! — сказал Рейстлин, стараясь звучать с подходящей к этому моменту торжественностью. Такхизис, стукнувшись каблуками об пол, положила руку поверх его ладони, явно намекая на то, что он должен вести её к столу. Рейстлин послушался. «Итак, празднество началось… а, значит, до его конца осталось не так уж много времени». За их столом в основном говорили Дейвин и Элия. Они раздражающе многословно обсуждали собственные предпочтения в еде («Утка в меду мне не очень нравится, но вот телятина…», «К орехам лучше взять кусочек сыра — вон того, с синими прожилками»). «Пустоголовые». Такхизис, которая, по наблюдениям Рейстлина, ничего так и не съела, спросила, подперев голову ладонью и внимательно глядя на него: — А ты, что же, Маджере? Не хочешь поговорить о том, как хороша клубника в шоколаде? Дейвин и Элия тут же замолчали, переглянувшись. Рейстлин хмыкнул: — Если вы желаете обсудить это, госпожа, то я готов. Такхизис отрицательно покачала головой: — Нет. Я желаю танцевать. — Прекрасно. «Отвратительно». Рейстлин ненавидел танцевать, но, к сожалению, на приёмах Такхизис ему порой приходилось этим заниматься — чтобы не выглядеть идиотом, Маджере давным-давно разучил несколько танцев, которые предпочитала Тёмная госпожа, но с величайшим удовольствием бы вовсе никогда их не исполнял. И вот Такхизис улыбалась, ожидая, когда он станцует с ней — честь, которую она мало кому оказывала. Рейстлин встал из-за стола, подошёл к дирижёру — тучному, седеющему мужчине, сосредоточенному на своей задаче, — тихо дал указания. И зазвучала новая музыка — сначала едва слышная, отдающая напряжением, тайной… Рейстлин вернулся к Такхизис, галантно подал ей руку, выводя на середину зала. Владычица шла с гордо выпрямленной спиной — великолепная, непобедимая. Она была сейчас ростом с Рейстлина и казалась идеальным партнёром для магической дуэли, а не для танца. Музыка зазвучала громче, в ней слышались отголоски страсти, ненависти, боли. Настоящая драма разыгралась благодаря тонким напевам скрипки и томному звучанию фортепиано. По идее, это Рейстлину полагалось вести даму — Такхизис, но, на самом деле… Он чувствовал, как богиня управляет им, как заставляет то повернуться, то отступить на шаг, то приблизиться. Рейстлин остро ощущал собственную неловкость, непригодность для танцев. «Неужели нельзя было оказать такую честь кому-нибудь другому? Такхизис ведь знает, что от танца со мной удовольствия не получит». Но владычица сверлила его серьёзным взглядом и не прерывала танец. Когда музыка взвилась вверх, увлекая, призывая, приказывая, Рейстлин, как и полагалось, подхватил Такхизис за талию и приподнял над собой. Ощутил весь вес богини, выругался про себя, надеясь, что не уронит её и не опозорится окончательно. Такхизис вылетела из его рук, точно птица, прокрутилась в воздухе, добавляя в привычный рисунок танца, магию, а потом снова оказалась рядом. Рейстлин устал, а эти ухищрения Такхизис его и вовсе взбесили. Он считал шаги, прочерчивал в голове рисунок танца, опасаясь ошибки, а богиня ломала всё шутя, вела себя, как ей угодно. «Конечно! Имеет право…» Когда Такхизис взлетела в воздух, музыка достигла пика, залила зал мощным потоком, но теперь начала стихать. Такхизис притянула Рейстлина к себе, он попытался перехватить инициативу, но владычица усмехнулась: — Разве это не мой танец, Маджере? Выгнулась в его руках, подняв руки вверх — Рейстлину полагалось снова подхватить её за талию, но на этот раз застыть на месте, дожидаясь восхищённых зрительских аплодисментов. Проклиная всё на свете, Маджере довёл танец до конца. И, конечно, гости хлопали — что им ещё оставалось делать? Рейстлин направился к столу, где Элия встретила его восторженным возгласом: — Наместник Маджере, ты был великолепен! — потом внезапный кокетливый взгляд, деланная нежность в голосе. — А со мной потанцуешь? Рейстлин пожал плечами, удивляясь её вопросу. — Я не любитель танцев, Элия, так что пригласи кого-нибудь другого. Дейвин тут же подмигнул Элии… она кинула обиженный взгляд на Маджере и удалилась с новым спутником. Прекрасно. Такхизис, подошедшая к Рейстлину со спины, сказала вкрадчивым шёпотом, прямо Рейстлину в ухо: — Зря ты отказался, Маджере. Я попросила Элию уделить тебе особое внимание. Рейстлин обернулся, скривился: — Так вот, в чём причина её стремительного взлёта? Подкладываете её под своих фаворитов? Такхизис присела на стул, нахмурилась: — А ты дерзок, мальчик мой. Но я прощу тебя по случаю праздника, — дождавшись, когда Рейстлин сядет на своё место — напротив неё, она продолжила: — У Элии много магических талантов — она заслужила свой статус наместника, просто… она не умеет отказывать мне. — Никто не умеет, — ввернул Рейстлин, стараясь не думать о том счастливом времени, когда он наконец избавится от мерзкой необходимости льстить Такхизис. «Уже язык стёр от угодливости». Такхизис взглянула на него с ухмылкой: — Вообще-то Элия интересовалась тобой. Просто ты вечно такой угрюмый, недоступный, вот девочка и не решилась подойти. «Интересовалась? Странно». Затем ответил с очевидным сарказмом: — Вы так радеете о моём счастье, госпожа… но я, пожалуй, останусь угрюмым одиночкой. Такой образ мне идёт куда больше, не находите? Взгляд Такхизис был пристальным, изучающим, она будто хотела ответить ему в тон, сказать нечто важное, но в итоге лишь пожала плечами: — Твоё дело. Больше владычица не удостоила Рейстлина разговором. Он надеялся, что ничем не выдал себя, что ей неизвестно о его планах, о Крисании… «Если бы ей было известно, я бы уже лежал в камере — замученный и обескровленный». В молчании Рейстлин и Такхизис сидели за столом ещё пару часов — вокруг звучала музыка, гремели голоса, гости танцевали. Порой танцы прерывались выступлениями артистов, нанятых Даламаром — гимнастов, которые изгибались совершенно невероятным образом; певцов, чьи голоса радовали сладкозвучием; демонами, укротившими львов и забавлявшимися с ними, точно с котятами… Вот только владычицу, кажется, ничто не впечатляло — Рейстлин, порой кидавший на Такхизис быстрые взгляды, мог поклясться, что она пребывает где-то далеко, в своих мыслях, очень мало интересуясь происходящим. Наконец Даламар с молчаливого разрешения Рейстлина объявил: — А теперь наш последний подарок! И тут же под потолком начала клубиться тьма, всё разрастаясь, заполняя помещение. Вслед за этим из воздуха возникли две фигуры — белая мужская и алая женская. И если первая была согбенной, карикатурной — со слишком большой головой, огромной бородой и тощим, неказистым телом, то вторая пленяла идеальными изгибами, в ней чувствовались сила и красота. Зазвучала музыка — напряжённая, призывающая к битве — две фигуры столкнулись, но очевидно было, что белый старик обречён на поражение. Он сопротивлялся лишь немного, будто для вида. Рейстлин расслышал смешки некоторых гостей. «Идиоты». Битва длилась недолго, затем белый старик рассыпался искрами, исчез, а алая женщина обратилась в дракона — весьма реалистичного, хоть и скромных размеров. Дракон облетел зал по кругу — Рейстлин отметил, что Даламару удалось сделать весьма детализированную иллюзию: каждая чешуйка блестела в слабом отсвете свечей, и все они складывались в роскошные одежды, достойные владычицы. Звук слегка хлопающих по воздуху крыльев тоже был весьма убедителен. Наконец дракон тоже растворился, обратившись тысячей звёзд, которые рухнули вниз, заливая зал ало-золотым светом. «Да. Исполнено весьма недурно». Рейстлин поймал взгляд Такхизис. Она будто говорила: «Твой ученик неплохо постарался». Рейстлин едва заметно кивнул головой, принимая невысказанную похвалу. Затем богиня встала и направилась к середине зала. Оживлённые голоса, рокотавшие под сводами зала, разом замолкли. Такхизис обвела своих приближённых взглядом, полным торжества: — Проходят годы, а победа над Паладайном всё так же сладка. Празднуйте! Веселитесь! А я покину вас, — указала на Рейстлина кивком головы. — Наместник Маджере достойно принял меня сегодня — наградите его аплодисментами. Зал тут же взорвался овациями — абсолютно неискренними, раздражающими. Маджере знал: каждый наместник думал сейчас: «Я справился бы лучше». «Угодливые глупцы». И Такхизис исчезла, озарив то место, где она только что находилась всполохами ало-чёрного пламени. Сначала гости оставались на своих местах — замершие, сосредоточенные, ещё не верящие, что богиня оставила их веселиться без неё. Но потом до них стало доходить — Рейстлин прекрасно знал, что они все испытывают: облегчение. Присутствие Такхизис подавляло. Без неё даже дышалось легче. «Интересно, с богами всегда так? Когда я стану богом, будут ли ощущать все то же самое в моём присутствии?» Рейстлин размышлял над этим, лениво попивая вино — за весь вечер это был лишь второй кубок, так что Маджере не боялся захмелеть, — глядя на то, как Элия, которая до того вновь пыталась пригласить его на танец, жмётся к Дейвину. Очевидно, та эльфийка была забыта. «А Дейвин и Элия быстро спелись — может, продолжают обсуждать еду», — хмыкнул про себя Рейстлин, желая лишь одного: поскорее сбежать от этого пьяного сброда, от звуков музыки — слишком настойчивых, — от запаха чужих, чересчур сладких духов, мешавшегося с потом, с пряностями, с отдушкой кисловатого вина… Маджере вздохнул с облегчением — но не показал этого, — когда примерно через час гости стали расходиться. — Я устраиваю неофициальную часть — нам всем не повредит немного свободы, — подмигнул ему Дейвин, сидевший напротив и отправлявший в рот зелёные виноградины. — Придёшь, Маджере? — Нет, слишком много дел, — ответил Рейстлин и кивнул Дейвину в знак прощания. Тот не удивился, подал руку Элии — её маленькая ладонь казалась ещё меньше в огромной лапище Дейвина — и растворился в воздухе. Рейстлин тем временем подозвал к себе Даламара — по случаю торжества эльф был не в чёрном, как всегда, а в алом костюме. На Маджере он смотрел внимательно, явно ожидая выволочки. Но Рейстлин решил не быть слишком строгим к Даламару — тот много сил вложил в это торжество. — Всё было сносно, — сказал Рейстлин и слегка сжал плечо Даламара. Губы эльфа на мгновение сложились в довольную улыбку — от этого его лицо, изуродованное шрамом, стало ещё безобразнее. Даламар сказал тихо: — Я старался ради вас, шалафи. На это Рейстлин ничего не ответил — только кивнул и поспешил удалиться в свою комнату. Даламару полагалось покончить с последними формальностями, а Маджере пока мог побыть в одиночестве. «Да, одиночество — это прекрасно», — подумал Рейстлин, опускаясь на кровать прямо в одежде, закрывая глаза… Вдруг в его разум, клонившийся в сон, пришли в голову сладкие картины: теплая улыбка Крисании, её нежные слова: «Поцелуй меня», и то, как податлива и нежна она была, как хотела его… Возбуждение охватило Рейстлина стремительно, властно, смыло весь этот бесполезный день, это глупое, ненужное ему торжество. Но удовлетворять себя, думая о Крисании, сейчас казалось неправильным, гадким — Рейстлин и сам не мог объяснить охватившее его чувство. Будто то, что у него появилась надежда по-настоящему быть с Крисанией, мешало предаваться этой тайной, развратной слабости. «Магия должна помочь справиться с… этой реакцией тела», — подумал Рейстлин и попытался сплести заклинание. Одно. Другое. Попробовал — сработало с третьей попытки. Правда, последствия были отвратительные: всё тело пронзило холодом, а по темечку будто растеклось что-то липкое. «Гадость». Заснуть после такого было невозможно. Даже лёгкий винный хмель выветрился. Рейстлин переместился в кабинет, сел за стол, окинул взглядом стопку книг по истории Красного леса. «Раз заснуть не получится — поработаю… И больше никаких томных мыслей».

II

Рейстлин заснул уже под утро — на несколько часов. К счастью, спал без сновидений, но всё равно как-то тревожно. Очнувшись, разразился тяжёлым кашлем, точно подверг тело серьёзным нагрузкам. Скривился — собственная слабость вызывала глухое, привычное раздражение. Выпил отвар с корицей и заодно проверил запасы — пока снадобья хватало. От завтрака отказался, но велел поварам приготовить несколько любимых блюд Крисании — индейку в вишнёвом соусе, салат с морковью и сыром, медовое печенье. После Рейстлин ещё немного потерзал книги — сосредоточиться было сложнее, чем ночью, — нетерпеливо побродил по комнате, пытаясь понять, можно ли уже перенестись к Крисании и злясь на себя из-за того, что это так сильно его занимает. Наконец, когда утро плавно перетекло в полдень, Маджере, заправив выбившийся волос за ухо, переместился на постоялый двор в комнату Крисании. И только тогда вдруг понял с ошеломительной ясностью: следовало написать Крисании письмо и отправить его с Граксом. «Это ведь было самым логичным решением… Да что это со мной?!» Всё ещё злясь на себя за непозволительную глупость, Рейстлин огляделся — Крисании в комнате не было. «Прекрасно! Наверняка она отправилась по делам — может, к очередным страждущим. Ну конечно… с чего бы ей торопиться, ощущать нетерпение перед встречей? Проклятье! Я просто смешон…» Рейстлин хотел перенестись обратно в замок и в идеале вообще прислать письмо, в котором отменил бы встречу — это немного реабилитировало бы его в собственных глазах, но тут скрипнула дверь, и в комнату вошла Крисания. Она слегка запыхалась — наверное, из-за того, что поднималась по лестнице, — румянец окрасивший щёки, делал её ещё очаровательнее. Волосы явно растрепал ветер — забавная картина. На простом сером платье Рейстлин заметил пару пятен — неудивительно, на улицах полно грязи. К груди Крисания бережно прижимала несколько свёртков. «Такая… милая». — Здравствуй, — сказал Рейстлин, немного смущённый собственной реакцией на неё. Злость, желание уйти, необходимость не выглядеть столь увлечённым забылись, словно растворились в воздухе. Крисания вздрогнула — видимо, пребывала в своих мыслях. Улыбнулась немного смущённо: — О, Рейстлин… ты уже здесь? — Как видишь, — кивнул на свёртки. — Купила что-то для своих страждущих? Крисания помотала головой: — Нет. Это для нас. Я ведь звала тебя на чай. Что-то тёплое, нежное коснулось сердца Рейстлина — она наверняка заработала эти деньги тяжёлым трудом, а потратила их на угощения к чаю для него… для них. Рейстлин и не думал, что Крисания решит внести свою лепту, воспринял её приглашение на чай как формальность — намёк на будущую встречу, которая, конечно, пройдёт у него. Теперь отвернулся на секунду, боясь выдать своё умиление и растерянность. Собравшись с мыслями, вновь посмотрел на Крисанию: — Ты не против, если мы отпразднуем твой день рождения у меня? Всё же в башне уютнее, а твоё угощение возьмём с собой… — добавил, чтобы не звучать слишком искренне. — Надеюсь, эти яства поразят меня в самое сердце. Крисания улыбнулась: — Ты хотел сказать: «в желудок»? Рейстлин приподнял бровь: — Учишься острить, жрица? Крисания пожала плечами, потом сказала, отводя взгляд: — Хорошо, давай побудем у тебя. Но мне нужно несколько минут, чтобы… — махнула рукой. — Ну в общем перенесись первым, — она вложила в его руки свёртки. — А я потом коснусь кольца. «Какая забавная командирша», — подумал Рейстлин, но не стал её смущать. Переместился в башню, понимая, что Крисания явно хочет прихорошиться: «Это так… по-девичьи. И так странно… она стремится выглядеть лучше для меня. Неужели правда не понимает, что всегда прекрасна?». Пока Крисания собиралась, Рейстлин успел распаковать свёртки — немного сыра, песочное печенье, горсть орехов и маленькая банка малинового варенья. «Надеюсь, всё это обошлось ей не слишком дорого», — подумал Рейстлин, разложив угощение от Крисании по тарелкам и поставив рядом с теми блюдами, которые уже стояли на столе. Он также налил вино в золотистые кубки, которые использовал впервые, а затем засомневался: «Может, поспешил?» Стал мерить шагами кабинет, периодически останавливаясь, чтобы поправить скатерть — он приказал постелить белую хрустящую от чистоты — или чтобы переменить местоположение тарелок, или чтобы сделать глоток из кубка… — Нет. Не стоит пить раньше, чем она придёт. Ещё подумает, что я… Сколько Крисании не было? Наверное, вечность. И вот наконец Рейстлин почувствовал — она звала его, хотела переместиться. Он легко направил её в свой кабинет, готовясь ввернуть ироничное замечание насчёт её долгих сборов. Но когда Крисания возникла перед ним из воздуха, Рейстлин смог только тяжело сглотнуть, потому что она… Длинное алое платье из дорогого атласа облегало фигуру Крисании, подчёркивая её хрупкость, вырез спереди — не вызывающий, но больше того, что обычно был на её платьях — делал акцент на аккуратной груди. Кулон с лунным камнем будто намекал на что-то… Её волосы были хорошо расчёсаны, но не убраны в причёску — свободно струились по плечам и спине Крисании, делая её ещё прекраснее. Губы Крисании показались Рейстлину чуть более красноватыми, чем обычно — неужели накрасила? «Я всегда знал, что ей необходимы дорогие платья. Княжеская кровь, аристократическая красота…» Рейстлин стоял и смотрел на неё, впитывал в себя этот манящий, соблазнительный образ и… молчал. Не сразу, но заметил во взгляде Крисании ожидание — она хотела от него какой-то реакции. «Ведь она это для меня. Для меня!» Однако Рейстлин — что редко с ним случалось в целом, но в присутствии Крисании определённо чаще, чем хотелось бы — не знал, что сказать. «Правду? Если я начну рассыпаться в комплиментах, то буду выглядеть, как полный идиот. Я и без того пялился на неё непозволительно долго. А если обойтись сухим «хорошо выглядишь», она только обидится — надумает чего-нибудь. Нет. Лучше уж промолчать. Она… должна и сама всё понять». Поэтому Рейстлин сказал только: — А я уж полагал, что ты передумала отмечать день рождения в компании чёрного мага, — и жестом пригласил Крисанию к столу. Тень разочарования, обиды скользнула по лицу Крисании и исчезла — она собралась с силами, выпрямила спину, прошла к столу, точно настоящая королева. Присев, Крисания приняла из рук Рейстлина кубок с вином, заметила: — Обычно я не пью… такое. — Да, я тоже не любитель спиртного, — ответил Рейстлин, затем слегка улыбнулся ей, чувствуя за собой смутную вину. — Но за свои двадцать шесть всё же выпьешь? Крисания кивнула. Они выпили и принялись за еду — так сосредоточенно, серьёзно, будто исключительно ради трапезы и собрались. Рейстлин смотрел, как Крисания степенно режет маленькие кусочки индейки на ещё более мелкие части, как она обмакивает каждый кусочек в вишнёвом соусе, прежде чем отправить в рот. Её рот… легчайший слой краски, который она зачем-то нанесла, быстро стёрся, но губы всё равно были ярче обычного — их подкрасило вино. А теперь маленькая капелька тёмно-бордового соуса осталась на её верхней губе и ужасно мучила Рейстлина. Вспомнилось, как однажды он так же наблюдал за крошкой на её губе — тогда не мог даже подумать, не имел права, но сейчас… протянул руку и кончиком указательного пальца убрал соус, испарил его взглядом с собственной кожи. Потом взглянул на Крисанию — её щёки слегка покраснели, она явно растерялась. «Дразнить её, конечно, преступно… И всё же… удержаться сложно, особенно теперь. Сейчас». Возможно, Рейстлин придумал бы ещё что-то, весь её вид — соблазнительно-роскошный, немного смущённый — подталкивал к этому, но Крисания вдруг спросила: — Так… как прошёл ваш приём вчера? Воспоминание о навязанном ему празднестве убило сладостный момент. Рейстлин откинулся на спинку стула, произнёс едко: — А что, хочешь знать — пили ли мы кровь младенцев? Крисания перестала есть, посмотрела на него спокойно, серьёзно — истинная жрица этого треклятого белого бога, даже в таком наряде. — Нет. Просто тебе не хотелось организовывать это торжество — вот я и спросила, как всё вышло в итоге. Но если не хочешь, то не отвечай. Понимая, что задел её, Рейстлин сменил тон. «Я ведь не хочу обижать её, почему так выходит?» — На самом деле, никаких кровавых жертвоприношений не было. Только много еды и алкоголя, выступления артистов, найденных Даламаром, танцы… Крисания чуть подалась вперёд, спросила заинтересованно: — Танцы? Ты… тоже танцевал? Рейстлин взял в руку свой кубок с вином, сделал глоток, хотя вроде не собирался: — Один раз. С Такхизис. Я вообще… ненавижу танцы, но тут нельзя было отказаться. — Танцевать с богиней… — пробормотала Крисания, явно поражённая. Рейстлин поморщился и сказал честно, глядя в свой бокал: — Это абсолютно отвратительно. Чувствуешь себя марионеткой в её руках. Потом всё же посмотрел на Крисанию — в её взгляде читалось понимание, сочувствие. Она сказала тихо, решительно: — Ты не можешь быть чьей-то марионеткой, Рейстлин. Никогда. «А ведь когда-то твердила, что всё — в руках её бога… Но эти слова… Такая вера! Что она со мной делает?» Рейстлин улыбнулся, ощущая неловкость от той откровенности, что протянулась между ними. Сделал ещё глоток вина, и Крисания последовала его примеру, ответив ему лёгкой улыбкой, — она будто пребывала в своих мыслях, будто решалась на что-то. Наконец сказала: — Рейстлин, раз у меня день рождения… могу я в качестве подарка получить ответ на вопрос? «В её вопросе ведь нет двойного дна? Она не ожидала, что я подарю что-то материальное?» — тайно взволновался Рейстлин, потому что этот вопрос подспудно тревожил его всё время. Маджере — вроде бы — был вполне уверен в том, что Крисания не захочет получить от него что-то в дар — украшения, которые он дал ей и которые она носила с таким изяществом, явно смущали её. И вообще Крисания всегда пыталась не остаться должной. Однако… «Вдруг я ошибся? Вдруг она ждала… браслет, например? К этому платью определённо подошёл бы браслет из белого золота с кроваво-красными рубинами. Или не украшение… книга? Может, всё-таки новый плащ? Но сейчас уже поздно». Видимо, Крисания уловила его внутреннюю борьбу, угадала её причину, потому что добавила поспешно: — Рейстлин, я не ждала от тебя подарка. Это было бы слишком… Он кивнул, не особо довольный собой. Прошёлся по её безупречной, затянутой в атлас фигуре цепким взглядом: «А где Крисания вообще взяла такое платье? Что если ей помог кто-то из страждущих — какой-нибудь молодой красавец с тугим кошельком? Она в своей невинности может и не разгадать его коварного замысла». От этих мыслей настроение испортилось, но спросить прямо Рейстлин не мог — ещё подумает, что он ревнует, не имея на то особых прав. Такая пошлость. — Крисания, ты… хотела о чём-то спросить? Она кивнула, прикусила губу, определённо размышляя, точно у неё был не один вопрос, а сотни. Или, может, она желала задать сложный, судьбоносный вопрос? «Что если она спросит о моих истинных мотивах в нашей миссии? Крисания умна — явно давно поняла, что мой интерес глубже, чем просто желание подольше пожить в процветающем мире. Но… что я ей отвечу? Придётся солгать, конечно. Она никогда не примет правды — будет верна своему богу, пока не удостоверится в его смерти или… если он всё же жив, то в его окончательном, бесповоротном поражении». Почти примерившись с неизбежностью той лжи, которая должна была слететь с его губ, чтобы вечер продолжился, чтобы Крисания осталась с ним во всех смыслах, Рейстлин подавился вином, когда наконец услышал её вопрос: — Скажи… ты считаешь меня… красивой? Закашлялся, но поднял ладонь, пресекая её попытку вскочить и помочь. «Надо же так опозориться. С Крисанией мне будто снова восемнадцать лет». Почему она вообще спрашивала о таком? Да ещё и ждала его ответа с внимательным, беспокойным напряжением, точно тут могли быть какие-то сомнения, второй вариант… — Конечно, — сухо сказал Рейстлин и поставив бокал на стол, указательным пальцем коснулся его прямой ножки. Он ждал ответа Крисании, но та почему-то молчала. «Она ждёт продолжения? Что это за приступ тщеславия?» Раздражение, подступившее так близко, ушло, когда Рейстлин снова взглянул на неё. Крисания… выглядела неуверенной. Его лаконичное «Конечно», очевидно, ни в чём её не убедило. Правой рукой она бессознательно терзала салфетку. «Крисания правда сомневается? Но почему? Как это вообще возможно? С её внешностью…» И всё же стоило немного подумать об этом, и ответ пришёл сам: Крисанию воспитали жрицы-наставницы. Они явно не отмечали её красоту — может, и вовсе считали лишним поводом для молитвы, полагая, что такая внешность жрицы вводит во грех. Рейстлин вспомнил вдруг её странный вопрос про любовницу. А потом — как Крисания назвала его красивым… И хотя для Маджере это звучало абсолютно безумно, но, кажется, Крисания всерьёз полагала, будто он пользуется популярностью у женщин, и она может этим самым несуществующим женщинам в чём-то проиграть. «Но ведь она знает, как я хочу её! Что же это такое?!» Чувствуя жгучую потребность успокоить Крисанию, которая совсем поникла, приуныла и делала вид, будто её очень занимает медовое печенье — она отломила крошечный кусочек, но так и не прожевала его, положила на край своей тарелки и сосредоточенно разглядывала, — Рейстлин, подавив вздох, встал со своего места и, подойдя к Крисании, обнял её со спины. Она вздрогнула — сначала оцепенела в его объятиях, но потом почти сразу расслабилась. Рейстлин же прошептал ей в ухо: — Я не встречал никого красивее тебя. Ещё в нашу первую встречу я… — голос дрогнул, стал более хриплым, напряжённым. — Думал о том, как ты красива. И потом каждый раз…я… Пальцы Рейстлина скользнули по её кулону — сначала он коснулся лишь нагревшегося от её кожи лунного камня, но затем его длинные пальцы устремились вниз. Он провёл по краю её декольте — медленно, наслаждаясь ощущением нежной кожи под подушечками. Рейстлин сомневался мгновение — вдруг она оттолкнёт? — но Крисания лишь вздохнула и выгнулась так, чтобы ему было удобнее дарить ей эти, в сущности невинные, но распаляющие, намекающие на большее ласки. То, как она откинула голову, как доверилась ему, пьянило гораздо сильнее вина. Рейстлин пальцами прошёлся по её нежной белой шее, затем осмелел и коснулся губами — нежно, почти целомудренно. Странно… у Рейстлина были женщины, имелся постельный опыт, ему полагалось чувствовать себя уверенным, всё знающим. Но он ни с одной женщиной не делал того, что сейчас — с Крисанией. Ни одна не демонстрировала такой податливости, такого желания принимать его ласки. И он смущался, восхищался, терял голову… Он чувствовал себя, как человек, который долгое время пил мутную воду глотками, пытаясь утолить жажду, и вдруг отыскал прекрасное чистое озеро и осмелился приникнуть к нему. Рейстлин осторожно огладил плечи Крисании, оставил несколько поцелуев на каждом. Затем маг потянул Крисанию за собой, присел на свой стул, а она оказалась у него на коленях. Крисания отвела взгляд, но не возражала, перехватила его ладонь — к изумлению Рейстлина, поцеловала: — У тебя удивительные руки. Пальцы такие… — Крисания тоже не привыкла говорить подобные комплименты, но в её словах слышалась приятная, головокружительная искренность. — Такие… будто созданные для магии, будто ничем другим ты не мог бы заниматься. — Мне всегда казалось, что они слишком тонкие, — вырвалось у Рейстлина. — Жаль, что ты не можешь увидеть себя моими глазами, Рейстлин, — тихо ответила она. Крисания прижалась к груди Рейстлина, а затем осторожно поцеловала каждый его палец — Рейстлин смотрел на это как завороженный. Он чувствовал: Крисания не позволяет себе задумываться сейчас, делает то, что ей хочется. Он и не предполагал, что она может быть такой. «Значит, ей нравятся мои пальцы…» — не смог сдержать ухмылку, представив, как мог бы использовать это знание. Крисания же взглянула на него с подозрением: — Почему ты так странно улыбаешься? Я… сделала что-то не так? — Потом объясню, — пообещал он, а затем они одновременно потянулись друг к другу за поцелуем и столкнулись носами. Крисания рассмеялась искренне, по-доброму, и Рейстлин, хотя сначала ощутил неловкость — надо же так сглупить! — последовал её примеру.

***

Сидеть у Рейстлина на коленях и целоваться было хоть и немного смущающе, но очень приятно. И всё же Крисания ощущала, что ему не совсем удобно, а затем он отстранился, прошептал какое-то заклинание, и так скривился, будто случилось нечто ужасное. Она не стала задавать вопросов — догадывалась, что это должно быть связано с мужским возбуждением, она была неопытной, но не глупой, — и предложила присесть на диван. Рейстлин не возражал — всё ещё нахмуренный после своих неприятных чар. Крисанию переполняли любопытство и вина… «Это ведь из-за меня он так?» Но в то же время Крисания была рада, что они сейчас ограничились поцелуями и лёгкими ласками — в какой-то момент она представила, как Рейстлин теряет контроль и грубо прижимает её к столу… Это было заманчиво, очень откровенно и обжигающе, но определённо чересчур для Крисании. Постепенно узнавая радости тела, Крисания не чувствовала в себе готовности сразу броситься в омут с головой. «И вдруг, если всё случится так скоро, то я потеряю его нежность?» Теперь же Крисания приняла не особо приличную, но удобную позу — ноги подтянула под себя, не думая о том, что помнёт платье, а локтем упёрлась о спинку дивана, поддерживая голову — и глядела на Рейстлина, который скопировал её положение тела. Просто смотреть на него, зная, что можно дотронуться, если захочется, тоже было очень приятно. — Как твоя спина? — спросил Рейстлин, и хотя голос его звучал спокойно, даже слишком сдержанно, Крисания знала: он беспокоится. И это согревало сердце, хотя при мысли о том, что он видел раны на её спине было немного не по себе: сейчас он не думал об этом, но позже может счесть её шрамы уродством — Рейстлин так чувствителен к телесной красоте. — Вроде неплохо. Почти не болит. — Покажешь? — Давай не сейчас, — попросила Крисания, опасаясь, что осмотр может привести к чему-то неконтролируемому. — Спасибо, что предложил помощь. Рейстлину, видимо, не понравился её ответ. Между бровей чётко обозначились морщинки: — Вот как… — произнёс задумчиво. — А ведь у тебя был ещё один вопрос, да? Ты сомневалась, прежде чем задала свой. «Заметил, значит». Крисания и правда сомневалась, прежде чем спросила. Сначала была мысль поинтересоваться, куда он всё же отлучался в тот день… день их объяснения. Но потом она решила: Рейстлин воспримет это как признак недоверия, возможно даже — попытку контроля. Не зря ведь ввернул сегодня несмешное замечание о кровавом жертвоприношении на их торжестве. «Но ведь не могу я соврать ему сейчас». Крисания вздохнула и созналась: — Я подумывала спросить, чем же ты всё-таки занимался в день, когда мы впервые… — сначала хотела пробормотать «ну ты понимаешь», но что-то жёсткое в его лице заставило её проявить твёрдость. — поцеловались. Рейстлин явно не ожидал подобной прямоты, но ответил с холодком — так, как и предполагала Крисания: — А что, подозреваешь меня в чём-то? Если у кого-то из твоих страждущих пропала корова, то, не сомневайся, это я её увёл. Крисания ответила резко: — Ты прекрасно знаешь, что для людей, которым я помогаю, собственная корова — это роскошь. Он смерил её холодным взглядом — да, то заклинание явно не пошло ему на пользу. И такая обида! Будто у Крисании не было повода для подозрений. «Не ты ли сам укорял меня в наивности!» Она сказала в тон Рейстлину: — Знаешь, не хочу тебя обижать — из-за этого и не спросила. Но ты действительно считаешь, что у меня нет причин сомневаться? Нет повода думать, будто ты мог исполнять какую-то мрачную службу для… тёмной богини? Крисания хотела сказать «для своей госпожи», но побоялась ещё больше его задеть. Однако… какие бы чувства она ни испытывала к Рейстлину сейчас, её возмущало то, чего он, хоть и не на прямую, но всё же требовал. То, чего Крисания дать не могла. — Или ты хочешь от меня абсолютной веры? Точно ты божество? Его лицо обратилось маской — золотая кожа будто засияла холодным блеском, глаза впились в Крисанию — безжалостно, точно он искал что-то и не находил, точно он… боялся? Наконец, видимо, немного успокоившись, Рейстлин, сказал: — Нет. Конечно, нет, — потом добавил отрывисто, точно нехотя. — Я засеивал поле пшеницей. С помощью магии. Для людей. Взгляд Маджере скользил по платью Крисании, которое смущало её своей откровенностью, но вместе с тем ощущалось очень приятно. Но мысли о платье — суетные, несвойственные ей — исчезли, когда Крисания услышала его ответ. «Засеивал пшеницей поле?! Помогал людям? И не хотел говорить мне? Но… почему?» Ответ нашёлся быстро — будто был начертан на его сосредоточенном, но уже не таком неприступном лице. «Рейстлин думал, что я всё припишу влиянию Паладайна…» И Крисания знала: совсем недавно она бы так и поступила. Но теперь, теперь… — Не ожидала, — честно призналась она. — Но это прекрасно, Рейстлин. Спасибо, что рассказал. Улыбнулась тепло, нежно, давая волю чувствам: пусть знает, что его поступок, не выставленный на показ, оберегаемый, тронул её сердце, что она не считает, будто его рукой кто-то руководил. Ни слова о Паладайне — раз Маджере так легче. «Но свободной волей тебя наделил именно Небесный Отец. Не Такхизис ведь сделала людям столь щедрый подарок — она не способна дарить жизнь, к тому же предпочитает иметь дело с запуганными, несчастными рабами». Рейстлин, кажется, немного смутился — отвёл взгляд, сказал нарочито грубо: — Это капля в море. Просто, чтобы поданные не пережрали друг друга. Потом внезапно сменил тему, всё же посмотрев на Крисанию: — Скажи… это платье… как тебе удалось его достать? — Платье? — удивлённо переспросила Крисания. Они говорили о столь значимых вещах, а он хотел обсудить её платье? Тут же вспомнилось, как она вчера обмолвилась о своём особом событии Марте — дочке фармацевта, которому за небольшую плату помогала смешивать лекарства. «Упитанный старичок с длинными усами — отец Марты Роберт Сауэл — сначала нанял Крисанию помыть полы в своей лавке, но она случайно выдала свои познания относительно лечебных отваров, чем очень заинтересовала Роберта. Он испытал Крисанию и остался очень доволен — предложил ей приходить по пятницам и помогать ему. В субботу Роберт отвозил большие партии лекарств в соседний городок Линхет — позволить себе такие отвары могли, конечно, только состоятельные жители. И разумеется, все они в той или иной мере служили наместнику Маджере, а через него — Такхизис. Крисания очень мучилась из-за того, что пошла на компромисс с совестью — изготавливать отвары для слуг Такхизис… почему-то компромисс давался проще, когда она называла их «слугами Рейстлина», но приходилось всё время говорить себе: сути это не меняло. Разве что… «Они тоже люди. И отвары самые безобидные — от головной боли, от бед с желудком…» Впрочем, Крисания всё равно собиралась отказаться от этой работы. Вот только Марта наверняка расстроится… Марте недавно исполнилось семнадцать — она была прелестной девушкой с карими глазами-вишнями и тёмно-русыми волосами, всегда заплетёнными на разный манер. Марта обожала всё «красивое» — платье, драгоценности, всевозможные штучки для волос и кожи. Крисания сочла бы её пустышкой, если бы Марта при этом не была так добра — особенно к животным. С Крисанией она познакомилась дней десять назад, когда принесла в лавку к отцу поранившего лапу котёнка. Роберт только всплеснул руками, нахмурился: — Опять ты тащишь сюда животину! Говорил же сотни раз — котам и собакам тут делать нечего! Но Марта не сомневалась в том, что среди снадобий отца найдётся то, которое поможет коту. И её трогательная вера не могла не впечатлить Крисанию — с того момента, как Крисания помогла Марте с тем самым котёнком (он теперь жил в доме Сауэлов и звался Счастливцем), Марта записала её в свои подруги. Правда, как и все в деревне, Марта не знала ни настоящего имени Крисании — та представлялась всем Леей в память о погибшей, — ни её истинного лица. Такой обман печалил Крисанию, но что поделать… И вчера Марта легко заметила, что Крисания задумчива. Жрица сначала сомневалась: стоит ли доверять Марте часть правды, но предстоящая встреча с Рейстлином так волновала, так будоражила с учётом всех новых обстоятельств… И Крисания призналась: — Завтра у меня встреча с кое-кем особенным. Это короткое признание привело Марту в бурный восторг — сначала она пыталась выведать детали «свидания», как она его называла (и Крисания искренне надеялась, что не краснеет каждый раз, услышав это слово… оно было такое странное и совершенно не подходило им с Маджере), потом, осознав, что большего от новой подруги не добьётся, списала всё на скромность «Леи» и начала выведывать, не может ли помочь чем-то? — У тебя ведь есть подходящее платье? — Марта скептически оглядела желтоватое платье Крисании, которое растянулось и выцвело от постоянной носки и периодических стирок. — Не уверена, — призналась Крисания, которая — что совершенно не шло избранной Паладайна! — и правда немного беспокоилась из-за того, какой обычной предстанет завтра перед Рейстлином. Так в жизни Крисании случились три часа примерок обширного гардероба Марты — у них был практически один размер. Более того, впервые во взрослом возрасте Крисания смотрела на своё отражение в огромном, охватывающем её целиком, зеркале. Крисании страшно и неловко становилось, когда она думала о том, сколько могло стоить такое зеркало. Эти деньги, конечно, можно было потратить на куда более благородные цели, чем удовлетворение капризов юной Марты (несмотря на ворчание по поводу бездомных животных, Роберт обожал дочь — единственный и бесценный подарок скончавшейся в родах жены). И всё же… Крисания солгала бы, если бы попыталась заявить, что совсем не получила удовольствия от лицезрения самой себя в прекрасных нарядах — атлас, шёлк, бархат… Крисания словно попала в параллельную реальность, где она выросла как княжеская дочка, не знавшая ни служения Паладайну, ни мира под властью Такхизис. От этого осознания в итоге стало больно. Нет. Не могло быть такой реальности. Не хотела она другой судьбы. Завершила примерку, хотя Марта всё открывала и открывала сундуки — для неё это было развлечение, повод повеселиться. «Милое дитя. Нужно попробовать обратить её мысли к Небесному Отцу. Но не сейчас, конечно, ни среди этой суетной роскоши», — подумала Крисания, намереваясь вовсе не выбирать наряд. Если Рейстлин будет разочарован её простым платьем… ну что же. Его право. Но Марта, услышав её решение, принялась уговаривать, а потом начала обижаться, буквально плакать: «Мы ведь так подружились с тобой, Лея! А ты не хочешь взять платье? Ну давай же — посмотри, как тебе идёт вот это синее с открытой спиной!» Крисания, конечно, отказалась от платья с открытой спиной — у иллюзии, созданной Рейстлином и поддерживаемой лунным камнем, была безупречная кожа, но у самой Крисании… К тому же такая откровенность! Что о ней подумает Маджере? И всё-таки Марту обижать не хотелось. Или… «Я слишком хочу его впечатлить. Поддаюсь худшему в себе». Но Крисания почти не чувствовала себя виноватой — это ведь на один день. И выбрала красное атласное, к которому душа лежала больше всего. Марта, правда, засомневалась: — Знаешь, ты в нём не так хороша, как в синем… Всё же красный больше идёт брюнеткам. Крисания не сдержалась — слегка улыбнулась своему секрету. Марта, не до конца довольная, но успокоившаяся, вручила Крисании заколки для волос с фальшивыми рубинами. — К такому платью хорошо будет собрать волосы наверх. И сегодня, когда Рейстлин так галантно удалился, дав ей время на сборы, Крисания действительно убрала волосы наверх — сложила из них пучок, но выпустила одну прядь у лица. Если она не ошибалась, то так порой делала одна из маминых подруг — в той другой жизни… Зеркала у Крисании, конечно, не было, поэтому оглядеть себя она не могла — надеялась, что заколола ровно. Ощупала осторожно причёску, платье, коснулась губ, которые с большим трудом и далеко не с первой попытки покрыла вручённой всё той же Мартой алой краской. И… ударив по стене ладонью, начала крушить созданную красоту. «Он подумает, что я выставляюсь, что я пустышка, что я… А Паладайн? Если он смотрит на меня прямо сейчас… Нет, нет. Это слишком. Я не могу». Уничтожила причёску, попыталась стереть краску с губ, затем поспешно переоделась в своё старое платье. Замерла. Как сложно… сложно… Ужасно хотелось увидеть восхищение на лице Рейстлина, хотелось услышать, что она красивая, особенная. «И это алое платье — такое красивое, сказочное…» Нет. Крисания не смогла устоять. Переоделась обратно, но причёску делать не стала — пусть будет так. Проще. Вроде бы». И вот теперь Рейстлин ждал ответа насчёт того, откуда она взяла своё нынешнее платье, с жадным вниманием. А ведь Крисания подумала — он же никак не отметил её новый наряд, когда увидел, — что ему не понравилось, что она, наверное, выглядит смешно. Правда, его слова о её красоте развеяли часть страхов… «Я не встречал никого красивее тебя. Ещё в нашу первую встречу я… думал о том, как ты красива. И потом каждый раз…я…» — Это платье мне одолжила одна девушка из деревни, — сказала Крисания, улыбаясь его словам, которые намеревалась навсегда сохранить в памяти. Рейстлин был так искренен, так касался её… Осмелев, Крисания спросила: — Тебе нравится? Рейстлин хмыкнул: — Даже слишком. Крисания ожидала, что Маджере снова поцелует её, но он не предпринял такой попытки, сказал: — Знаешь, у меня всё же есть подарок для тебя — нематериальный. Крисания взглянула на него заинтересовано, неосознанно подвинулась чуть ближе к нему. Рейстлин тем временем взмахнул рукой — ох уж, эти его длинные, точно вырезанные искусным скульптором пальцы, почему сегодня они особенно пленяли Крисанию? Из-за вина? Но она не размышляла об этом долго — комнату вдруг заволокло тёмно-синим туманом, а, когда он рассеялся, Крисания увидела вместо потолка ясное ночное небо. Взглянула на Рейстлина, но он лишь кивнул на это искусственное небо, явно предлагая ей смотреть дальше. И Крисания смотрела — с каждым мгновением всё более заворожённая, восхищённая… Потому что ночное небо сначала зажглось сотней звёзд, а затем эти звёзды сорвались со своих мест и закружились в причудливом танце. Потом звёзды вдруг посыпались вниз — на Крисанию, на Рейстлина. Она прижалась к нему и тут же смутилась своего жеста — понимала ведь, что его магия не причинит вреда. Но Рейстлин, пересевший так, чтобы было удобнее обнимать Крисанию со спины, лишь заключил её в кольцо своих рук. И теперь Крисания чувствовала его тепло, его запах, и от этого иллюзии, которые он создавал, становились ещё чудеснее. Долетая до них, звёзды таяли точно снежинки, но не оставляли после себя воды. А потом небо обернулось сочным зелёным лугом, на котором один за другим появились цветы — немного странные: фиолетовые, оранжевые, розовые. Некоторые Крисания могла опознать, но другие никогда не видела. — А что за цветы такие диковинные? — поинтересовалась она, указывая на только что распустившийся огромный золотистый цветок со слишком ровными лепестками-треугольниками. Рейстлин пробормотал ей в шею: — Не знаю. Я сам их придумал. «Он смущён?» — Тогда назовём его цветком Крисании, — предложила она, надеясь, что это прозвучало не слишком самовлюблённо, добавила, оправдываясь. — Это ведь мой день рождения… Ну то есть он был вчера, но… — Мне нравится «цветок Крисании», — сказал Рейстлин, прерывая её суетливые объяснения. Цветок тут же сорвался с неба и упал Крисании в руки, постепенно обретая физическую форму, плоть. Она издала вскрик удивления, когда поняла, что цветок больше не был иллюзией. Повернулась к Рейстлину: — Спасибо. Спасибо за всё, Рейстлин… И в его взгляде ей почудилось что-то такое нежное, рвущее душу на части, что Крисания сама потянулась к нему за поцелуем, а он ответил — с готовностью, но без лишнего напора. Идеально. Это был танец. Это было счастье, играющее на их губах, передающееся от одного — к другому. И обратно. И вновь. Рейстлин гладил её спину, плечи, затем осторожно опустив на диван (судя по всему, только что увеличившийся благодаря магии), стал целовать её шею, ключицы так, будто намеревался запомнить губами её всю, будто она была драгоценностью — кем-то невероятно важным, дорогим, желанным. И Крисания чувствовала к нему то же самое. А, может, — намного большее… Да наверняка большее, ведь не мог же Рейстлин в действительности… полюбить её, а она… она любила. Это осознание пронзило Крисанию, гладившую его лицо, касавшуюся его шеи, выгибавшуюся навстречу его губам — Рейстлин всё кружил по линии её декольте, то ли нарочито медля и распаляя её, то ли не решаясь снять платье. А Крисания… Крисания позволила бы всё сейчас, потому что… «Как я могла так ошибаться? Как могла подумать, что дело лишь в похоти? Испугаться… Нет. Это зов не только тела, но и души… Моей души! Ведь Рейстлин нужен мне весь, давно нужен. Лишь с ним так спокойно, так тепло… Идеально. О, Небесный Отец, я люблю его! Люблю! И любовь эта столь велика, столь прекрасна, что она лишь укрепляет любовь к тебе… О, какая же я глупая! Почему не поняла раньше?» Не встречая сопротивления, Рейстлин всё же попытался обнажить её грудь. Крисания подумала: «Нет, так не получится… Нужно мне подняться, снять платье…». Заметив её движение, он отпрянул, спросил хрипло, напряжённо: — Ты… против, да? Я… должен был спросить… Крисания не успела ответить: «Нет, я не против. Только хочу, чтобы тебе было удобнее». Взгляд Рейстлина вдруг стал куда менее затуманенным, между бровей обозначилась морщинка. — Я… — начала Крисания, но дослушивать её было некому. Рейстлин по непонятной для неё причине, мгновенно поднялся на ноги и… исчез. Крисания вспыхнула — схватилась за алеющие щёки. «Что это было? Почему он?» Тоже поспешила встать, оправить платье. «Он посчитал меня слишком распутной? Но…» Крисания, всё ещё опьянённая своим открытием, новым пониманием своих чувств — безбрежных, прекрасных, угодных богу, ведь любовь не может быть не угодна ему, — чувствовала себя ошеломленной, почти преданной. «Рейстлин исчез столь стремительно… вдруг…» Он появился, прежде чем Крисания придумала совершенно ужасное объяснение его поведению. Но, видимо, прочитал в её взгляде и обиду, и укор, и страх, что всё было лишь насмешкой, что он ради какого-то безумного, мрачного удовольствия, лишь играл с ней. Рейстлин привлёк её к себе быстро, порывисто, явно пытаясь не думать о том, насколько искренним вышло объятие. Держал крепко, долго, давая прийти в себя, успокоиться. Затем отстранился и, к удивлению Крисании, поднял вверх правую руку — она заметила, что рука эта была чем-то занята, — и она увидела, что в его ладонь вложен тот самый кинжал, добытый ими во время первого испытания. — Он… горит красным, — выдохнула Крисания, рассматривая светящееся алым лезвие. Губы Рейстлина сложились в хищную, пугающую улыбку. Сейчас он совсем не походил на того мужчину, который целовал Крисанию с такой нежностью, который спрашивал взволнованно, невольно выдавая свою уязвимость: «Ты… против, да?». Нет — сейчас в нём не было ни капли уязвимости, только желание заполучить своё, достигнуть цели. Но и в своей жестокой расчётливости он что-то будил в Крисании, и это было неправильно… однако, кажется, уже неизбежно. — Ты не представляешь, как сильно от кинжала разит магией, и как сильно эта магия пахнет, — сказал Рейстлин. — Я почувствовал, предположил, что дело в нём, и не прогадал. Даламар не должен был ничего почуять, поэтому я так быстро… Крисания слегка улыбнулась этому оправданию — произнося последнюю фразу, Рейстлин немного смягчился. — Думаешь, это знак того, что мы наконец сможем попасть в Красный лес? — спросила Крисания. Он кивнул: — Уверен, — затем пожал плечами. — Непонятно только, почему именно сейчас… Может, кинжалу требовалось определённое время, чтобы зарядиться энергетикой башни… Крисания ничего не сказала на это, лишь провела пальцем по изящной серебряной рукояти, украшенной сапфирами. В отличие от Рейстлина, она прекрасно знала ответ, но раскрывать его не собиралась. «Ещё не время», — подумала Крисания, не осознавая, что в этот момент на её губах играла лукавая, удивившая Рейстлина улыбка.

III

Рейстлин не ошибся — когда они на следующий день предприняли попытку войти в Красный лес, упрямые деревья наконец впустили их. Конечно, за проход пришлось уплатить кровью — и Крисания, и Рейстлин разрезали себе ладони тем самым кинжалом, лезвие которого до сих пор отсвечивало алым огнём. Но когда их кровь упала на ствол могучего красного дуба, то вдруг зашипела, точно впитываясь в кору, а между деревьями появилась арка — чёрно-золотистая. — Получилось, — взволнованно прошептала Крисания, всё больше убеждаясь в том, что именно её осознание любви к Рейстлину, понимание, что это чувство не может противоречить служению Паладайну, заставило кинжал светиться и открыло им путь. Рейстлин окинул её подозрительным взглядом, но ничего не спросил. Он, видимо, полагал, что Крисания приписывает их успех своим молитвам, предсказуемо не верил в это, однако предпочитал не спорить. Вместо этого Маджере на мгновение положил руку ей на плечо, будто говоря: «Всё будет хорошо. Я рядом». Улыбка скользнула по губам Крисании, когда она ощутила тепло его ладони. Она не сомневалась в успехе. Рейстлин же, прервав эту быструю немую ласку, направил посох в арку и произнёс несколько загадочных магических слов. Две чёрные стрелы вырвались из посоха, ворвались в лес и через некоторое время вернулись обратно. Маджере внимательно посмотрел на навершие посоха, ставшее чёрным, а затем вновь — серебристым. — Никаких скрытых ловушек, — задумчиво произнёс он. — Если бы были, то такие сильные чары точно выявили бы их… Но лес полон неупокоенных. — Неупокоенных? — переспросила Крисания. Она будто слышала что-то когда-то… но не от жриц. Может, от матери? От няни? И хотя она не помнила точно, о чём ей говорили, по позвоночнику всё равно прошла холодная дрожь. — Души людей, совершивших настолько ужасные преступления, что даже Такхизис не взяла их к себе в качестве слуг, — объяснил Рейстлин холодно. — Я помолюсь за них, — тихо ответила Крисания. — Какие бы ужасные поступки они ни совершили, Небесный Отец сможет наставить их на путь истинный. — Не трать силы на эту шваль, — грубо сказал Рейстлин. Он казался таким сердитым, почти злым… но почему? Крисания не стала с ним спорить, всё равно собиралась поступить по-своему. Может, кто-то из этих неупокоенных уже раскаялся, уже готов к перерождению и только ждёт благочестивой молитвы, способной отправить его туда, где сейчас находится Паладайн. Жестоко отказывать в таком утешении живой душе, пусть и самой грешной. «Или ты злишься, Рейстлин, потому что знаешь: когда Небесный Отец вернёт свою силу, я буду молить его за тебя — и неважно, что ты сам думаешь по этому поводу?» Крисания первой вложила свою ладонь в золотую руку Маджере. Он тотчас схватился за неё цепко — то ли хотел защитить, то ли присвоить себе. Крисании было немного больно от его жестокой хватки, но она не стала говорить ему об этом. Когда они сделали шаг и оказались под алыми кронами деревьев, Крисания практически сразу увидела неупокоенных — верхней половиной тела они походили на людей, только искорёженных, пригибающихся к земле, но ног у них не было — лишь сгустки насыщенного мрака, сливающегося с той алой тьмой, что царила в этом жутком лесу. На лица неупокоенных было страшно смотреть, хотя Крисания заставляла себя — они походили на маски со слишком большими, выпученными глазами и огромными ртами. Губы их кривились в злобных, хищных ухмылках, и они говорили, говорили… без конца. Крисания слышала отрывки их исповедей, полных мрака и чужой боли: — …он был такой маленький, надоедливый, лез везде — и я перестала его кормить… Хлеба в доме хватало, но я ни давала ему ни крошки, когда он тянул ко мне свои жалкие тонкие ручонки… — …они кричали так сладко, когда я убивал их — одна, другая, третья… Разряженные, улыбающиеся — они сами хотели, чтобы их кто-то взял грубо, жестоко, чтобы кто-то перерезал их белые шейки… — …глупая — она впустила меня переночевать, а я убил… убил их всех, и даже самого маленького, глупого мальчика. Такой нелепый… пытался спрятаться за кроватью, прижимал к груди деревянного солдатика… И ещё множество признаний — одно ужаснее другого, точно бесконечный поток людского коварства, лживости, безжалостности, самой худшей мерзости и бесчувственности. Каждое новое слово, услышанное Крисанией, давалось ей всё тяжелее. Руки давно заледенели, к глазам подступили слёзы — или она уже плакала? Не могла понять… Но Крисания не отступала от своего слова: молилась, надеясь, что хоть кто-то из неупокоенных раскаивается в своём злодеянии, а значит, может быть спасён. Рейстлин, всё так же шедший рядом и оберегающий их от прикосновений духов чарами, явно понимал, что она делает — хотя Крисания молилась про себя, не размыкая губ. Наконец не выдержал. Резко остановился, хотя перед ними стелилась ровная дорога, которая будто призывала идти прямо, только прямо. Обочины были густо закрыты деревьями, не давая магу и жрице шанса свернуть в сторону. — Я ведь сказал тебе не тратить силы на мерзость, что тут обитает, — сказал Рейстлин злобно, даже угрожающе. — А ты… готова заплакать! Что так жалко детоубийц и насильников?! Его тон возмутил Крисанию. Она любила его, любила всей душой, но… как он мог так говорить с ней! Как смел указывать, за кого ей молиться? — Оставь этот тон, Рейстлин, — она всё же вырвала руку из его ладони — подумала, что, возможно, останется синяк. Рейстлин сжимал её крепче и крепче, пока они шли, точно пытался доказать что-то. Он скользнул взглядом по её запястью — осознал, понял, но упрямо сжал губы и произнёс сухо, хоть и без прежней злобы: — Это отбросы, Крисания. Они не нуждаются в твоих молитвах, в твоём боге. Почему ты не понимаешь? Ты, что же — не слышишь с каким упоением они рассказывают о своих злодеяниях? Потом продолжил мягче, почти заботливо: — Давай я наложу заклятье, и ты вовсе не будешь их слышать. На мгновение, лишь на мгновение, Крисании захотелось поддаться — укутаться в его заботу, не продолжать ссору. «Ведь я люблю его, люблю… так почему же — не уступить?» Вдруг один из неупокоенных подошёл ближе, потянулся к Крисании, и ей показалось, что в его безумных глазах мелькнула тень надежды. Нет. Она не могла. Даже ради Рейстлина не могла. Тем более то, что он предлагал… Крисания вздрогнула, сказала жёстче, чем собиралась, опасаясь собственной слабости: — Нет. Я не собираюсь становиться глухой и слепой, только потому что тебе так удобно. Рейстлин хотел возразить, но она не дала ему заговорить: — Я не учу тебя, как читать заклинания, Рейстлин, а ты — не трогай мои молитвы. Мы не можем знать наверняка: вдруг неупокоенные заколдованы — обречены говорить о своих преступлениях в подобном тоне? Вдруг кто-то из них всё же сожалеет? И откуда тебе или даже мне знать, нуждаются ли они в свете Паладайна? Захочет ли Небесный Отец помочь кому-то из них? Так что я буду молиться, и ты мне не помешаешь. Ясно? С каждым словом Крисания всё сильнее проникалась сознанием своей правоты, необходимостью отстоять себя. Рейстлин и без того повлиял на её взгляды: жрица осознавала, что именно благодаря встрече с ним задумалась о свободной воле, приняла её наличие… И сейчас, когда Крисания так ясно ощущала глубокую любовь к Рейстлину, почти мучительную нежность, когда она могла — если бы он захотел, если бы решился — отдаться ему без сомнения, да сейчас, именно сейчас… она вдруг почувствовала, поняла, что должна защитить своё, давно усвоенное, дорогое — веру, которая могла немного изменить форму, однако сохраняла суть. «Я готова отдать ему всё, но не это… Не мои молитвы. Не мою связь с Паладайном и намерение спасти тех, кто желает быть спасённым. Рейстлин… не имеет права требовать этого. Ведь и моя любовь к нему — часть моей веры». Отстаивая себя, Крисания ещё не могла так ясно сформулировать, почему её возмутили слова Маджере. Она только чувствовала — осознание пришло позже, когда Рейстлин процедил: — Ясно, — добавил холодно. — Ну что же — не буду мешать тебе наслаждаться приятной компанией людоедов и серийных убийц. Рейстлин не удостоил её взглядом и быстро пошёл вперёд. Крисания почувствовала, как ослабевают защитные чары, которые он накладывал. Неупокоенные теперь могли подойти ближе — они тянули к ней руки, их искажённые рты оказывались совсем рядом с её лицом, они будто хотели оторвать от неё кусочек. И всё же Крисания шла вперёд. Молилась. Сначала тихо, затем всё громче — она увидела, что лица неупокоенных смягчались, когда они слышали её слова, что звериное выражение, застывшее в их глазах, будто истаивало. Отвратительные исповеди, которые продолжали слетать с их губ, стали тише. Тогда Крисания решилась — она запела. Сперва неуверенно — давно ей не доводилось петь молебны, не было случая, не находилось подходящей обстановки, но теперь… Теперь что-то светлое, тёплое, искреннее переполняло её сердце, и в каждое слово молебна Крисания вкладывала столько чистой и нежной силы, столько любви, что неупокоенные затихли, остановились, перестали нападать. И под тяжёлыми кронами деревьев будто стало светлее… Погрузившись в пение, отдавшись звуку собственного чистого, сильного голоса, Крисания не заметила, что сравнялась с Рейстлином. Довела молебен до конца и лишь тогда поняла, почему Маджере остановился — перед ними расстилалась водная гладь, переливающаяся неестественными оттенками розового и алого. Широкая речная полоса прорезала лес, разделила на две части. Рейстлин стоял на берегу и смотрел на неподвижную странную воду. Когда Крисания допела, то наконец взглянула ему в лицо — почувствовав её взгляд, он поспешно отвернулся. «Он ведь не мог не слышать моего пения. О чём он думал? Ему… понравился мой голос?» Крисания горько хмыкнула, думая о том, как строгая жрица в ней боролась с простой девушкой, которая отчаянно жаждала признания от того, кто был ей дорог. «Но Рейстлин оставил меня там, лишил магической защиты, не зная, что я смогу справиться. Он… не любит меня… Желает, считает красивой, может быть нежен и заботлив, но не любит…» — Наверняка в этих водах и скрыто испытание, — холодно сказал Рейстлин. — Я попробую обнаружить магию, может, найду какую-то подсказку. Ты тоже используй зелья. Он достал из кармана и кинул Крисании сумку с зельями, уменьшенную сегодня утром, а теперь вернувшуюся к истинному размеру. Крисания достала фиолетовое зелье «Обнаружения чар», и как он говорил ей вчера вечером — с того момента, как кинжал загорелся алым, все ласки были забыты, и они начали усиленно готовиться к прохождению испытания, сегодня утром собрались и отправились в Красный лес, — вылила немного жидкости себе на ладонь. После подошла ближе к воде и протянула ладонь над розовой гладью… Нет. Ничего. Судя по всему, Рейстлину тоже не удалось достичь успеха. Он шептал что-то, взмахивал посохом, который вновь и вновь загорался и тух… Бесполезно. Вода молчала, тщательно хранила свои секреты. — Кажется, нам придётся просто сделать шаг вперёд, — заметила Крисания. — А если попадём в ловушку, то опять споёшь? — язвительно поинтересовался Рейстлин. «До сих пор обижается! И на что?! Будто это я оставила его одного в гуще неупокоенных!» — Почему бы нет? — парировала Крисания, делая шаг вперёд. Вдруг Рейстлин схватил её за руку: — Стой. — Что, сейчас обеспокоился моей безопасностью? А когда бросил меня на тропе… — пока Крисания не произнесла этого вслух, даже не понимала, насколько задета. Слова прозвучали горько, отчаянно. Наверное, поэтому Рейстлин вдруг притянул её к себе, обнял крепко, властно, без нежности, но будто говоря: «Ты здесь. Ты моя». — Я оставил основное защитное заклинание — они бы тебя не тронули. И если бы… я бы вернулся… Крисания. — Я не хочу ссориться с тобой, — прошептала она в складки его мантии, вдыхая любимый успокоительный запах корицы и магии. Кажется, Рейстлин усмехнулся, поцеловал её в лоб: — Судя по всему, это неизбежно… упрямая жрица. Она слегка отодвинулась, посмотрела на него с улыбкой: — Маг-тиран. — Буду считать это комплиментом. — Ну кто бы сомневался. Закончив обмен остротами, они прильнули друг к другу в тёплом, но коротком поцелуе. Не время. Не место. И всё же Крисании стало гораздо спокойнее, и Рейстлину вроде бы — тоже. И после того, как Маджере безуспешно испробовал ещё несколько заклинаний, они вступили в розовые загадочные воды, снова держась за руки. Крисания тут же заметила, что на другом берегу в воздухе материализовался кинжал — точно такой, как тот, который был сейчас у них, под мантией Рейстлина. С серебряной рукоятью, украшенной сапфирами. Крисания хотела сказать об этом Рейстлину — вдруг он ещё не разглядел? — но вдруг почувствовала, как его ладонь покидает её пальцы, и услышала сначала приглушённый вскрик, а потом более явственный. «Что…» Ещё более жуткий крик. Лицо Рейстлина было искажено болью, он едва мог идти. — Рейстлин, Рейстлин… Он силился что-то сказать, царапал горло, точно пытался выбить из собственных связок, хоть один ясный, осмысленный звук, кроме крика боли. Но не мог… Не мог. «Не волноваться. Не паниковать. Действовать. Скорее. Скорее». Вода доставала лишь до колен, Крисания опустилась на корточки, попыталась разместить Рейстлина так, чтобы его голова лежала у неё на ногах. Пальцы отказывались слушаться, но Крисания смогла выхватить из сумки, которая теперь висела у неё на плече, зелья, снимающие боль. Начала вливать их в рот Рейстлина. Он всё ещё пытался заговорить, он вскрикивал раз за разом — мучительно, отчаянно. — Рейстлин, пожалуйста… — Крисания гладила его лицо, всматривалась в золотые глаза, пытаясь по ним прочитать ответ. Что случилось? Почему эта проклятая вода так подействовала на него, именно на него? «Зелья помогут. Сейчас они снимут боль. Рейстлин очнётся…» Вдруг Рейстлин дико, истошно закричал, потом закашлялся, забился в судорогах, хватаясь за Крисанию, молотя по воде, вцепляясь в собственные руки, горло, волосы — и… потерял сознание.